Сердце скульптора

Иннидис всю ночь тщетно пытался заснуть. Ворочался, сминая простынь, вставал и подходил к окну подышать — благо по ночам воздух уже перестал быть душным, — снова ложился и снова вертелся так, словно вся кровать была усеяна крошками. Иногда он как будто ненадолго задрёмывал, но в этой мутной, вязкой дремоте Веннес и Тиллана увозили Вильдэрина в свой дворец, а Ровван и Реммиена разводили руками и говорили, что ничего не поделать, они заплатили большие деньги. Лицо Ви время от времени превращалось в лицо Эйнана, а потом опять становилось лицом Ви, а Иннидис бежал за повозкой, но никак не мог догнать. Он то спотыкался обо что-то — о какие-то ящики, прилавки, мраморную глыбу, непонятно как оказавшуюся на улице, и даже о незаконченную статую Лиирруна, — то терял повозку из виду и тогда носился по переулкам, расспрашивая прохожих, но те отводили взгляды и не отвечали. Местами Лиас подозрительно напоминал горные деревни Мадриоки, а горожане — крестьян, но те тоже скрывали, где повозка, на которой увезли Ви... или Эйнана... или обоих. Он напрочь запутался. Выныривая из дремоты, Иннидис снова не мог уснуть и метался на кровати, переворачиваясь с боку на бок и терзаясь мыслями: вдруг аккисские вельможи решат проверить, точно ли Ви — вольноотпущенник? Как его уберечь от них? А от законников, которым могут донести, что с документами не всё ладно? Зря он понадеялся, что истинная личность Ви и его поступной лист так и не всплывут или никому не будет до них дела. Было очень наивно и крайне глупо так полагать. Но сейчас-то что? Похоже, придётся рискнуть и всё-таки сделать с поступным листом то, о чём думал. Конечно, вряд ли сведения о ценных рабах содержатся только в одном месте, наверняка что-то осталось и в дворцовых архивах или где-то ещё. Но если повезёт, господа Геррейта и законники не станут копать глубже и рыться в хранилищах, до которых ещё поди доберись, а даже если получишь разрешение, попробуй найди нужные сведения — иголку в стоге сена. С другой стороны, аккисские вельможи ведь не станут сами этим заниматься: поручат кому-нибудь из своих людей и будут спокойно дожидаться результата. Иннидис понятия не имел, что станет делать, если сбудутся худшие опасения, но одно знал точно: он ни за что не позволит ни снова обратить Ви в рабство, ни казнить, ни отправить в заключение. Никому его не отдаст. Когда-то из собственного малодушия он невольно предал Эйнана, но ни за что на свете не предаст ещё и Ви. Под утро ему наконец удалось уснуть, но сон оставался неглубоким, поверхностным. Иннидис поднялся около полудня совершенно разбитый и, кое-как умывшись и одевшись, вышел в сад в надежде, что яркий дневной свет, приятный воздух в тени деревьев и голоса людей и птиц помогут взбодриться. С заднего двора доносилось пение Орена, и ему вторил собачий лай — овчарки любили подпевать работнику. У главного входа по подъездной дорожке бродила туда-сюда Аннаиса. Вся в мыслях, она как будто бесцельно шаркала по гравию, зацепляя носками сандалий и подбрасывая вверх каменное крошево. Что-то Иннидису подсказывало: племянница неспроста здесь разгуливает. — Аннаиса? — окликнул он её. — Почему ты здесь? Разве у тебя сейчас не должно быть занятий по изящной словесности и манерам? — Что это с тобой сегодня, дядя? — вместо ответа спросила она. — Выглядишь ужасно. — Не выспался. Так что насчёт твоих занятий? — не дал он увести разговор в сторону. Аннаиса страдальчески закатила глаза. — Мои занятия возобновятся только после обеда. А до обеда ещё уйма времени. И вообще, если уж говорить об изящных манерах, то где твоя обходительность? Кто же начинает беседу сразу с «почему ты здесь»? Будто совсем не рад мне! Даже не поприветствовал, не спросил, как мне спалось, что я думаю о вчерашнем представлении, не предложил обсудить последние… новости. Аннаиса прищурилась