Сердце скульптора

С лёгкой руки Реммиены к полуразрушенному амфитеатру начали стекаться не только простые горожане, но и лиасская знать. Раз уж сам градоначальник с супругой не побрезговали посетить представление чужестранцев, то и другим, как выразилась Аннаиса, тоже можно. Тем более что здесь, в Лиасе, было не так уж много развлечений, а чтобы посмотреть театральное действо, приходилось ехать в Тиртис. Пусть зрелища, устраиваемые чужаками, и отличались от иллиринских, это лишь подогревало интерес. Скоро сайхратские лицедеи стали известны в городе, а вместе с ними и Ви. Иннидис радовался, гордился им, но в то же время и тревожился. Молодой красивый прислужник и прежде привлекал внимание горожан, а теперь они наверняка заинтересовались, откуда он взялся в их городе и как попал к Иннидису Киннеи. Это было попросту небезопасно, ведь сложности с документами на Ви никуда не делись. Наверняка Реммиена искренне хотела увидеть друга на арене театра и поддержать его, приведя за собой больше зрителей, но не учла, что у известности артистов есть и оборотная сторона. Вельможи выбирали места, недоверчиво осматривая расколотые каменные сиденья, сквозь щели которых пробивались бодяк и пырей, а кое-где наползала тёмная зелень можжевельника, и усаживались ближе к арене. Реммиена поманила к себе Иннидиса, приглашая сесть рядом, отчего Аннаиса пришла в неописуемый восторг. Сегодня Иннидис впервые увидел Вильдэрина, играющего почти самого себя — очаровательного юношу, заплутавшего в мире мёртвых, но вернувшегося к жизни. Удовольствие от представления, впрочем, подпортил Ровван: повернулся к Иннидису как раз в тот момент, когда Ви произносил последние слова и готовился покинуть отведённый под выступление участок арены. — Да ты никак обманул меня, друг мой, — сказал Ровван и погрозил ему пальцем вроде бы шутливо, но в голосе отчётливо слышался упрёк. — Когда мы с тобой… хм… выписывали на этого твоего Ви купчую, ты утверждал, будто он самый обычный. У меня и тогда были кое-какие подозрения, но всё же я поверил… А теперь видно, что он был непростым рабом. Неясно только, как оказался на шахте? И сколько же он стоил на самом деле, а? — Да нисколько он не стоил, — вмешалась Реммиена, издав тихий смешок. — Уж ты бы, во всяком случае, его стоимость тогда точно не распознал. Так и сгноил бы паренька на руднике. Это только наш сердобольный Иннидис вечно бросается всех спасать. Так оставь его в покое, пусть разочек получит за свою жалостливость хоть какую-то награду. Хотя, — она мазнула взглядом по Иннидису и снова рассмеялась, уже чуть ехидно, — он и от этого отказался. Ему бы продать раба по его настоящей цене! Но нет. Поразительное бескорыстие. Или расточительность. — Извини, Ровван, — с покаянным видом произнёс Иннидис. — Я тогда только-только вернулся из Эшмира и, честное слово, ещё сам понятия не имел, что Ви столь многому обучен. Ну а привлекательность… Многие люди в молодости хороши собой, это не показалось мне чем-то необычным. Клянусь, у меня и в мыслях не было тебя обманывать. — Ладно уж.... Это я так, шутя, — пожал он плечами и повернулся к Реммиене: — А насчёт бескорыстия ты всё же ошибаешься. До меня дошли слухи, что свою награду Иннидис всё-таки получил, а? — хохотнул Ровван, явно намекая на его с Ви отношения. Никто не стал с этим спорить. Представление подходило к концу и завершалось ликующим песнопением под барабанный бой. Ровван собирался ещё что-то сказать, но Милладорин оборвал его: — Дайте уже дослушать гимн. Это вы ни словечка не понимаете, а мне вообще-то интересно. В тот раз всё ограничилось одним неловким разговором, и Иннидис немного успокоился. Хотя с поступным листом всё равно надо было что-то решать. Вильдэрин же, казалось, и вовсе забыл об опасной записи, настолько был рад, что людей на зрелищах прибавилось, его роли стали сложнее, а вельможи оставляли в чашах для подношений куда больше денег, чем простые горожане. Немалая часть из них доставалась Ви, так что он уже приобрёл не только лиру и дорогую ткань для одежды, но и очередные медные браслеты и ожерелье с вкраплениями сердолика. Хотя Ви и утверждал когда-то, что наряжаться его выучили с детства, было заметно, что дело не только в привычке. Он и впрямь получал удовольствие, украшая себя, и эта его черта, как и многие другие, тоже умиляла Иннидиса. Он уже несколько раз напоминал себе отдать ему некоторые из своих украшений, которые давно не носил: пусть лучше красуются на блистательном Вильдэрине, чем теряют блеск, спрятанные в шкатулках. Надеясь не забыть об этом хотя бы сегодня, он сразу после утренней встречи со счетоводом пришёл в гостевую комнату, куда Ви наконец-то переселился. Сейчас тот сидел на скамье возле окна, склонившись над багряной полушёлковой тканью, стекающей с его колен на покрытый многоцветным ковром пол. При виде Иннидиса вскинул голову и просиял, рука с иглой и ниткой замерла в воздухе. — Как прошла твоя встреча, всё хорошо? — Не хорошо, не плохо — средне. Как обычно, — улыбнулся Иннидис, подходя ближе и целуя его в макушку. — Ты что это делаешь? — Он уселся на ворсистую подушку у его ног. — Шью. Я, видишь ли, истратил почти все деньги, — Ви смущённо рассмеялся, — вот и решил сшить сам, а не идти к портному. Что-то сложное я не осилю, но тунику вполне. Иннидис не удивился, что он так быстро истратил свой изрядно увеличившийся заработок. Ви всё ещё не приучился считать деньги и распоряжаться ими разумно, но нельзя было его за это корить, ведь прежде он не имел такого опыта. Ничего, со временем научится. — Не думал, что ты умеешь шить. — Чего я только не умею, да? — снова усмехнулся Вильдэрин, теперь уже дразняще. — Дай подумать… Например, владеть мечом и стрелять из лука? — Да, этого