Сердце скульптора

Иннидис словно оказался в зачарованном мире. Вроде бы ничего не изменилось, но всё вокруг вдруг стало казаться безопасным и добрым. Зло было легко победимо, боль и горе исчезли, а его защищали сами боги. Он был знаком с таким состоянием — чувствовал его и тогда, с Эйнаном, в первые несколько месяцев после того, как они друг другу открылись. Теперь было то же самое. Иллюзия, сотканная из счастливой влюблённости, но как же хотелось задержаться в ней подольше! Должно быть, Реммиена уловила перемену в его настроении, а может, заметила блаженную улыбку, потому что время от времени поглядывала с непониманием. Он притворялся, что не видит её любопытных взглядов, и продолжал лепить. Недавно как раз закончил модель бюста — оставалось только отлить в бронзе, — и наконец приступил к статуе в полный рост. Каркас подготовил ещё дней десять назад, нужный слой глины на него нарастил и сформировал образ, а теперь начал прорабатывать детали и надеялся успеть как можно больше. Реммиена сидела перед ним в лёгком струящемся платье, с лирой в руках и, кажется, уже начала уставать. Иннидис отошёл от заготовки, ополоснул руки и предложил своей натурщице прогуляться, немного отдохнуть. Та с готовностью согласилась, добавив, что сидеть без движения ужасно утомительно. Они спустились в сад, побродили по дорожкам среди олив, персиков и кустов жимолости. Затем Реммиена остановилась, повернулась к нему и сладким голоском пропела: — В последнее время ты выглядишь рассеянным. Рассеянно счастливым, я бы сказала. Случилось что-нибудь хорошее? — Ты наблюдательна, — рассмеялся Иннидис. Она грациозно опустилась на ближайшую мраморную скамейку и посмотрела на него в ожидании. — Поделишься? Или это тайна? Не тайна, конечно… Но как ей сказать? Это для Вильдэрина она подруга детства Рэме, а для Иннидиса по-прежнему жена градоначальника Реммиена. И как говорить с ней открыто? Хотя намекнуть, пожалуй, можно. — Мне сложно ответить на твой вопрос, ведь это касается не только меня. Но знаешь, ты можешь спросить у Ви, моего, — он намеренно сделал паузу и чуть приподнял брови, — прислужника. — Вот как? — она заинтересованно прищурилась. — И что же, это он причина твоего счастливого вида? Иннидис только улыбнулся, и Реммиена, несомненно, всё поняла правильно. — Я предполагала, что такое может случиться, и это… прекрасно. Я рада, когда у хороших людей всё хорошо складывается. Хотя, конечно, и поражалась, как ему вообще удалось… — она запнулась и слегка нахмурилась. — Ты ведь уже знаешь, кем он был и где вырос? — Ты о царском дворце? Реммиена кивнула. — Так вот, я вечно удивлялась, как ему вообще удалось в том рассаднике мерзости вырасти и остаться… вот таким. — Впервые слышу, чтобы царский дворец называли подобным образом, — удивился Иннидис, всё-таки усевшись рядом с ней на скамью. — Значит, ты мало знаешь о царском дворце, — с милой усмешкой сказала Реммиена. — Среди разного рода сволочей сложно было оставаться хорошим человеком. Но некоторым как-то удавалось, и нашему с тобой другу в том числе. — И тебе. — Мне? О нет, я была мстительной мерзавкой, — рассмеялась Реммиена, и её нежный голос совсем не вязался со словами. — Если я делаю что-то хорошее для тех, кто мне дорог или симпатичен, это ещё не делает хорошим человеком меня саму. Но я и не притязаю. Мерзавкой выживать как-то проще, — она снова улыбнулась и смахнула с волос свалившуюся откуда-то сверху букашку. Иннидис не нашёлся с ответом. — А где он, кстати? — вдруг спросила она и заозиралась, будто ожидая, что Вильдэрин вот-вот выглянет из-за каких-нибудь кустов. — До завтрашнего дня у лицедеев из Сайхратхи. Они облюбовали старый амфитеатр. — О! И что же он у них делает? — Участвует в зрелищах. У него там целых три роли. Реммиена помолчала, призадумавшись, потом удовлетворенно кивнула. — Уверена, у него хорошо получается. Ты сам их видел, эти представления? — Разумеется. На прошлой неделе они с Ви как раз поехали к амфитеатру вместе. Иннидис начал потихоньку обучать его верховой езде, но пока что тот держался в седле не слишком уверенно и в одиночку на лошади не ездил, добирался до лицедеев пешком. Но в тот день они были вдвоём, и Жемчужинка, как всегда, послушно шла за Арзуром, а по миртовой роще даже удалось немного проехать рысью. В тот вечер посмотреть на зрелище пришло немало людей, но из вельмож были только Иннидис и ещё двое не самых знатных мужчин, с которыми он был поверхностно знаком. Вильдэрин играл старуху. С седыми волосами, в лохмотьях, при свете множества факелов и огней в каменных чашах он был очень убедителен, а надтреснутый голос нагонял жути. Жаль только, что Ви находился на арене амфитеатра всего пару минут, — до безобразия мало. Зато в рассветном представлении его роль была куда значимее. Там он изображал огненного демона, и Иннидис едва его узнавал. С лицом, покрытым красной и чёрной краской — потом он долго смывал с себя угольные разводы — Ви бешено вращался под яростный барабанный бой, высоко подпрыгивал и крутил в руках огненные шары на цепях. А потом, когда оскалился и заговорил не своим обычным голосом — мягким и певучим, — а рычащим, хриплым, визжащим, то действительно показался демоном. Иннидис им гордился. И хотя разбирал только отдельные слова — сайхратский он почти не знал, — Ви давно уже поведал ему все сюжеты, и происходящее на арене, было понятно. А историю про демона пересказал ещё и повторно, в ночь после вечернего представления, пока они ехали к живущей поблизости Хатхиши. Та редко ложилась спать раньше полуночи, вот они и напросились на ночлег, чтобы не оставаться у артистов, которые Иннидиса знать не знали, не искать