и выжидающе, с хитрецой, на него посмотрела. — Ты только не вздумай донимать своими расспросами Ви, очень тебя прошу, — устало проговорил Иннидис, отлично понимая, к чему она ведёт. — Ты хотел сказать: не донимать Виль-дэ-ри-на? — произнесла она по слогам, смакуя это имя. — Аннаиса! — Ну что? Хватит так его защищать! Виль-дэ-рин же теперь свободный человек, ты сам его таким сделал. Не захочет отвечать на мои вопросы, сам об этом скажет. Но спросить-то я обязана! Это ведь подумать только! — Она воздела руки и глаза к небу и лихорадочно навернула несколько небольших кругов. — Просто не верится! Неужели это правда? Ты только представь! Царский наложник! Здесь! У нас! Учит меня танцам! Кто бы мне сказал тогда, что тот жалкий уродец — это Вильдэрин, о котором я столько слышала! Иннидис даже не стал задаваться вопросом, откуда слышала. Аннаиса настолько рано и рьяно начала интересоваться дворцовой жизнью, ещё когда жила с бабкой, что разбиралась, кто кому и кем там приходится лучше многих взрослых вельмож. И уж точно лучше Иннидиса, которому имя «Вильдэрин», когда он впервые его услышал, не сказало ровным счётом ничего. — Невероятно! — продолжала Аннаиса. — Он ведь всех-всех там видел, со всеми знаком, со всеми говорил! И с бывшей царицей, и с царевнами, и с разными придворными вельможами и сановниками, и, главное, с самим царём! Хотя, — она нахмурилась, — царя он наверняка не выносит, могу понять… Но рассказать-то мне о нём он всё равно обязан! Если до сих пор у Иннидиса и оставались какие-то сомнения, зачем Аннаиса крутится на гравийной дорожке возле ворот, то теперь они исчезли окончательно. Конечно же, она поджидала Ви, наверняка думая застать его врасплох неожиданными вопросами. Знала, что от артистов он обычно возвращается чуть позже полудня. — Милая, если бы он хотел что-то тебе рассказать, уже рассказал бы. А приставать к человеку с неприятными ему расспросами не следует. — А тебе? Тебе он рассказал? Ты давно знал, кто он? — Она по своему обыкновению «не услышала» неудобную для неё часть фразы. — Если он даже тебе не рассказал, я бы на твоём месте обиделась. — Аннаиса, послушай… Вероятно, после долгих препирательств Иннидис всё же вынудил бы её не маячить у ворот, зайти в дом и не приставать к Ви, но не успел. Тот как раз сам показался им на глаза: вместе с Мори вышел через дверцу в ограждении между задним двором и садом. Видимо, вернулся уже некоторое время назад, но зашёл через задний вход, поэтому Аннаиса его и упустила. Наверное, решил сначала перекинуться парой слов с приятелем. Они и сейчас о чем-то оживлённо беседовали, но, заметив Иннидиса, умолкли и на удивление слаженно, одновременно поклонились. Вильдэрин был неисправим: он не только в городе, но и в доме, при домашних слугах, продолжал вести себя с ним так, как положено простолюдину с вельможей. Там, снаружи, это, может, и было правильно: о них двоих и без того уже ходило немало разговоров. Но зачем делать это дома, среди хорошо знакомых и доброжелательно настроенных людей? Но переубедить Ви Иннидис уже отчаялся. Тот пожимал плечами и говорил: «Я ведь по-прежнему общаюсь с Мори и остальными, бываю с ними рядом. Представь, как странно будет выглядеть, если все они, приветствуя тебя, будут кланяться, а я стоять как истукан. Ну правда, это так глупо!» И в конце ещё добавлял с ласковой усмешкой: «Да и почему бы мне не поклониться моему любимому Иннидису?» Мори вернулся из поклона и отправился работать в дальнюю часть сада. Ви же двинулся к Иннидису, но дойти не успел. Аннаиса выскочила вперёд, подбежала, ухватила его за руку, чего тот явно не ожидал, и, понизив голос, затараторила: — Это правда?! Ты вовсе никакой не Ви, а Вильдэрин? Тот самый? Наложник царицы? Это просто восхитительно! Ты — это он! Почему ты мне об этом не рассказал? Иннидис хотел осадить племянницу, но