не умею, — вздохнул он и плутовски на него покосился. — Хочешь меня научить? — Если ты сам этого желаешь. — Я люблю учиться новому, — посерьёзнел Ви и добавил с лёгким беспокойством: — Конечно, если тебе не будет в тягость учить человека, который никогда в жизни не держал оружия. Да и дрался только в детстве и всего несколько раз. За драки нас тоже сильно наказывали, — будто извиняясь, пояснил он. — Говорили, что так мы можем навредить себе и стать непригодными... — Мой дорогой Вильдэрин, — Иннидис огладил его колени, — когда же ты наконец уяснишь, что не можешь быть мне в тягость? Чем бы мы вместе ни занимались, меня это только радует. Поэтому хватит думать обо мне всякую ерунду. — Я думаю только о том, что люблю тебя, — тихо сказал Ви и, отложив в сторону ткань и иглу с нитью, соскользнул со скамьи на пол и прильнул к нему, целуя и шепча нежности, от которых тело приятно покалывало мурашками. Ближе к закату они вдвоём переместились в покои Иннидиса, и там он наконец вспомнил, что хотел предложить Ви свои украшения. Достал из небольшого сундучка широкий браслет из позолоченной бронзы с чёрным агатом и такое же ожерелье, положил возле него на клинию и сам сел рядом. — Я всё равно уже давно не ношу это. Если тебе нравится, то возьми. И вообще, если хочешь, можешь пользоваться любыми моими украшениями, какие найдёшь. Я буду рад видеть их на тебе. — Правда? — не стал скромничать Вильдэрин и просунул в браслет правое запястье, повертел им, любуясь, затем подхватил на ладонь ожерелье и погладил большим пальцем. — Они очень красивые! — На тебе всё красиво смотрится, — проронил Иннидис и, развернув его запястье тыльной стороной, поднёс к губам и поцеловал шелковистую, тонкую в этом месте кожу, где всё ещё виднелись слабые следы от собачьих укусов. — Спасибо тебе. Хотя ты, может быть, не знаешь, но на тебе украшения тоже смотрятся великолепно! — Да, но ты по-настоящему ими наслаждаешься, а я вечно о них забываю. Обычно мне бывает лень что-то там подбирать, сочетать одно с другим… — Я заметил, — улыбнулся Ви. — Но завтра тебе всё-таки придётся? — Увы. — Я тебе помогу. — Аннаиса нам этого не простит, — рассмеялся Иннидис. — Это же одна из её любимых забав — превратить своего дядю-простака в настоящего вельможу. Ви склонился к нему, и его шёпот волнующе защекотал ухо. — А мы ей не скажем. Пусть я не смогу быть с тобой на том пиру, но поучаствую в нём иначе. Инни… — с улыбкой добавил он, копируя Аннаису. О завтрашнем пиршестве Иннидис узнал внезапно: лишь вчера вечером от Реммиены пришло приглашение в особняк градоначальника. Кажется, они и сами там готовили празднество в спешке, узнав, что в Лиасе на несколько дней остановятся двое высокородных вельмож — супруги Геррейта из Аккиса, далёкого портового города. Сюда их привело желание осмотреть перед покупкой месторождение серебросодержащей руды неподалёку от Лиаса. Приглашение на пир было ненавязчивым, и, пожалуй, Иннидис не воспользовался бы им, если б не услышал, что там будет и один из сайхратских артистов — тот, которого называли Белогривкой. Наемийненом. А вот настоящее его имя звучало как Гухаргу Думеш. Как выяснилось, он был младшим сыном главного дворцового распорядителя и принадлежал к очень знатному роду. Милладорин, не раз бывавший в Сайхратхе, узнал его, хотя прошло много лет, и, выбрав время, пригласил в свой особняк. Ну а Иннидис просто не мог сдержать любопытство и не познакомиться с человеком, с которым так часто общался его Ви. На следующее утро они вместе мешали на подворье глину — монотонное занятие хорошо располагало к болтовне — и Иннидис поделился недоумением: — Никогда не слышал, чтобы родовитый вельможа вот так запросто скитался по свету, как... как бродячий музыкант. Вильдэрин пожал плечами и задумчиво произнёс: — Помнишь, я говорил, что эти артисты с самого начала показались мне людьми небедными? Мягко говоря. Вообще-то я думаю, что нужно быть очень богатыми, чтобы вот так путешествовать почти два года и даже не оставлять себе вознаграждение. Зато платить охране, покупать еду, оплачивать ночлег… — Он вдруг встрепенулся. — Я не рассказывал тебе? Что в лагере у амфитеатра они ночуют только в дни подготовки выступлений? А в другое время живут на постоялом дворе. Так что мне повезло, что я на них наткнулся тогда… — Он размешал глиняную суспензию и принялся переливать в большое установленное над кадкой сито. — И некоторые из них не только богатые, но ещё и знатные. Вот, например, Оленёнок: она из древнего рода, и у них в каждом поколении принято кого-нибудь с раннего детства отправлять на служение в храм Унхурру. Она с лицедеями с шести лет, поэтому её уже сейчас, в таком юном возрасте, взяли в священное путешествие. — Это так... странно. Непривычно. У нас лицедеями обычно становятся простолюдины и рабы… — Там, у себя, они воспринимаются скорее как жрецы, — пояснил Ви, глянув на него с чуть насмешливой улыбкой. — А их служение считается почётным и не выглядит чем-то неподходящим для знати. А священное путешествие — это вообще честь, которая выпадает не всем. Хотя среди них есть и простые люди тоже! Он так оживился, что даже забыл процеживать глину: раствор так и стоял на сите, а Ви увлечённо смотрел на Иннидиса и покачивал длинной деревянной лопаткой. Пришлось её забрать и потрудиться самому. Опомнившись, тот смущённо попытался вернуть работу себе, но Иннидис только отмахнулся. — Рассказывай дальше. Мне интересно. Так кто у них там из простонародья? Улыбнувшись одновременно виновато и с благодарностью, Ви продолжил: — Ну, например, Кудряшка — Эмезмизен. Он сын кузнеца, и отец вообще-то не хотел его отпускать, но Кудряшка сбежал. И оттого денег у него вовсе не было, зато был сильный дар. Поэтому