места на постоялом дворе и не возвращаться домой, чтобы ещё до рассвета снова выдвинуться к амфитеатру. Хатхиши встретила их с удивлением и любопытством. — И кого из вас на этот раз одолело безумие, что вы заявились среди ночи? — буркнула она, а выслушав их сбивчивые объяснения, посмотрела внимательнее и фыркнула: — Ясно. Любовное безумие. Ночевать пойдёте в пристройку, ясно? Хатхиши ворчала, но Иннидис не сомневался, что она рада за них. Как сейчас и Реммиена, которая о чём-то задумалась, а потом вновь расплылась в улыбке. — Надо будет и мне посетить этот амфитеатр, посмотреть. Если приеду с Милладорином, то там и другие вельможи подтянутся. Многие захотят увидеться с градоначальником, а артистам польза. Значит, и Вильдэрину. В её словах был смысл, и Иннидис, само собой, не возражал. Однако пора было возвращаться к статуе, если они хотели сегодня ещё хоть что-нибудь успеть. Правда, тут же выяснилось, что Реммиена не больно-то хотела. Извинившись, сказала, что утомилась, да и другие дела ждут. Иннидис ещё пару встреч назад заметил, что ей надоело позировать. Пришлось отпустить. Не удерживать же влиятельную натурщицу силой. Зато Ви с удовольствием позировал ему до нескольких раз в неделю. Бывало, они проводили в мастерской весь день и даже ели, не выходя оттуда. Конечно, в такие дни они там не только работали. Порой, не желая сдерживаться, ласкали друг друга, а иногда просто разговаривали, а то и вовсе занимались забавной ерундой. Однажды Иннидис показал, как лепить из глины, и теперь Ви развлекался, делая из неё маленькие фигурки лошадей, собак, кроликов, а иной раз и людей. Они получались неказистыми и неуклюжими, как детские поделки, но большего Ви от себя не требовал и каждый раз бывал ими умилительно доволен. А значит, и Иннидис тоже. В другой раз они сидели рядом — Вильдэрин на клинии, а он возле, положив голову ему на колени и оттого не видя лица. Ви крутил в руках крошечного рыбака, сделанного Црахоци-Ар-Усуи, и рассказывал, что в его покоях во дворце, на бронзовой полочке у зеркала, стояли две статуэтки этого тэнджийского мастера. — Их я тоже часто вертел в пальцах, когда о чём-то задумывался, — признался он. — А потом забрал с собой вниз, в общую невольничью залу. Ну, когда переселился туда из своих покоев... то есть из покоев царского наложника. Он смешался, а Иннидис осторожно спросил: — Неужели царица после всего просто отправила тебя к остальным рабам? — Нет, она предлагала остаться в тех комнатах или даже подарить мне дом в столице, но я не захотел. — Почему? — Рэме сказала, потому что дурак, — усмехнулся Ви, и Иннидис скорее почувствовал его усмешку, чем услышал. — А на самом деле? — Так может, и на самом деле... дурак. Мне казалось, что, если я соглашусь, это будет значить, будто я доволен таким обменом, что это возмещает мою утрату, заменяет любовь, которую я потерял, и окупает боль... Что было вовсе не так. И мне казалось, это будет значить, что можно купить — нет, не меня самого, потому что меня-то как раз можно было и купить, и продать, и сколько угодно раз перепродать, — а то глубокое, что есть внутри, самую сердцевину, то средоточие меня, которое принадлежит только мне и… Не знаю, как объяснить… — И не надо. Мне кажется, я понял. Множество мелочей, которые Иннидис узнавал о своём юном возлюбленном, с каждым днём очаровывали и заставляли любить его всё сильнее. Не то чтобы в отдельных чертах, привычках или забавностях Вильдэрина было что-то по-настоящему особенное, но все вместе они делали особенным его самого. Проводив Реммиену, Иннидис ещё некоторое время посидел в саду. Потом наскоро перекусил, почитал у себя в покоях манускрипт «О деяниях славного Тааммиза», а после ужина в компании Аннаисы и её наставницы поехал прогуляться по городу. К тому времени уже стемнело, ушла удушающая жара, хотя свежего воздуха всё ещё не хватало. А ещё на этой прогулке не хватало Вильдэрина. Они уже не единожды выбирались на прогулку вместе, и хотя по улицам Ви ехал чуть позади, как полагается слуге и простолюдину, зато как только они оказывались в укромных уголках рощ или выезжали за город, то все условности отпадали. Иннидис не видел его со вчерашнего утра и уже успел соскучиться. Ви теперь оставался с артистами немного дольше прежнего: ему собирались дать ещё одну роль в вечернем представлении, важнее предыдущих, и он приходил к лицедеям её репетировать. Это был образ юноши, застрявшего в подземном мире и забывшего своё прошлое, а Унхурру, задавая ему загадки, помогал это прошлое вспомнить и вернуться обратно в мир людей. Ви тренировался произносить реплики при всяком удобном случае, даже дома, в покоях Иннидиса. Сидел на подушках на полу, скрестив стройные ноги, сосредоточенно глядел в пол и раз за разом повторял непонятные фразы на сайхратском. У Иннидиса мелькнула мысль поехать к лицедеям прямо сейчас, посмотреть вечернее зрелище, но он её отбросил. В сегодняшней истории Ви играл бессловесного призрака и появлялся на арене лишь мельком. К тому же если ехать, то сложно будет не остаться до рассвета. Вильдэрин, конечно, будет только рад, и они смогут вдоволь наговориться и налюбиться, но… Но нет. Потому что в этом случае их ждёт почти бессонная ночь, а Ви и без того удаётся выспаться в лучшем случае через раз. Пусть отдохнёт получше, а завтра к полудню вернётся от лицедеев, и они наконец встретятся. Быстрей бы только.