Ви уже и сам справился. Аннаиса оказалась права: тут он и впрямь в защите не нуждался. Медленно и осторожно высвободив руку, Вильдэрин сделал шаг назад. Если он и был удивлён или раздосадован, то на его лице и в голосе это никак не отразилось. — Потому и не рассказал, — спокойно ответил он, — чтобы избежать такой вот реакции. — Да что плохого в моей реакции? Я очень даже рада, что ты — это он, хотя и потрясена до глубины души! Расскажи мне всё! О бывшей царице, да будет благословенна память о ней, и о нынешней, и о разных придворных, и, конечно же, о царе! Какие у тебя со всеми ними были отношения, кто тебе нравился, а кто не очень, а ещё… — Извини, госпожа. Все мои отношения с теми людьми уже в прошлом, — очень мягко произнёс он. — Я не готов обсуждать их сам и тем более не намерен пересказывать сплетни. — Так если это всё в прошлом, то тем более нечего скрывать! Ты просто обязан со мной поделиться! — Ну нет, сдаётся мне, всё-таки не обязан, — проронил он теперь уже с холодной усмешкой, смерив Аннаису не менее холодным взглядом. — Хорошо, ладно, не обязан. Но прислушаться к просьбе ты можешь! — Но не стану. Ещё раз извини. — О, ненавижу, когда ты так себя ведёшь! — выпалила Аннаиса и, оставляя за собой последнее слово, упрямо добавила: — Всё равно я у тебя всё выпытаю. Не сейчас, так позже. Задрав подбородок, она горделиво удалилась, а Ви приблизился к Иннидису с лёгкой улыбкой и тревогой во взгляде. — Я ничего ей не говорил, клянусь, — вскинул руки Иннидис, опережая, как он думал, его вопрос. — Это те вельможи из Аккиса узнали тебя на вчерашнем представлении, а мы с Аннаисой были рядом и… — Знаю. Наемийнен рассказал. Манадир, переводчик, тоже всё слышал, вот и… Я и правда несколько лет назад побывал в Аккисе вместе с царицей, но, честно говоря, совершенно не помню этих людей. Увидел бы — не узнал. Странно, что они меня — да. Столько лет прошло! На взгляд Иннидиса, ничего странного в этом как раз не было. Ещё бы они не запомнили любимца правительницы! Всем известно, что наложники властителей зачастую имеют на них влияние не только в постели, а потому вельможи довольно внимательно к ним присматриваются. На всякий случай. Другое дело, что, насколько Иннидис знал Ви, тот вряд ли пытался всерьёз воспользоваться своим положением. — Но что с тобой? — склонив голову набок, участливо спросил Вильдэрин. — Ты какой-то мрачный и... встревоженный. Случилось что-то плохое? — Как знать… Пока ещё нет, но может. Я как раз хотел поговорить с тобой об этом… Идём в дом. Когда они оказались в покоях, Иннидис поцеловал его, но так рассеянно, что Ви забеспокоился лишь сильнее. — Иннидис, что всё-таки случилось? — он взял его за руку и увлёк во внутреннюю комнату. — Это как-то связано с этими… из Аккиса? — Боюсь, что да, — кивнул Иннидис, усаживаясь на кровать. Вильдэрин пристроился с ним рядом. — Хотя пока не знаю, грозит ли нам это чем-нибудь или всё закончится лишь моими опасениями. А что сказал тебе Гухаргу Думеш? — Белогривка? Он больше спрашивал, чем сам что-то говорил. Интересовался, правда ли я раньше был рабом, когда и где меня освободили, известно ли мне, откуда родом я или мои родители... — Зачем это ему? — Не знаю, — пожал плечами Ви. — Но расспрашивал он так, будто это важно. — И как он к твоему рассказу отнёсся? Надеюсь, не стал с тобой хуже обращаться только оттого, что когда-то ты был рабом? — Нет, отнюдь, — задумчиво протянул Ви. — Но, кажется, моя история вызвала у него любопытство и… какую-то мысль. Он несколько раз переспрашивал, как именно я стал свободным. А об этих господах из Аккиса сказал только, что это они меня узнали. — Боюсь, из-за них у нас с тобой могут быть неприятности. Они, видишь ли, выказали желание… купить тебя. А потом узнали, что ты получил свободу. Теперь я опасаюсь, как бы они не решили проверить, так ли это. И тогда, если