другие артисты приняли Эмезмизена и помогли ему, и так он стал одним из них. Вот, и такое бывает. Но чаще среди них всё-таки встречаются люди состоятельные, так проще путешествовать. Хотя богатство и знатность тоже не защищают от опасностей пути полностью. Я тебе, кажется, не говорил, но за время путешествия они потеряли двоих. Одна умерла от какой-то кишечной заразы, которой они все тогда переболели, другой немного отстал, когда они пробирались по краю Высоких холмов, и его убили горцы. — Смотрю, ты уже многое о них знаешь. — Ну, я же с ними разговариваю. — Ви пожал плечами и на этот раз всё же забрал у Иннидиса лопатку и продолжил процеживать глиняный раствор. — А мне всегда интересно узнавать что-то о людях. Оттого порой я бываю раздражающе приставучим и как будто слишком любопытным, — хохотнул он, но тут же помрачнел, будто ему в голову пришла внезапная и неприятная мысль. — Хотя с Айном почему-то не был… — пробормотал он. — На свою беду… — Айн? Кто это? Вильдэрин поморщился, мотнул головой и неуверенно ответил: — Когда-то он был моим слугой, но... сам не знаю, зачем сейчас о нём вспомнил. Не стоит о нём говорить. По крайней мере здесь... сейчас. Он оглянулся, и Иннидис проследил за его взглядом: Орен выгребал из конюшни навоз, а Хиден чистил одну из лошадей, выведя её под навес. — От такого ответа стало только любопытнее. — Я расскажу тебе, если хочешь, но лучше там, где нас точно не услышат. — В моих покоях? — Ладно, — согласился Ви, но настроение у него испортилось и оставалось таким до самого обеда. Обедали они вместе, в покоях Иннидиса, но ни о чем серьёзном не говорили, да и насладиться в полной мере миндальным супом и жареными с розмарином виноградными улитками не удалось: надо было спешить, чтобы подготовиться к пиру, а до этого ещё успеть в купальни. Они отправились туда сразу после еды, но Вильдэрин в бани для простонародья, а Иннидис — для вельмож, так что возвращались порознь. Как это обычно и бывало, Ви вернулся позже. Вошёл в покои, неся с собой ароматы шалфея, амириса и ещё чего-то незнакомого. Его обычно прямые и очень гладкие волосы немного завились от влаги, а новые короткие волоски приподнялись, создавая вокруг головы пушистую дымку. Иннидис пригладил их ладонью и втянул ноздрями душистый запах. Какое уж тут приготовление к пиру, когда Ви стоял перед ним, такой обольстительный! Вполне можно и опоздать… Тот, правда, считал иначе и довольно настойчиво усадил его на скамью перед зеркалом, а сам встал сзади, вооружившись гребнем и украшениями для волос. Поглядывая через зеркало колдовским взглядом, он проворно и бережно отделял одну прядь от другой, вплетал в них золотистые шелковые нити и бронзовые кольца, и от его ловких ласковых пальцев по телу пробегала дрожь, а в висках легонько покалывало. Это было куда приятнее, чем когда с его причёской возилась Аннаиса. Да и с непослушными волосами, вьющимися и жёсткими, Ви справлялся куда лучше и быстрее неё. Очень скоро в них засверкали украшения, а Вильдэрин столь же ловко и быстро подвёл ему глаза чёрной краской. — Аннаиса мучилась куда дольше, — признался Иннидис. — А ты всё это проделал так, будто всю жизнь только этим и занимался. — Поймав в зеркале его слегка ехидный взгляд, Иннидис опомнился. — Ну да, наверное, так и есть… — Ну нет, всё-таки занимался я не только этим, — рассмеялся Вильдэрин. — Хотя и этим, разумеется, тоже. Каждый день с раннего детства. И время от времени помогал с волосами, украшениями и одеждой господам, когда они приказывали. Да и потом, когда повзрослел, тоже. Ну, по крайней мере до тех пор, пока у меня самого не появился… вроде как прислужник. На самом деле Иниас, конечно, был мне в первую очередь другом. — А тот Айн, которого ты упоминал? Он тоже… — Иннидис не стал завершать фразу, но вопросительно приподнял брови: он вовсе не забыл, что Ви обещал что-то такое ему рассказать. Тот опять помрачнел, и Иннидис тут же пожалел о своём вопросе. — Айн, да… — пробормотал Ви и, кажется, не вполне осознанно принялся водить гребнем по той части волос, что оставалась распущенной. Отражённый в зеркале взгляд был направлен в никуда. — Я взял его в услужение через несколько месяцев после гибели Иниаса. Его тогда только-только привезли во дворец, он ничего обо мне не знал, к тому же Айна сложно было перепутать со мной и убить, и я подумал… — Он громко вздохнул и махнул рукой. — Хотя какая теперь разница, что я там подумал? Но я хорошо к нему относился, правда. И постепенно начал ему доверять. Мне в какой-то момент даже показалось, будто мы становимся друзьями. Хотя кого я обманываю! — с горькой усмешкой воскликнул Ви. — Я и правда начал считать его другом. А он… впрочем, и он, я думаю, относился ко мне неплохо. Но это не помешало ему меня предать. А после он предал и царицу Лиммену, и других людей… и этим полностью изменил наши жизни. Ради своей цели он, похоже, готов был пожертвовать хоть всеми. — Что это за цель такая? Немного помедлив, Вильдэрин едва слышно ответил: — Стать царём. — Раб? Царём?! А почему сразу не богом? — фыркнул Иннидис, но, наткнувшись в зеркале на мрачный взгляд, на замерший в руках гребень, обмер, пронзённый догадкой. — Постой… Этот Айн, он что… Он… это ведь не тот, о ком я подумал? — Настоящее его имя было не Айн, а Аданэй из династии Кханейри, как потом выяснилось. — Подожди-подожди, — помотал головой Иннидис. — Да, я слышал, что он был у нас в плену, пока не стал наложником царицы Лиммены, да будет бесконечна память о ней. А потом он вступил в союз с царевной Аззирой, и они вместе совершили дворцовый переворот. Об этом всем известно. Но говорили, что он был почётным пленником, а не рабом. — Должно быть, они это придумали позднее… эту историю. Чтобы