***

Вильдэрин вернулся задолго до полудня. Иннидис только-только проснулся и ещё не вылез из кровати, а сидел в ней, привалившись к резной деревянной спинке. В покои постучали, и он был уверен, что это Ортонар с каким-то вопросом, уже хотел крикнуть, чтобы приходил позднее. Не успел. Вздохнула, открываясь, дверь, тихо захлопнулась, и по передней комнате прошелестели шаги. Вслед за звуком в спальню ворвался Ви. Вместе с ним вплыл и запах этого его кофе — приятный, в отличие от самого напитка. Вильдэрин держал в руках поднос с несколькими сосудами, затем поставил на круглый столик у стены и, ничего не говоря, скользнул в руки Иннидиса, уже протянутые навстречу. Через тонкую тунику тело Ви ощущалось таким тёплым, близким, уютным, что хотелось замереть с ним в объятиях и не двигаться. Именно так Иннидис и поступил: закрыл глаза, прижал его к себе и втянул ноздрями пряный аромат, к которому сейчас примешивался тонкий, едва уловимый запах пота, но даже он был приятен. — Я ждал тебя позже, — наконец пробормотал Иннидис в шею Ви, — но очень рад, что ты пришёл раньше. — Я спешил, — ответил тот, устраивая голову на его плече и целуя сразу в висок и кончик уха. — Соскучился до безумия и обратно добирался почти бегом. — Мой безумный Ви! — тихо рассмеялся Иннидис и поцеловал вишнёвые губы, ласкающим движением приподнимая и норовя стянуть с него тунику. — Нет-нет, подожди! — с ответным смехом воскликнул Вильдэрин, высвобождаясь из объятий, и взял со стола поднос. — Сначала — вот. — Он подал его Иннидису. — Не зря же я старался. — Это ведь твой кофе? — Именно. — Мне дождаться, пока ты его выпьешь? — лукаво спросил Иннидис, перебирая в пальцах чёрные пряди. — Нет, ты, — ответил Ви и хитро на него глянул. — Когда-то ты обозвал его гадостью, а я обещал, что однажды ты распробуешь. Помнишь? Вот сейчас и проверим. — О нет! — закатил глаза Иннидис, но маленькую чашку, в которую Ви только что налил дымящийся чёрный напиток из узкого сосуда, взял. Из его рук он готов был принять вообще что угодно. Сделав же глоток, поморщился и вручил чашку обратно. — По-прежнему гадость. — Ну ладно, я так и думал, — пожал плечами Ви и протянул другую, напиток в которой был уже не чёрного, а тёмно-бежевого цвета. — Тогда вот так попробуй. Иннидис попробовал. Вкус оказался чудной, но его уже нельзя было назвать неприятным: в нём горечь смешивалась со сладостью, и угадывались привкусы молока, мёда и каких-то пряностей. Он даже допил всё до конца. — Это уже лучше, — признал Иннидис. — Ну вот! — обрадовался Ви, забирая опустевшую чашку. — Начало положено. А там уже и до чистого кофе недалеко. С этими словами он сам допил первую, недопитую порцию напитка, убрал поднос в сторону и потянулся к Иннидису. — Я люблю тебя, — прошептал он, как шептал всегда и не по одному разу. — А я тебя, — ответил Иннидис, привлекая его к себе. — И знаешь что, вкус этого твоего кофе мне гораздо больше нравится на твоих губах. И… теперь-то мне позволено снять с тебя тунику? — Теперь я и сам её для тебя сниму, — ответил Вильдэрин этим своим чарующим голосом. — И не только... И он сделал это, обнажив своё стройное меднокожее тело, а после стянул тунику и с Иннидиса. Его пальцы и губы проложили цепочку поцелуев от ключиц к паху, и наслаждение стало таким острым и в то же время тягучим, что Иннидис тихонько застонал. Позднее они переместились в переднюю комнату. Там Ви взялся за лиру и принялся наигрывать какую-то красивую мелодию. Иннидис пристроился рядом, слушая его и одновременно растирая в каменной ступке лазуритовую крошку, чтобы получить красящий порошок, а потом, когда понадобится, изготовить из него краску. Иногда они отвлекались от этих занятий на разговоры и поцелуи, а когда проголодались, Вильдэрин сходил на кухню за едой. Сначала Иннидис думал попросить об этом Чисиру, но Ви не захотел добавлять ей лишних хлопот, вот и принёс всё сам в два захода. Сначала поставил на столик с гнутыми ножками запечённую под апельсинами утку и овощи, потом ушёл и вернулся с вином, маслинами, медовыми орешками и отходящей уже шелковицей. Вообще-то Иннидису следовало бы спуститься обедать в гостиную, к Аннаисе и её наставнице, а Ви должен был поесть на кухне с прислугой, но это было не единственное негласное правило, которое они нарушили. Положение Вильдэрина в его доме теперь стало двусмысленным. Хотя все и всё уже давно понимали, однако он по-прежнему оставался здесь ещё и прислужником. Пусть с тех пор, как начал чаще бывать у артистов, уже меньше работал на конюшне или в саду, но всё ещё подготавливал глину, учил Аннаису танцам и позировал в мастерской. Как и раньше, Ви подчинялся распоряжениям Ортонара, получал жалованье и вынужден был согласовывать свои действия либо с управителем, либо с самим Иннидисом — и не как с близким человеком, а как с господином. Самого Ви, впрочем, это как будто совсем не задевало. Он силился понять беспокойство Иннидиса, но, похоже, понимал не вполне, ведь такое положение вещей для того, кто родился рабом, не было чем-то необычным. Некогда даже любимая женщина была ему госпожой и повелительницей. Но пройдёт год или два, Ви лучше освоится со свободной жизнью, увидит, как живут и общаются другие люди, и вот тогда наверняка ощутит, как сомнительна необходимость прислуживать собственному любовнику. Но пока что он воспринимал слова Иннидиса с лёгким недоумением. — Я тут подумал, — говорил Иннидис, — что ты мало отдыхаешь, дорогой мой. То лицедейство, то твоя работа здесь… Да и не слишком это удобно, если честно. Может, тебе больше не следует готовить глину? — И оставить моего талантливого скульптора без материала? — с шутливым возмущением ответил Ви, отодвигая опустевшую тарелку и делая большие глаза. — Раньше я сам справлялся, Орен мне только иногда помогал. — Но я хочу быть причастным к твоим творениям хотя бы немного. Если дело в оплате, то можешь мне за это не платить. — О боги, дело