они проверят… А они могут, это влиятельные и богатые вельможи. — Иннидис сокрушенно покачал головой. — Так вот, если они проверят, и если законники вынудят нас показать документы об освобождении, то нам будет сложно доказать, что Ви с шахты — это ты, а не какой-то неведомый доходяга. Тем более если господа Геррейта станут утверждать обратное. Тогда получится, что освобождён был кто-то другой, какой-то простой раб с медного рудника, а ты по-прежнему раб для утех, ведь те вельможи тебя опознали. Беглый. Или украденный. — И... что же тогда? — судорожно сглотнув, спросил Ви. — Ну, в первом случае мне назначат штраф в размере двойной твоей стоимости, а если не смогу его оплатить, то заменят заключением — если докажут, конечно, что я знал о твоём побеге и не сообщил. Во втором случае штраф или срок будут выше, как за кражу. Тебя же в обоих случаях продадут на торгах в пользу казны, раз ты принадлежал царице, и уж там эти господа тебя получат… или даже до торгов. Единственное, что может точно доказать, что ты — это ты, — тот поступной лист, где указаны оба твоих имени и то, что ты был отправлен на рудник. Но там… — Там есть строчка о яде… — севшим голосом закончил Ви вместо него. — А это уже грозит мне казнью, а тебе… — По-прежнему штрафом или заключением. Или ничем, если я скажу, что ничего о твоём прошлом не знал, листа этого прежде не видел и думал, что тебя отправили на шахту просто по ошибке. Только вот от этого ничуть не легче. Во-первых, я никогда так не скажу и не поступлю, а во-вторых, если тебя не станет, то и я не смогу больше жить. И это не какие-то высокие слова, Ви… Мне просто не пережить во второй раз гибели любимого человека и собственного предательства. — Предательства? Но кого ты предал? Эйнана? Ты же пытался его спасти, ты не должен винить себя за то, что у тебя не вышло, — убеждённо, даже с возмущением сказал Вильдэрин. — Ты был совсем юным и не мог предусмотреть всё! — Мой милый Ви, — Иннидис мягко привлёк его к себе, зарылся носом волосы, — мне приятно, что ты так хорошо обо мне думаешь и заранее готов оправдать. Но ты просто не знаешь всего… — Так расскажи, — тихо попросил он. И Иннидис рассказал. О том, как признался родителям в своей любви к Эйнану и этим подставил его под удар, и как потом ничего не сделал, чтобы его уберечь, и слишком мало сделал, чтобы спасти после того, как не уберёг. Он должен был сразу же выпрыгнуть из того окна и догнать ту проклятую повозку. А если не это, то хотя бы потом любыми путями — да хоть даже угрозами опозорить род! — настоять, чтобы родители открыли, куда увезли Эйнана. Он же вместо этого пытался их уговаривать и торговался, будто не знал, что эти холодные люди останутся глухи. Выслушав, Ви сочувственно прильнул к его плечу. — Ты ведь не мог тогда знать, что он погибнет и что времени осталось мало, — успокаивающе сказал он. — Наверняка тебе казалось, что ты успеешь найти его и спасти. А если бы ты выпрыгнул из того окна неудачно и свернул себе шею, тогда Эйнану точно никто бы не помог. А если бы ты принялся на чём-то настаивать, это вовсе не означало бы, что они непременно сдадутся. Из твоих слов кажется, что они оба были непреклонные, жёсткие люди. Вместо того чтобы испугаться твоих угроз и вернуть тебе Эйнана, они в ответ могли пригрозить, что убьют его, если ты не подчинишься. Или тебя самого заперли бы в каких-нибудь покоях... Или приставили бы охранников, чтобы те всюду сопровождали. И тогда ты даже не смог бы его искать. А так у тебя оставалась хотя бы эта возможность. Я уверен, что ты сделал всё, чтобы его спасти. — Отчего-то я и не сомневался, — с нежностью произнёс Иннидис, — что ты постараешься найти мне оправдание. Спасибо за это, дорогой мой, но правда в том, что в действительности я сделал далеко не всё, что мог бы. И когда я не выпрыгнул из того окна, я думал вовсе