она жила одновременно с настоящей. И ты услышал именно такую версию. Но правда в том — и эта правда тоже многим известна, — что в Иллирин он попал как раб по имени Айн. И этот раб оказался у меня в услужении. Ну как оказался… я сам ему это предложил. Дурак. И я думаю, что меня именно из-за этого отправили на шахту, а вовсе не из-за яда. — Я припоминаю... ты говорил тогда, что знаешь что-то о ком-то очень высокородном. И что именно из-за этого ты пострадал. Ты сказал это в тот день, когда ты… когда я… — Когда ты меня допрашивал и подозревал в преступлениях? — с ехидцей уточнил Вильдэрин. — Да, точно. — Что ж, я и тогда так думал, и до сих пор так считаю, — вернулся Ви к серьёзному тону. — Мы ведь с ним каждый день находились рядом, и поэтому мне было известно о нём больше, чем остальным во дворце. И одно дело, когда кто-то просто знает, что царь некогда был рабом, и совсем другое — когда этот «кто-то» был его господином, и ему известно в подробностях, что он в это время делал и как… прислуживал. — И как же он прислуживал? — Ну, не знаю… Как обычно это делают слуги. — Ви отошёл от зеркала и забрался на клинию. — Ничего особенного. — Нет уж, я жажду подробностей. Что именно он для тебя делал? — Иннидис присел подле него, чувствуя нарастающую весёлость: уж очень занимательной казалась история, в которой кханади Отерхейна и будущий царь Иллирина прислуживал рабу для утех. Хотя если подумать, то весёлого тут было мало, раз из-за этого его милого, прекрасного Вильдэрина так истязали на руднике, что тот чуть не умер. — Да ничего такого, правда, — ответил Ви, когда Иннидис уже собирался забрать свой вопрос обратно. — Заботился об одежде и драгоценностях, передавал мои пожелания на кухню и мастерам, в купальню и другим слугам, причёсывал и украшал мне волосы… — И как, он хорошо с этим справлялся?.. — проурчал Иннидис, запуская пальцы в чёрные пряди, приподнимая их и подушечками проводя по коже головы. — Скажи мне. Ви прищурился от удовольствия и ответил медленно, будто нехотя, бормоча: — Поначалу мне каждый раз хотелось отобрать у него гребень… и сделать всё самому. Но потом он научился. — Это просто восхитительно, — протянул Иннидис, придвигаясь к нему ближе. — Что именно тебя восхищает? — не понял Ви и широко распахнул глаза. — Ну как же… Моему возлюбленному прислуживал сам царь! Это в некотором роде… возбуждает и странным образом тешит моё тщеславие. Ви фыркнул и забавно сморщил нос. — Он тогда не был царём. — Но ведь кханади Отерхейна он уже был. — Но я об этом не знал. Поэтому слугой для меня был раб Айн, а не кханади и уж тем более не царь Аданэй. Его негромкий голос и невесёлый тон отрезвили Иннидиса. Он соизволил наконец подумать, что Ви совсем не приятна беседа об этом человеке, тем более в столь шутливых интонациях. — Извини, — быстро сказал он. — После всего того горя, которое он тебе принёс, ты наверняка не хочешь о нём говорить и тем более зубоскалить над всем этим. И я тоже не должен был. Я ведь ещё тогда, раньше, предполагал, что это по его указу тебя отправили на шахту. Разве что причину видел в другом. — Я тоже сначала думал, что это он. Но нет, он даже не знал. И даже хотел помочь мне, только бы утихомирить свою совесть. Довольно послушную, — фыркнул Ви. — Почему ты так считаешь? Вильдэрин помолчал, потеребил прядь своих волос. Затем покрутил браслет на запястье. Нервничал. Наконец ответил: — Потому что он предлагал помощь. Но к тому времени я его уже ненавидел так сильно, что ничего от него не хотел. А потом он пытался забрать меня с шахты… — Пытался? — хмыкнул Иннидис. — И что же могло ему помешать? — Я. Это я ему не позволил. — Как ты мог что-то не позволить царю? Будучи рабом на руднике? Ви шумно вздохнул и растерянно нахмурился. — Я почти не помню ту нашу встречу и что я тогда говорил. Я только знаю, что к тому времени хотел умереть, а не жить. Но так, чтобы моя смерть там, в том кошмаре, стала моей местью ему. Чтобы его мучило хотя бы крошечное чувство вины. Потому что никакая иная месть была мне недоступна… Но если честно, сейчас я уже плохо понимаю, что тогда творилось в моей голове… Но что-то такое я ему тогда сказал, что он послушал меня и ушёл. — Ви привалился к его плечу, и Иннидис обнял в ответ. — А потом… на следующий день или через несколько, я не знаю точно, был сильный и очень долгий дождь, и оползень на шахте, и я находился неподалёку, меня присыпало самую малость… А дальше не помню совсем… Не помню даже, как оказался на той телеге, на которой меня увозили. Увозили к тебе! — выдохнул он. — И это, мне кажется, была самая большая удача в моей жизни! Невероятная! — Это ты невероятный, мой милый Вильдэрин, — улыбнулся Иннидис. — Ты сам большая удача. В моей жизни. И может, это прозвучит ужасно, но я рад, что царю не удалось увезти тебя оттуда. Иначе ты не оказался бы здесь, со мной… И всё-таки хорошо, что царь хотя бы попытался... Я-то считал, что вы были друг другу врагами. Ви болезненно поморщился и слегка отстранился. — Изначально не были, как ты теперь знаешь. И даже когда он меня предал, я всё ещё не считал его врагом, хотя общаться с ним перестал. Но потом, когда повелительница Лиммена по его милости умерла в душевных муках… когда её дочь из-за него лишилась трона, а он сам стал царём, вот тогда я его возненавидел. А он меня... вроде бы нет. Да и за что ему было ненавидеть проигравшего во всём раба? Кажется, он даже чувствовал подобие вины, но я вовсе не собирался избавлять его от этого чувства. И не собираюсь. Пусть считает меня сгинувшим на шахте и не узнает, что я жив и.... — Он вдруг замолчал, призадумавшись, а потом тихонько, неуверенно продолжил: — Если только… ради чего-нибудь по-настоящему важного? Статуи