совсем не в оплате! — Иннидис даже разозлился на такое предположение. — Просто это как-то неправильно, что ты до сих пор мне прислуживаешь, и я не знаю, как нам с этим быть. — Почему? У нас ведь уже был подобный разговор, — нахмурился Вильдэрин. — И я сказал, что мне это безразлично. Я вовсе не чувствую себя униженным или сколь-нибудь уязвлённым. — Да, но я-то всё равно чувствую себя неловко, — признался Иннидис, поднимаясь с места и отходя к окну. Отсюда было видно, как Орен несёт в корзине свежую траву для кроликов. Ви приблизился к Иннидису сзади и обнял, положив острый подбородок ему на плечо. — Послушай, если тебе и правда так неловко, то давай я не буду твоим слугой. Сейчас там, у лицедеев, люди оставляют не так уж мало денег. Я даже почти накопил на лиру и шёлк. — Но ты ведь сам говорил, что они здесь ненадолго и осенью уедут. — Да, но зачем думать об этом заранее? Вот когда уедут, тогда и придумаем что-то ещё. — Поразительная беспечность. — Вовсе нет. Я ведь на самом деле много чего умею делать. Просто раньше об этом не задумывался, не было надобности. Но знаешь, я ведь могу учить танцам не только твою племянницу, и я могу учить кого-нибудь музыке. Или вообще переписывать рукописи. Где-нибудь в Тиртисе… У меня это всегда отлично получалось. Мне и самому всегда нравилось, как выходит, и в дворцовом книгохранилище меня хвалили. Но это потом… когда-нибудь потом я смогу этим заняться. А сейчас ведь и так всё хорошо. И я не буду твоим слугой, если тебя это так уж удручает. Я меньше всего хочу быть причиной твоих огорчений! — Он коснулся губами его шеи сзади, того чувствительного участка возле линии роста волос. — Но я продолжу учить госпожу Аннаису танцам… Вот Ветта, её наставница, она же не считается служанкой? Или другие её наставники? А учитель танцев, по сути, тот же наставник. И ещё я по-прежнему буду твоим натурщиком. Это ведь тоже не слуга? Ну а глина… Глину я буду готовить для тебя, потому что сам так хочу. Как твой друг, твой возлюбленный, поклонник твоего дара, в конце концов… И за это ты не будешь мне платить. А раз не будешь платить, значит, я не буду слугой, ведь так? А рабом я уже и так не являюсь. Это звучало разумно, и Иннидис даже подосадовал, что сам не додумался. Впрочем, он никогда не считал себя очень уж сообразительным. — И кто бы мог подумать, — пробормотал он с улыбкой, сжимая руку Ви в своих ладонях, — что мой спасёныш окажется таким умным. — Как-как ты меня назвал? — хохотнул Вильдэрин, и его участившееся дыхание приятно защекотало ухо. — Извини, случайно вырвалось. Я давно, ещё в самом начале мысленно называл тебя так — спасёныш. Когда тебя только привезли... Даже не знаю, почему сейчас вдруг вспомнилось. — Потому что это… мило? — промурлыкал Ви. — Получается, что даже в те дни, когда я был таким… мерзким… — Ты никогда для меня не был мерзким. — Я хотел сказать, что в то время ты мысленно мог называть меня несчастным уродцем, задохликом, доходягой... А называл так нежно — спасёныш. И это — мило. — Он разжал объятия и встал перед Иннидисом, ласкаючи запустил пальцы в его волосы, но во взгляде читалось беспокойство. — Мне ведь удалось тебя успокоить? Мы можем сделать так? Тебе не показалось это глупым? — Удалось. Можем. Правда, — с улыбкой подтвердил Иннидис, уже заметивший, что иной раз Вильдэрин начинал тревожиться совершенно неожиданно и не всегда по понятным причинам. — И тогда ты переселишься в гостевую комнату рядом со мной? Он уже как-то раз предлагал это, но Ви сказал, что не видит смысла: в своей каморке внизу уже и так почти не бывает, заходит только переодеться и привести волосы в порядок, так какой смысл переселяться? Но Иннидису всё равно казалось ненормальным, что дорогой ему человек вынужден ютиться даже не в комнатке для прислуги, а в бывшем чулане. — Хорошо, переселюсь. Если тебе так будет легче, то я тем более не против, — кивнул Ви, но повторил всё то же, что и в прошлый раз: — Но я всё равно почти не бываю у себя. Днём занят, а ночью либо с тобой, либо у артистов, так что нет разницы. А скоро буду проводить в амфитеатре ещё больше времени и... — Тут он отступил назад и ликующе воскликнул: — О! Я же тебе не сказал! Мне дадут сыграть новую роль уже на следующем представлении! Это через два дня. И начнут разучивать со мной ещё одну, представляешь? Я и мечтать не смел! Но теперь мне придётся ещё чаще и дольше репетировать. — Замечательная новость, Ви, — улыбнулся Иннидис, оглаживая его плечи. — Я рад, хотя одновременно огорчён. Теперь эти артисты будут любоваться тобой даже чаще меня. — Ты ревнуешь? — прищурившись, спросил Вильдэрин и замер в ожидании ответа. Долетевший из приоткрытого окна ветерок слегка пошевелил его волосы, и несколько тонких прядок упали ему на глаза. Иннидис их отодвинул, заправив за ухо, и Ви зажмурился от удовольствия. — Не ревную, просто буду скучать и… — Нет, ты ревнуешь, — настойчиво повторил Ви и, взмахнув ресницами, широко распахнул глаза. В них сияло совсем уж непонятное ликование. — Признайся. — В чём? — поддразнил его Иннидис. — Что ревнуешь. Скажи! — Если и так, почему это вызывает у тебя такой дикий восторг? — Меня никто и никогда не ревновал! — Ви расплылся в довольной улыбке. — А теперь ревнует мой зеленоглазый скульптор! Конечно же, я в полном восторге! — воскликнул он и, сверкнув бесстыдным взглядом, увлёк его вглубь комнаты, к стоящей у стены клинии. Порой Вильдэрин бывал ненасытным, что, впрочем, объяснялось его юностью. И всегда он был чутким и очень отзывчивым на ласки, что, видимо, объяснялось уже самой его сутью. За то время, что они уже провели вместе, на Иннидиса излилось столько нежности… Он