Эйнана, например? Ты ведь хотел её вернуть. А я хотел предложить тебе это ещё в тот день, когда узнал, что ты её создатель. Но потом решил, что ты сочтёшь меня безумцем и попросту не поверишь. Может, конечно, ты и сейчас не поверишь, но всё-таки я думаю, что он готов что-нибудь сделать, чтобы откупиться от своей совести. И статуя для него — это мелочь. Я почти уверен, что он согласится. Это звучало очень заманчиво, но… — А такая просьба точно ничем тебе не грозит? Всё-таки царь… Что если ты пострадаешь? — Моя гордость, безусловно, пострадает, — усмехнулся Ви. — Но на шахте от неё уже и так ничего не оставалось, так что невелика цена. — Тогда отчего бы тебе не попросить его удалить из поступного листа то упоминание о яде? Пусть даст распоряжение и… — Нет! — выпалил Ви, и в его глазах вспыхнул упрямый огонь, который Иннидис уже видел однажды — в день, когда тот доказывал, что не убивал царицу. — Я ни о чём не хочу и не стану его просить! — Ты только что хотел просить его вернуть статую, — терпеливо напомнил Иннидис. Ви смешался, сдвинул брови, снова покрутил браслет. — Ни о чём не стану просить для себя, — уточнил он и упрямо сжал губы. — А для меня, значит, станешь? Вильдэрин взглянул на Иннидиса с такой теплотой, что это даже смутило. — Конечно. Это меньшее, что я могу сделать. — Дорогой мой… Знаешь, с высокородными особами лучше быть осторожнее, а уж с царями и подавно. Никогда не знаешь, что им взбредёт в голову. Так что давай мы не будем рисковать ни тобой, ни твоей гордостью. Разумеется, Иннидис был бы счастлив заполучить статую обратно, но, как бы ни была она ему дорога — воплощение памяти! — всё-таки это только бронза, и подвергать ради неё опасности живого Вильдэрина он точно не готов. Может быть, раньше правитель и хотел загладить вину, но с тех пор прошло больше года, и кто знает, что поменялось в царской голове. — Я слишком люблю тебя, чтобы рисковать, — добавил он. — А я тебя, — откликнулся Ви, касаясь его щеки губами, затем кивнул на окно, за которым уже сгущались сумерки. — Ещё немного, и ты опоздаешь на пир. — Да, верно, — вздохнул Иннидис, поднимаясь. — Ты дождёшься меня здесь? Ляжешь в моей кровати? Я постараюсь не разбудить, когда вернусь, зато утром проснёмся вместе. — Конечно. Я дождусь, — улыбнулся Ви. — И даже если ты вдруг меня разбудишь, не стану возражать. *** Особняк Милладорина украшали цветы, гирлянды из оливковых и лавровых ветвей и яркие разноцветные фонарики. Должно быть, рабы потратили ночь и день, чтобы подготовить залы к вечернему пиру. Тиллана и Веннес Геррейта из Аккиса уже были здесь, возлежали на клиниях среди самых родовитых лиасских вельмож и о чём-то беседовали. У ног Тилланы разместились невольники для радостей, которых супруги привезли с собой, — очень красивая девушка и не менее красивый юноша. Время от времени они вступали в общий разговор с господами, и Тиллана благосклонно им улыбалась. Белогривка — Гухаргу Думеш — пришёл вместе с переводчиком, но пока что помощь этого остроносого мужчины не требовалась — Гухаргу весело и с интересом говорил с Милладорином, в совершенстве владеющим сайхратским наречием. Переводчик же молча стоял за спиной нанимателя и с робким любопытством поглядывал вокруг: должно быть, прежде ему не доводилось бывать на высоких пирах. Иннидиса разместили среди не самых важных гостей, но это его мало беспокоило. Большую часть времени он рассчитывал провести за приятной беседой с Яккиденом и его женой, а понаблюдать за Белогривкой мог и отсюда, как и улучить минуту, чтобы познакомиться с ним. На полноценное общение он изначально не рассчитывал: слишком слабо знал сайхратский, а поговорить с чужестранцем через переводчика и так желающих было много. Вильдэрин отзывался о седовласом лицедее благожелательно и даже с некоторым восхищением, но в этом Иннидис не спешил ему верить: Ви вообще почти ни о ком не говорил плохо. Надо было быть по-настоящему дурным человеком, как тот надзиратель, или предать, чтобы заслужить его осуждение и неприязнь. Чем дольше Иннидис наблюдал за Гухаргу Думешом — за его мимикой и тем, как он смеётся, беседуя с Милладорином, как добродушно улыбается рабам, подносящим вино и закуски, — тем больше склонялся к мысли, что Вильдэрин прав, и этот сайхратский вельможа — милейший человек. С Иннидисом он тоже повёл себя довольно мило, когда их наконец познакомили. Даже вспомнил, что видел его среди зрителей и что он друг Текерайнена. Тем жальче было, что после пира с Гухаргу Думешом приключилась ужасная неприятность. В сопровождении Милладорина и нескольких вельмож лицедей вышел из особняка, и то ли не смотрел, куда идёт, то ли отвлёкся и зацепился за что-то ногой — никто ничего не успел понять, а он уже полетел вниз по лестнице и с воплем растянулся на последней ступеньке. От раздавшегося хруста больно стало даже Иннидису. Белогривка же, схватившись одной ладонью за коленку, а другой — за щиколотку, громко застонал. Его тут же окружили, запричитав, другие вельможи, а градоначальник позвал рабов, и те осторожно подняли гостя и занесли в дом. Все уже расходились, но Иннидис, прежде чем уйти, сказал градоначальнику: — Если вдруг потребуется лекарь, владеющий сайхратским, я знаю хорошую врачевательницу оттуда родом. Милладорин рассеянно покивал. — Буду иметь в виду... Хотя наш лекарь тоже немного знает сайхратский. Возможно, этого хватит. Доброй ночи, Иннидис. — Да будут благосклонны к тебе боги, досточтимый Милладорин. На этом они и распрощались. Иннидис вернулся домой и даже умудрился не разбудить Ви. А наутро тот, едва услышав о злополучном падении Белогривки, сразу умчался к артистам и даже не позавтракал. Пришёл обратно только после полудня, но в дом не зашёл. Иннидис обнаружил его раскачивающимся на качелях. Увидев, что уже не один, Ви перестал раскачиваться, сел на сиденье и, царапая носками пыльную вмятину под ним, замедлился. — Что случилось? — сразу спросил Иннидис. — У меня в голове до отвращения стыдные мысли, — простонал Ви, опустив взгляд. — Что же в них стыдного? Расскажи, — терпеливо спросил Иннидис, уже заметивший, что иногда, будучи чем-то сильно встревожен, Ви становится как маленький. И говорить с ним тогда приходится соответственно. — Ты собираешься сделать что-то дурное? Он помотал головой. — Нет, но… Белогривка сильно повредил лодыжку, ушиб колено, мне сказали, что поправляться он будет долго и может навсегда остаться хромым. И что им теперь придётся задержаться под Лиасом. И знаешь, какое первое чувство я испытал? — он приглушил голос. — Радость. Они должны были уехать осенью, меньше чем через месяц, а теперь останутся ещё на два: ездить верхом Белогривка не может, и долго везти его в повозке по ухабам тоже нежелательно. Честное слово, мне очень его жаль, но… моя радость от этого никуда не уходит. Белогривка может остаться хромым на всю жизнь, а я радуюсь, что это отсрочит их отъезд на какие-то два месяца! Ужасно! — Смотрю, ты опять слишком много думал, дорогой мой, — не удержался Иннидис от насмешки, — раз додумался до такой ерунды. Послушай, Ви, ну что тут поделаешь, если радость и горе иногда так тесно связаны? Если судить по-твоему, то я и вовсе ужасный человек? Я ведь по-настоящему счастлив, что тебя перепутали с Киуши и привезли к моему дому. И я же очень жалею, что мы с Хатхиши не смогли спасти её сына. И это живёт во мне одновременно. Можно подумать, ты никогда прежде не сталкивался с противоречивыми чувствами. — Сталкивался, конечно. И всегда терпеть это не мог, — криво усмехнулся Ви. — Наверное, ты прав, и я слишком много себе надумываю… Да я и сам это понимаю, и всё равно мне как-то неловко, что моя радость пересилила сочувствие. — Но ты же не сделал ничего дурного, поэтому хватит страдать. Скажи лучше, как теперь вы будете устраивать свои действа? Белогривка везде играл первые роли. Ви вроде немного успокоился и теперь сидел, покачивая ногами, словно пытался из такого положения раскачать качели, хотя и знал, что не выйдет. — Эмезмизен возьмёт их на себя, он их все давно выучил. А какие-то роли Эмезмизена распределят между мной и Вьюнком. Но вот это меня как раз не радует, потому что… О, там столько слов! — Ви испуганно округлил глаза. — И сами образы куда сложнее, я боюсь не справиться и всё испортить. Хотя… я вру, конечно. Всё-таки меня это немного радует, просто боюсь и сомневаюсь я ещё больше. — А вот я в тебе ничуть не сомневаюсь. — Иннидис взялся за прут качелей, подтолкнул их вперёд, затем потянул назад, раскачивая. — И сайхратские лицедеи, кажется, тоже не сомневаются, иначе и не доверили бы тебе ничего. — У них другого выбора не было, а ты просто меня любишь, — лукаво улыбнулся Ви. — Очень люблю. Но это не значит, что не могу отличить убедительный образ от образа, сыгранного дурно. А поскольку я уже видел тебя в разных ролях, то и теперь уверен, что ты справишься. — Правда? — Истинная, — кивнул Иннидис. — Но раз уж теперь я, похоже, стану видеть тебя ещё реже, может, пойдём поработаем над статуей? Пока у нас обоих есть время. Если хочешь, конечно. — Ты же знаешь, — улыбнулся Ви. Иннидис остановил качели и, приподняв его лицо за подбородок, коснулся губами губ. Ви с готовностью ответил на поцелуй, а затем спрыгнул на землю и первый двинулся к дому. Поработать в этот раз довелось недолго: сегодня Ви ещё надо было провести занятие с Аннаисой, а после успеть к амфитеатру. Представление этим вечером отменили, но артисты должны были собраться к ночи, чтобы с самого рассвета готовиться к выступлению без Белогривки, разучивая новые роли. Когда со статуей на сегодня закончили, Иннидис накрыл глиняную модель влажным полотном, а Вильдэрин, как это часто бывало, принялся бродить по мастерской, разминая ноги. — О Лаатулла, он в ужасном состоянии! — вдруг воскликнул он. — Кто? — не понял Иннидис и повернулся к Ви: тот стоял возле стола и что-то разглядывал. — Не кто, а что, — уточнил он и отодвинулся, указывая рукой на манускрипт «Исследование пропорций человеческого тела». — Кое-где чернила поплыли от влаги, а там как раз какие-то расчёты и геометрия. Пергамент в одних местах разорван, в других заплесневел, корешок рассохся, листы расползаются… — Ах, это… Рукопись уже попала ко мне далеко не новой, а потом я пользовался ею довольно часто. — То есть она тебе нужна и полезна? — сердито спросил Ви. — Так почему тогда ты хранишь её настолько беспечно, в таких ужасных условиях? Иннидис даже растерялся. — Она просто лежит на столе… — Вот именно! На столе в мастерской, где то пыль от глины и камня, то брызги от воды, не всегда, кстати, чистой. Ты и сам мог влажными пальцами передвигать книгу, а то и вовсе листать и даже не заметить! — Ну… ладно, — развёл руками Иннидис. — Буду прятать в сундук. — К сожалению, я не очень хорошо умею латать рукописи, — протянул Ви, всё ещё разглядывая кодекс. — Но если ты доверишь мне её на время, а ещё дашь бумагу или пергамент, кисти и краски с чернилами, то я перепишу её для тебя. И с передачей геометрии тоже справлюсь, не волнуйся. Обидно будет, если через несколько лет манускрипт совсем придёт в негодность. А так хоть список останется. — Я буду очень этому рад, милый мой, и очень благодарен, — откликнулся Иннидис и, подойдя ближе, привлёк его, всё ещё полуобнажённого, к себе. Благодарен он был не только потому, что Ви предложил скопировать трактат, но и потому, что словами «не очень хорошо умею латать рукописи» натолкнул на одну мысль. Иннидис тоже не больно-то хорошо умел латать