даже не знал, что так бывает. Вильдэрин при каждой возможности касался его, с обожанием заглядывал в глаза и с трогательной открытостью говорил о своих мыслях и чувствах. Он и правда был настоящим чудом, и Иннидис до сих пор вздрагивал и холодел, вспоминая то своё «увозите!». Если бы он тогда не передумал и отдал умирающего невольника, Вильдэрина бы уже не было — ни рядом с ним, ни, скорее всего, вообще в мире живых. О том рабе, истерзанном и запуганном, всё ещё напоминали шрамы, особенно змеящийся по шее рубец. Перед Иннидисом Вильдэрин наконец-то перестал его стесняться и с готовностью подставлял под поцелуи, но снаружи, при других людях, всё ещё тщательно прикрывал волосами и купленным недавно широким латунным ожерельем. Не давали полностью забыть о прежнем Ви и его ночные кошмары. Иной раз он просыпался с криками и, отчаянно дрожа, вцеплялся в Иннидиса. Недавно снова вскочил среди ночи, трясясь и бормоча: «Они съели моё лицо, съели моё лицо...» Он плакал, всё ещё не до конца проснувшись, его руки шарили по лбу, носу и шее. Иннидис тогда прижал Ви к себе и долго успокаивал, приговаривая, что это просто сон, что с его лицом всё в порядке и оно прекрасно. Хорошо, что такие кошмары снились Ви не каждый день и вроде бы становились реже. Можно было надеяться, что однажды прекратятся вовсе. На ужин Иннидис всё-таки спустился в гостиную — нельзя совсем уж забывать о племяннице и правилах приличия, — а Ви, отзанимавшись с Аннаисой танцами, отправился есть на кухню. Не так давно он признался Иннидису, что в первое время побаивался, как бы другие слуги, узнав о его отношениях с господином, не перестали свободно с ним общаться. Ведь именно так когда-то случилось во дворце: стоило Вильдэрину стать наложником царицы, как многие его приятели либо отстранились, либо попытались искать выгоду. — Но здесь мои друзья остались друзьями, — радовался Ви. Оправившись от первого удивления, не особенно, впрочем, сильного, слуги теперь разве что избегали при Вильдэрине обсуждать господина, а в остальном общались по-прежнему. Иннидис и сам иногда видел их шутливые перепалки с Мори и то, как великан скручивал Ви в три погибели в дружеских потасовках. Аннаиса тоже очень скоро узнала об отношениях между дядей и своим учителем танцев, но молчала вплоть до сегодняшнего вечера. А тут вдруг, стоило Ветте отужинать и уйти, как она выдала: — Говорят, что послезавтра Милладорин и Реммиена поедут смотреть представление тех лицедеев из Сайхратхи. А раз так, то и всем остальным вельможам тоже можно. Поедем посмотреть на нашего Ви? Или, — она прыснула и прикрыла рот ладошкой, — теперь правильнее будет говорить: твоего Ви? — Аннаиса! — Ну что?! — хихикнула она. — Ты считаешь меня младенцем? Или слепой, глухой и бестолковой? Или вообще всё сразу? — Я считаю тебя неучтивой, и хорошо, что Ветта тебя не слышит, она была бы огорчена. Аннаиса только издала ещё один смешок, а потом спросила: — Ну так мы съездим посмотреть на Ви или как? Ты не ответил. — Съездим. Конечно, съездим. Послезавтрашним вечером он как раз впервые будет играть новую роль. А этим вечером, когда стемнело, Иннидис и Ви отправились в Тиртис. Ворота этого большого, обнесённого крепостной стеной города закрывались только в полночь, и можно было не спешить. Однажды Иннидис уже ездил туда с Вильдэрином прогуляться по Лунной площади. В отличие от Храмовой, где проходили торжественные церемонии и жертвоприношения, Лунная площадь оживала ближе к вечеру и считалась местом для развлечений. Здесь всю ночь не закрывались таверны, бродили лоточники, продавая жареных моллюсков и сладости, по арочным колоннадам прогуливались подвыпившие компании и влюблённые. У небольших фонтанов акробаты играли с факелами и огненными шарами, уличные певцы зычно распевали песни, любимые разными сословиями, а возле статуи Орруза-освободителя кукольники устраивали свои представления. Это место привлекало людей не только обилием простых и доступных развлечений, но и некоторым размытием границ: здесь можно было не столь уж строго соблюдать иные условности. По крайней мере господин с прислужником, весело проводящие друг с другом время, не вызвали бы недоумения, даже если б их кто-то узнал. Но Ви на Лунной площади понравилось даже не это, а, как он выразился, «изумительное сочетание утончённого и вульгарного». Потому он захотел побывать здесь снова, ещё раз окунуться в непривычную атмосферу. В конце концов, Вильдэрин никогда прежде не был ни в подобных местах, ни во множестве других , а всё новое вызывало у него живейший интерес. Можно сказать, он только-только начал познавать страну, в которой жил с рождения. Ведь насколько бы ни были великолепны дворец и столица, они оставались только малой частью Иллирина Великого. Лошадей Иннидис и Ви передали конюху на постоялом дворе, где собирались ночевать, а сами ушли бродить пешком: мимо подсвеченных фонарями таверн и украшенных цветными лентами деревьев, мраморных фонтанов и горожан из совершенно разных сословий. Здесь можно было встретить и вельможу, одетого в шелка, и ремесленника, решившего развеяться после трудового дня , и слуг, пропивающих жалованье, и весёлых девиц и юношей. Любопытный Ви вступал в короткие беседы со встречными лоточниками, кормил с рук ослика, показывающего трюки, прислушивался к досужей болтовне толпы, глазеющей на огненное представление. К сожалению, кое-что из услышанного доставило несколько весьма неприятных мгновений. Когда люди начали расходиться после зрелища, до слуха донёсся обрывок чьей-то беседы. — …кажется. — Точно они. — …вроде был из этих, из рабов для утех. — Потому и лёг под хозяина, у них это в крови… Иннидис