пергамент, но хорошо и не требовалось. Даже наоборот. Если соскоблить часть текста, потом разорвать в этом месте пергамент и зашить, а поверх написать совсем другие слова, это может выглядеть так, будто после разрыва и латания их просто решили обвести чётче. Это объяснит и более свежий цвет чернил, и тогда… Тогда его может ждать наказание за подделку документа, если это обнаружится. Если. В любом случае следовало хотя бы обдумать эту мысль. Тем более что другой идеи, как избавиться от упоминания о яде в поступном листе, в голову по-прежнему не приходило. Главное, не повредить при работе с пергаментом восковую печать внизу. Отложив размышления на потом, Иннидис вернулся к Ви в настоящее. — Только где ты найдёшь время на всё это? — спросил он, выпуская его из объятий. — Нам ведь некуда спешить? И трактат вроде не такой уж длинный. Так что в любые относительно свободные дни буду переписывать потихоньку. Наверное, это растянется не на один месяц, но однажды я его закончу, и останется только отдать переплётчику. — Что ж, ещё раз спасибо, что решил этим заняться. — Вообще-то я и сам рад, — признался Вильдэрин. — А то смотреть больно на такую рукопись. Так что можешь не благодарить. — Уверен? — шепнул Иннидис, целуя его в шею. — Если только… — пробормотал Ви, запрокидывая голову, но фразу не закончил. Стало не до разговоров. *** Первое выступление без Белогривки состоялось за два дня до отъезда из Лиаса супругов Геррейта. Видимо, потому градоначальник и решил вместе с ними посетить старый амфитеатр, ведь чем ещё напоследок развлечь здесь столь высокородных гостей? Только пирами и такими вот зрелищами. В окрестностях Лиаса даже поохотиться было сложно — слишком скудны охотничьи угодья, пришлось бы ехать слишком далеко, восточнее, к настоящим лесам. Вместе с Милладорином и супругами Геррейта посмотреть на зрелище пришли и Реммиена с Ровваном Саттерисом. Явился и сам Гухаргу Думеш — его привезли на повозке, а затем два раба подхватили под мышки и доволокли до сидений амфитеатра. Там его усадили, стараясь как можно удобнее устроить почти негнущуюся левую ногу. — Он обязан увидеть действо, — пояснил переводчик в ответ на недоумение Роввана: мол, зачем же так себя мучить. — Пусть он не может быть на арене, но должен почтить Унхурру хотя бы так. Реммиена снова пригласила Иннидиса и Аннаису сесть поближе, и племянница опять пришла от этого в восторг. На этот раз и Хатхиши нашла время посмотреть зрелище, тем более что амфитеатр был так близко к её дому. Сидела она, конечно, поодаль, среди простонародья, и Иннидис сомневался, что им удастся перекинуться хоть словом. Сегодня Вильдэрин, помимо обычной роли старухи, играл ещё и злодея-обманщика из нижнего мира, пленившего прекрасную деву. Он окутывал её вкрадчивыми речами, соблазнял подземными сокровищами и пел колдовскую песнь, лишь бы она забыла земного возлюбленного. Иннидис бы на месте девы перед ним не устоял. Он хорошо помнил этот образ в исполнении Эмезмизена, но у Ви вроде бы получалось ничуть не хуже. Замечательно получалось, даже если учесть, что Иннидис смотрел на него глазами влюблённого. Да и Белогривка выглядел удовлетворенным. И пусть в полутьме было не разобрать выражения его лица, но возгласы звучали одобрительно. Этот вечер мог бы стать по-настоящему радостным, но стал пугающим. Когда в конце представления артисты вышли к небольшой статуе Унхурру возле чаши для подношений — принести дары и поклониться божеству и зрителям, то их лица в свете огней стали видны даже отчётливее, чем во время представления. Иннидис уловил, как переглянулись супруги Геррейта, а потом Тиллана спросила мужа: — Посмотри-ка, а это не тот ли? Её любимец, помнишь? Она его тогда привозила? Очень уже похож... — Точно он. Я ещё во время действа понял. Повзрослел, но не узнать невозможно. Говорили они негромко, но отчётливо, и сидящие рядом прекрасно всё слышали. — О ком это вы? — спросил любопытный Ровван. Иннидису захотелось врезать ему посильнее, только бы заткнуть. Уже ясно было, кого узнали высокородные супруги и чем это может грозить Вильдэрину. Была надежда, что Геррейта обсудят это между собой и забудут, но вопрос Роввана всё испортил. Зрители уже начали расходиться, кое-кто по пути бросал монеты в чашу для подношений. Лицедеи пока оставались на арене, но уже вышли из образов, переговаривались между собой и перешучивались с кем-то из проходящих мимо. Несколько вельмож во главе с Милладорином всё ещё оставались на месте, заинтересованно прислушиваясь к супругам Геррейта, хотя сзади уже приблизились рабы с факелами, готовые сопровождать господ. Иннидис тоже задержался, надеясь послушать и, если что, вмешаться. — Мы о предпоследнем любимце покойной владычицы, досточтимый, — с охотой ответила Тиллана и указала прямо на Ви. — Этот вот красавец определённо Вильдэрин, её бывший раб и наложник. Аннаиса при этих словах встрепенулась, вцепилась в запястье Иннидиса и тихо охнула, затем замерла, затаив дыхание. Легко было догадаться, что потом она начнёт донимать Ви расспросами. О, если б её назойливое любопытство осталось единственным неприятным последствием узнавания! Но увы, не стоило на это рассчитывать. — Царица как-то раз привозила его с собой в Аккис. Около пяти лет назад, — сказал Веннес. — Но это было так давно! — с безмятежным удивлением воскликнула Реммиена. — Да и откуда такому рабу взяться на нашей окраине? Вряд ли это он. Наверное, просто похож. — Нет-нет, великолепная, это бесспорно он. Его лицо, жесты, улыбка. Они с владычицей провели тогда у нас во дворце сразу несколько дней, и мы с Тилланой отлично его запомнили. — Его невозможно было не запомнить, — хихикнула та. — Он тогда был очень трогательным нежным юношей и смотрел на