негодующе обернулся, но в разрозненной толпе уже было не понять, кто произнёс ехидные слова. Вильдэрин тоже их слышал, однако и бровью не повёл. — Хочешь, уйдём отсюда? — погладив его запястье, спросил Иннидис. — Это было мерзко и несправедливо, жаль, что ты это услышал. Ви только криво улыбнулся и пожал плечами. — Если бы меня по-настоящему задевали слова совершенно чужих и безразличных мне людей, я бы давно с ума сошёл. Думаешь, во дворце обо мне мало злословили? А ведь там это делали и некоторые из тех, кто, как мне казалось, неплохо меня знал. И вот это было куда обиднее. — Он помолчал, а затем красиво изогнул брови и улыбнулся уже дразняще. — Но уйти я вообще-то не против. Уже поздно, и почему бы нам не отправиться на постоялый двор? Во время прошлого посещения Тиртиса они не оставались на ночлег, а потому домой вернулись совершенно измученными. На этот раз решили не повторять ту же ошибку и переночевать на излюбленном постоялом дворе Иннидиса. Он останавливался там каждый раз, когда задерживался в городе до утра, хотя это случалось нечасто. Удалённый от всех площадей, окружённый каштанами, гранатовыми деревьями и оградой из ракушечника, этот постоялый двор предназначался только для вельмож, но если вельможа хотел, то мог поселить с собой личного прислужника. Для этого в покоях даже отводился отделённый тонкой стенкой закуток с узкой лежанкой на полу. Внутренние дворики здесь были выложены мозаикой и оснащены питьевыми фонтанчиками, а комнаты обставлены не без изыска. Некоторые из них даже имели выход на веранду, но Иннидису и Ви это было ни к чему: как господин и слуга они не смогли бы разговаривать и вести себя там открыто, слишком уж хорошо в ночной тишине разносились голоса. Управитель и работники наверняка догадывались, что привлекательный и красиво одетый Ви Иннидису вовсе не прислужник или не только прислужник, но это было не их дело ровно до тех пор, пока знатный постоялец не выставляет свои отношения с простолюдином напоказ. Так что Иннидис держал себя с Ви как со слугой, а тот очень убедительно выказывал почтение и опускал глаза до той минуты, когда они оказались в отведённых им покоях за закрытой дверью. Посреди комнаты, на каменном полу, украшенном мозаичным орнаментом, стояли два киликейона на гнутых ножках. На одном уже ждал узкий кувшин с вином, а на другом — пустой керамический стакан и глиняное блюдо с фруктами. К стене, расписанной фресками с изображением отдыхающих героев, примыкало широкое ложе, укрытое покрывалом из мягкой тонкой шерсти. У подножия кровати лежал небольшой тканый ковёр, а на нём — подушки для сидения. По обе стороны от широкого окна высились стойки с масляными лампами. Сейчас горела только одна, и Вильдэрин подошёл туда, зажёг остальные и повернулся к Иннидису. Матовое сияние, неяркое и тёплое, растеклось по комнате, зыбкие тени заколыхались на стенах и полу, мягко подрагивая и ложась на лицо Ви. Струящийся из-за его спины свет очертил соблазнительно гибкое тело и заиграл в золотистых кольцах, украшаюших чёрные волосы. — Как же ты всё-таки прекрасен! — не выдержал Иннидис. Приблизившись, он провёл рукой по его позвоночнику; Ви слегка выгнул спину и запрокинул голову, подставляя шею под поцелуи. — Я думал, — полушёпотом говорил Иннидис, — что уже никогда так не полюблю… Я ошибался. Я рад, что ошибался. — Я ошибался сильнее, — выдохнул Ви ему в губы. — Не только думал, что больше не полюблю, но и не подозревал, что могу влюбиться мужчину… И я тоже рад, что ошибался. И даже больше... Я счастлив, что люблю тебя, и что ты вообще есть! У Иннидиса от этих слов зашумело в голове, затуманился рассудок, а ощущения тела, напротив, обострились, стали тоньше. И даже в кончиках пальцев покалывало, пока он поднимался ими по животу и спине Ви к лопаткам и изящным ключицам, в нетерпении стягивая с него тунику. Спешил стянуть и шальвары, прижаться своими бёдрами к его — и пропасть. Утром Иннидис проснулся рано, но всё равно позже Вильдэрина. Тот уже сидел на кровати — обнажённый, растрёпанный, очень уютный — и любовно поглаживал его пальцами по лицу. Увидев же, что он открыл глаза, виновато улыбнулся. — Я тебя разбудил? Вроде старался как можно тише и незаметнее… — Да я бы хоть каждое утро так просыпался, — потягиваясь, сказал Иннидис. — Чтобы ты меня вот так будил. — Ты так красиво на меня смотришь, — заворожённо проговорил Вильдэрин. — «Красиво смотришь»? Как это? — Взгляд сияет, — с охотой пояснил он. — И это выглядит невероятно. Зеленоглазый мой! Он склонился к нему с поцелуем и лёг рядом, но дальше этого они не пошли. Просто валялись в обнимку, наслаждаясь, что никуда не надо спешить и ничего не надо делать. Иннидис вспомнил его вчерашние слова: — А ты действительно раньше не знал, что тебе могут нравиться мужчины? Мне сложно такое представить... Я довольно рано осознал, что меня влечёт мужское тело. — Наверное, я просто не успел это понять, — задумчиво ответил Ви, отодвинув с его лба прядку волос. — Мне только-только исполнилось пятнадцать, а я уже до исступления влюбился в повелительницу и после уже никого не замечал — ни мужчин, ни женщин. А потом оказался на шахте, и там, конечно, тоже… — Он помолчал, слегка нахмурившись, затем коротко рассмеялся: — Хотя однажды, когда нам с Иниасом было по четырнадцать, мы с ним поцеловались — в шутку и чтобы позлить одного нашего знакомого. Вообще-то, — он забавно сдвинул брови, — я целовался и до этого, не только с Иниасом, но то было по распоряжению наставников, которые обучали искусству любви, а потому не считается. А вот так, по собственной воле, мы сделали это единожды. Но вроде бы мне понравилось, — он пожал плечами. — Хотя точно не помню. — Иниас был твоим другом? — Да, очень близким. У меня их трое было — близких друзей, и я не знаю, кто из них был мне дороже. А ты? — В детстве и юности я мог назвать близким другом только Эйнана. Ещё даже до того, как он стал моим возлюбленным, — немного помедлив, ответил Иннидис. — Я тогда был не слишком общителен… да и сейчас… а с Эйнаном мне просто пришлось общаться, — усмехнулся он. — Мне было одиннадцать, когда он у нас появился. В первое время я воспринимал его как досадную помеху и очень раздражался, что мне его навязали. А Эйнан меня и вовсе не переносил. Если б я тогда знал, насколько дорог он мне станет! — Что с ним случилось? — очень мягко спросил Вильдэрин. — Ты говорил, что он погиб не совсем так, как в той истории, которую я слышал… — Я обязательно расскажу тебе, дорогой мой, но не сейчас. Хотя прошло уже много лет, мне всё ещё нелегко вспоминать. Тем более в такое безмятежное утро… Лучше ты расскажи мне о своих друзьях побольше. Одним из них был Иниас, а двое других? — Одну из них ты знаешь, — улыбнулся Вильдэрин. — Рэме? — Она. А ещё был Камирин. Он вечно дурачился и веселил нас. У него даже внешность была весёлая. Такие светло-рыжие кудряшки, лёгкие, как пух одуванчика. И синие-синие глаза. А веснушки на щеках были такие яркие, как будто кто-то брызнул краской. Но ему это шло. И конечно, он был красив, как и все мы, но из-за своей задорной внешности привлекал ещё больше внимания. Сразу трое придворных вельмож хотели его себе, но в итоге его продали высокородной госпоже из Эхаскии, и она увезла его из Иллирина. Я не знаю, что с ним дальше стало... ничего не знаю о его судьбе. А спустя год с лишним убили Иниаса, — Ви мрачно вздохнул и уставился в потолок. — Ну вот, мой рассказ тоже выходит невесёлым… И знаешь, его ведь убили из-за меня. Потому что я стал любовником царицы. Я тогда думал, что помогаю, и взял его себе в услужение. Иначе его отдали бы человеку, у которого он очень не хотел оказаться. Но став моим слугой, Иниас избежал этого: забрать его у царского наложника никто бы не посмел без позволения царицы. А она бы не позволила, потому что я был против. Как мой слуга Иниас жил в комнатке при моих покоях, мы часто гуляли вместе и вообще... находились рядом. Вот поэтому моя помощь обернулось бедой. Как-то вечером его спутали со мной — и убили. И осталась только Рэме… Но я рад, что хотя бы у неё всё хорошо. — Тебя это гложет, да? То, что Иниаса перепутали с тобой? — Ещё как… Раньше особенно, сейчас уже меньше, но всё равно грызёт мысль: если бы я не влез с этой своей помощью, Иниас мог бы сейчас жить… «Но тогда ты был бы мёртв!» — чуть не воскликнул Иннидис, но сдержался. Ему-то просто испытывать облегчение от мысли, что вместо возлюбленного погиб незнакомый Иниас, а вот Вильдэрина терзает чувство вины. — Ты не... — начал Иннидис. Ви прервал его, предугадав фразу. — Нет, не надо, не говори, что я не виноват, — он приложил указательный палец к его губам. — Я и сам знаю, что не виноват. Знаю. Но чувствую иначе и всё равно думаю обо всех этих «если». Иннидис и сам испытывал подобное. Только вот если Вильдэрин в смерти друга действительно был невиновен — как он мог провидеть будущее? — то Иннидис за гибель Эйнана всё-таки нёс долю ответственности. Это он, счастливый и от счастья безумный, не стал скрывать свою любовь от родителей, когда те поставили перед выбором. Хотя о его отношениях с Эйнаном им к тому времени и так доложили — такое не спрячешь надолго, — но ни отец, ни мать понятия не имели, что отпрыск не просто развлекается со своим рабом, а по-настоящему любит. По юношеской дурости Иннидис сам открыл им это. Наивный и упрямый, он пребывал в заблуждении, будто вместе с Эйнаном справится с чем угодно. А ведь прекрасно знал, что представляют из себя родители! Особенно мать. Всё случилось весной, за несколько месяцев до совершеннолетия. Иннидис со своим другом тогда вернулся из столицы, где жил и копировал статуи на заказ по настоянию Амелота и его покровительницы. В замке его первой встретила сестра и сразу же посоветовала сделать вид, будто Эйнан ему надоел. «Откажись от него на время, веди себя пренебрежительно, ударь при родителях, чтобы они увидели. — сказала она. — Иначе могут быть неприятности». О, если бы он её тогда послушал! Конечно, Иннидис ни за что не ударил бы Эйнана, но всё остальное-то и впрямь мог изобразить! Но нет, он посчитал, что Суннира просто не понимает, насколько крепка его любовь и сильна решимость противостоять хоть родителям, хоть всему миру. На следующий день отец с матерью вызвали Иннидиса в приёмную залу — комнату для внушений, как называли они с сестрой это помещение. Мать сидела на стуле с высокой спинкой, холодная и красивая, а отец стоял, опёршись ладонью о килекейон, и то и дело поправлял сползающий с плеча серебряный браслет-спираль в виде змеи. Почему-то именно это движение врезалось в память, и теперь всегда при воспоминании об отце первым делом всегда всплывал этот образ: высокий мужчина с мрачным лицом и яркими изумрудными глазами стоит и раз за разом поправляет браслет. — Мы окончательно определились насчёт твоего брака, Иннидис, — с ходу заговорил отец. — Вы с Ниррой Маллеи поженитесь следующей весной, как только она отметит праздник взросления. И до той поры тебе придётся вести себя вдвойне осмотрительно, чтобы её родственники не заподозрили, будто их будущий зять может слишком редко посещать брачное ложе. Сложности с рождением наследников никому не нужны. — А чтобы до них не дошли сплетни о тебе и всяческая клевета, — вторила мать, вскинув подбородок и отбросив за плечи длинные вьющиеся