Великую таким щенячьим взглядом, что я даже немного ей завидовала, — с мягкой усмешкой рассказывала Тиллана, и поток её речи было не остановить. — Он, конечно, заметно повзрослел, но всё так же красив. И наверняка стал даже искуснее прежнего. В тот раз он танцевал для нас танец Вечерней зари, и это было так… волнующе. Думаю, Великая просто хотела похвастаться своим новым любимцем и, конечно, не позволила нам ни приблизиться к нему, ни дотронуться, но свои взоры мы усладили вполне. Иннидис ни разу не видел танца Вечерней зари, но слышал о нём ещё в юности. Кто-то из родительских гостей рассказывал. Рабы для утех, и то не все, радовали им своих господ в их опочивальнях, а из свободных людей разве что любовники могли танцевать его друг для друга, если б только умели. Его исполняли полностью или почти обнажёнными, а вместо музыки звучали браслеты на руках и ногах, звенели крохотными колокольчиками. Стремительные и ритмичные движения чередовались с минутами, в которые исполнитель надолго замирал в красивых, соблазнительных и при этом очень сложных позах, призванных показать его искусность. В это время свет заката или ламп со свечами должен был находиться за его спиной, подчёркивая силуэт, изящество линий и выверенную геометрию позы. И в это время можно было приблизиться к танцовщику, коснуться его, провести рукой по телу, замершему в пленительно красивом положении. Неудивительно, что супруги Геррейта впечатлились и запомнили. — Да-да, — подхватил Веннес слова жены, — ещё как усладили. Даже просили Великую продать нам его, когда он ей наскучит, но повелительнице эта просьба не очень понравилась. — Она сказала, что он никогда ей не наскучит, — ухмыльнулась Тиллана. — Однако правы оказались мы, а не она. Разумеется, однажды он ей надоел. Но, к сожалению, даже тогда его оказалось невозможно купить. И после смерти повелительницы тоже. А потом он и вовсе пропал, будто сгинул. И надо же, где нашёлся! В Лиасе! Как он сюда попал? Кто его хозяин? Она заозиралась, словно рассчитывая, что хозяин сейчас же отзовётся. И вообще-то почти угадала, с той лишь разницей, что отозвался Ровван Саттерис, которому Ви, к счастью, уже не принадлежал. — Вот он — Иннидис Киннеи, — хмыкнул Ровван, кивнув на него. — Он его купил. — Киннеи? Они же откуда-то из Мадриоки. — Верно, — кивнул Иннидис. — Я оттуда родом, но для жизни выбрал юг. — Удивительный выбор... Здесь же всегда так жарко! И удивительное... приобретение. — Тиллана оглядела Иннидиса внимательным взглядом и, видимо, сделала правильные выводы о размере его состояния. — Надеюсь, досточтимый, тебе не пришлось ради этого продать дом? Она улыбнулась, давая понять, что её слова всего лишь шутка, и Иннидис усмехнулся в ответ, надеясь, что усмешка вышла не слишком натянутой. — К счастью, не пришлось. Какой-то недоумок умудрился отправить его на шахту, и там его несколько подпортили. Многое не видно под одеждой и волосами, но вообще-то у него шрамы по всему телу. — О, какая жалость! — охнула Тиллана. — У него была такая гладкая, без малейшего изъяна, кожа! — Теперь уже нет. Поэтому он и достался мне по сниженной цене. И хорошо: дом продавать не пришлось. — По сниженной? Да он достался ему вовсе за бесценок, — хохотнул Ровван. — Всего-то за... — Это только тебе кажется, что за бесценок, — фыркнула Реммиена. Почему-то Иннидис не сомневался, что при этом она пихнула Роввана в бок или сделала что-то ещё, уж больно резко тот осёкся. — Это ты у нас деньги не считаешь. — Ну… водится за мной такое, — сдавшись, подыграл Ровван, явно не понимая смысла этой игры. — А знаешь что, досточтимый Иннидис, — ввернул вдруг Веннес, — если ты пожелаешь выгодно его продать и получить хорошую прибыль, то мы с Тилланой готовы его выкупить. Даже за подпорченного дадим пусть не полную, но почти полную стоимость. Мы давно хотели его себе и привыкли следовать своим желаниям, так что не поскупимся. А шрамы в чём-то даже к лучшему. Можно не опасаться его испортить, — расхохотался он, — и со спокойной душой высечь, если провинится. А то с этими ценными рабами вечно приходится осторожничать, только бы не повредить. Ну, так что скажешь? — Нет, — отрезал Иннидис. Кажется, его не услышали, потому что одновременно в разговор вмешался Милладорин: — Он не может его продать, — градоначальник поднялся с места, давая понять, что пора расходиться, — он его освободил. — Что?! — Тиллана не только глаза, но даже рот округлила от изумления. — Зачем?! — А он у нас немного чудаковат, как и все художники, — бросил градоначальник и, ни на кого не оглядываясь, двинулся прочь по проходу между рядами. Поджидающие его рабы тотчас же двинулись следом, освещая путь. — Кстати, о художниках, — прошелестела Реммиена, поворачиваясь к Иннидису. — Я загляну к тебе завтра, хочется уже поскорее получить мою статую. — Она подхватила Тиллану под локоть, увлекая вслед за Милладорином, и доверительно наклонилась к её уху. — Он делает мою статую. О, ты бы видела, какая выходит прелесть! Я сижу в очаровательной позе, в руках у меня лира, а волосы… Они отдалились, и дальше Иннидис уже не различал их слов. В полутьме нащупывая дорогу, он и сам поспешил уйти, лишь бы Веннес или Тиллана не окликнули его и не продолжили опасную беседу. Только когда вместе с Аннаисой, подозрительно тихой и молчаливой, он подошёл к лошадям, то вспомнил, что Гухаргу Думеш с переводчиком на протяжении всего разговора находились рядом и всё слышали. И если Белогривка, знающий иллиринский примерно так же, как Иннидис — сайхратский, вряд ли что-то понял, то его переводчик — да. Оставалось надеяться, что услышанное не заставит вельмож-лицедеев отнестись к бывшему рабу с презрением. Вильдэрин ничем не заслужил дурного к себе отношения.