волосы, — отныне тебе запрещено видеться с этим твоим рабом. На обучение к Амелоту ты вернёшься без него, а он завтра же отправится на подворье и займётся скотиной. Отец одобрительно кивал в такт её речи. Между родителями никогда не было ни любви, ни дружбы, только прохладное сосуществование. Зато они были друг другу неплохими союзниками в делах семьи: на выгоду рода всегда смотрели одинаково. — Когда женишься и твоя жена понесёт, — снова заговорил отец, сурово и даже неприязненно глядя на Иннидиса, — можешь завести себе хоть с десяток таких эйнанов. Твой дядюшка Траттус так и сделал. Но до той поры… — Эйнан только один, — процедил Иннидис, не желая выслушивать всё это, — и я люблю его. Будь он хоть на подворье, хоть где угодно ещё, я никогда от него не отрекусь. И мне всё равно, если кому-то это придётся не по нраву. Некоторое время родители молчали, смотрели со смесью неверия и негодования, непривычные, чтобы сын им перечил. Тем более из-за раба, ими же и подаренного. Мать пришла в себя первая и глянула на отца с упрёком. — Я же говорила: не следовало позволять ему учиться художеству. Насмотрелся там на голых натурщиков — и вот итог. Надо было отправить в воинскую школу. — А там бы он на кого смотрел, по-твоему? — фыркнул отец. — И не только бы смотрел, а ещё и щупал. Отец намекал на обучение борьбе как части воинского искусства, а борцы обычно и тренировались, и состязались почти обнажёнными. Мать не смогла ничего возразить или не захотела, и больше родители друг с другом не спорили, вместо этого набросились на сына с обвинениями, внушениями и насмешками. Но Иннидис оставался непреклонен и совсем не думал — дурак! — чем эта непреклонность может грозить Эйнану. О, если бы он всё-таки прислушался тогда к своей не по годам разумной сестре! Надо было притвориться и потерпеть всего несколько месяцев до совершеннолетия. Тогда подаренный родителями раб всецело перешёл бы в его собственность и можно было бы выписать вольную. Но такое притворство Иннидис посчитал трусостью и предательством, не задумался о последствиях своего порыва — и как раз этим предал Эйнана. Поведи он себя умнее, друга, возможно, не продали бы, и он бы не погиб. Всё-таки неспроста Иннидис считал себя не слишком сообразительным. С годами это как-то сгладилось жизненным опытом, но тогда не было и того… Эйнана увозили на самой заре. Наверное, тот сразу понял, что его забирают без ведома Иннидиса, чтобы увезти подальше. «Иннидис! Останови их! Останови!» — донеслись из-за окна крики, и Иннидис проснулся. Следом услышал ругань, звук удара — и любимый голос умолк. Не одеваясь, Иннидис бросился к двери покоев — они оказались заперты снаружи. Он заколотил по двери — без толку. Метнулся к окну и вскочил на подоконную плиту. Комната находилась на втором этаже, довольно высоко, но внизу была мягкая после зимы, поросшая травой земля. Он мог бы переломать ноги, но вряд ли погибнуть — а мог приземлиться удачно и догнать повозку, увозящую Эйнана, или хотя бы проследить, в какую сторону она поедет. Но в рассветных сумерках показалось, будто под окном бездна. У Иннидиса закружилась голова, потемнело в глазах, он ухватился за откосы окна и зажмурился. Минутного промедления хватило, чтобы повозка выехала за ворота. Иннидис так и не выпрыгнул и до сих пор не мог себе этого простить. Спустя несколько мгновений дверь снаружи кто-то открыл, Иннидис, полуголый, выбежал из покоев, слетел по лестнице и бросился к конюшне — ещё не поздно было взять лошадь и нагнать повозку. Вот только стража не выпустила за ворота. «Повеление господ Киннеи», — сказали воины, и ни угрозы, ни посулы, ни мольбы не заставили их нарушить приказ. Иннидис оказался пленником в собственном замке. Хотя, пожалуй, он там всегда им и был: живое имущество родителей, призванное послужить на благо рода. В следующие дни он запоздало пытался воспользоваться советом сестры и доказать, что на самом деле Эйнан ему не так уж важен и он готов от него отказаться. Только пусть они скажут, где он и вернут обратно, а потом пусть и правда работает на подворье. Иннидис обещал забыть о нём, жениться и быть хорошим мужем, а взамен просил исполнить его маленькую прихоть. Родители остались глухи, а когда Иннидис сам пытался искать Эйнана, лишь препятствовали, лишая денег, не давая взять лошадь, а то и вовсе не выпуская из замка. Только снова уехав к Амелоту, он смог по-настоящему заняться поисками. Это мешало обучению, но сварливый мастер, как ни странно, отнёсся к ученику с пониманием… Иннидис поймал себя на том, что хоть и думал удержаться от воспоминаний в это утро, они всё равно настигли. А раз так, то стоило ли откладывать рассказ? Тем более что Вильдэрин был очень открыт и мог рассчитывать на ответное доверие. Голова Ви покоилась возле его плеча. Иннидис повернулся, собираясь заговорить, но увидел, что его глаза закрыты. Неудивительно, если задремал: наверняка опять вскочил на заре, а заснул поздно. Может, такой непостоянный и беспокойный сон тоже был следствием пережитых на шахте истязаний. — Милый мой… — шепнул Иннидис, очертив кончиками пальцев овал его лица. — Это невероятно, но я люблю тебя так же сильно, как любил Эйнана. Оказалось, Вильдэрин всё-таки не спал. — Спасибо, что сказал это, — ответил он едва слышно и не размыкая глаз. — И я тоже… — Тут его ресницы дрогнули и взметнулись, а чарующий взгляд опалил Иннидиса. — Я тоже люблю тебя ничуть не меньше, чем любил её… Я это знаю точно. И ещё кое-что знаю: хоть я был для неё очень ценен, но для тебя… для тебя я бесценный. Я это чувствую. — Ты такой и есть. Бесценный… Иннидис привлёк его к себе и обнял. Они снова уснули вместе.