не о том, что если сверну шею, то Эйнану уже никто не поможет. Нет, я просто-напросто посмотрел вниз, в эту тёмную пустоту, и испугался. Струсил, если уж называть вещи своими именами. А потом, когда вроде бы решился — слишком, непозволительно поздно! — повозка уже выехала за ворота, а за ворота меня не выпустили. Таков был приказ родителей. Потом я ещё долго пытался с ними договориться, но... увы. — Иннидис опустил голову, а пальцы Ви чуть сильнее сжали его запястье. — Только после смерти Эйнана я сумел... разорвать всё это. Я был в таком отчаянии, что это породило отчаянную же смелость. Мне просто нечего было больше терять, и я всё им высказал, а затем навсегда покинул дом. Покинул Мадриоки… Они грозили лишить меня содержания и наследства, но мне было плевать. Я уехал на старой кляче, взял только своё оружие, те немногие деньги, которые у меня оставались — не больше полсотни аисов, — краски и один трактат об искусстве. Какое-то время скитался, целыми днями рисовал на улицах городов быстрые портреты на дощечках и этим зарабатывал медяки, которых еле хватало на ночлег в самой дешёвой инсуле и выпивку. А напивался я тогда часто и до беспамятства. Даже не знаю, как так вышло, что я никому не навредил в таком состоянии и мне тоже никто не причинил зла. Родители, наверное, думали, что я вернусь, не смогу долго жить бродягой. Я не вернулся. Но знаешь, подобную непреклонность я должен был найти в себе до смерти Эйнана, а не после… — Иннидис, милый мой, — выдохнул Ви, прижавшись к его щеке прохладным носом, — ну чем бы ты помог Эйнану, будучи бродягой? — Но ведь тому рабу — первому, которому я вообще помог, — я помог именно будучи таким вот бродягой. Он был старый больной человек, лечить его никто не собирался, а работать заставляли, как молодого и здорового. Я выкупил его тем, что изваял глиняный бюст его хозяйки — жены мелкого ремесленника. — А дальше? Если он был старый, то... ведь просто выкупить мало? — Ну разумеется. Я, может, и не самый сообразительный человек, — фыркнул Иннидис, — но уж до этого всё же додумался. Поселил его у себя в комнатёнке... а жил я тогда на верхнем этаже инсулы, под самой крышей. Почти двое суток он проспал, настолько был измотан. Потом я поручил ему перетирать красную глину в ступке. На самом деле мне, конечно, не нужно было столько красителя, но надо было чем-то его занять. Ему было слишком тяжело чувствовать себя... бесполезным. Он к такому не привык. Вот я и притворялся, что мне якобы очень нужен порошок из красной глины. — Ты ведь... — начал Вильдэрин и умолк, глядя на него в задумчивости. Потом взял его ладонь, прижался к ней щекой и только тогда продолжил: — Ты ведь и со мной так же сделал, да? Тебе тогда не очень-то и надо было, чтоб я готовил глину, да? — Ну отчего же? Всё-таки... Ви не дослушал. — Спасибо. Для меня тогда это действительно было важно. Я так не хотел чувствовать себя обузой! — Ну какая же ты обуза? — улыбнулся Иннидис. — Ты и тогда ею не был, а уж сейчас... Сейчас ты своим светом разгоняешь мой мрак. Вильдэрин недоверчиво покачал головой и прошептал, целуя его в раскрытую ладонь: — Разве в твоём сердце есть место мраку? — Очень много... Они помолчали, затем Иннидис сказал: — Тот старик через пару месяцев всё равно умер — от старости и болезней. — Но хотя бы напоследок пожил в спокойствии, где его никто не бил и не принуждал к тяжкой работе. — Это так, — не стал спорить Иннидис. — Я тогда помог ему просто из жалости, а потом вдруг обнаружил, что куда больше помог самому себе. В эти два месяца я прекратил напиваться, а на душе как будто стало чуточку легче. И это несмотря на то, что деньги на пропитание и хоть какую-то одежду для двоих находить было тяжелее, чем только для себя. — Но потом ты снова каким-то образом сумел вести жизнь вельможи? Рисуя на улицах? Разве это возможно? — Нет, конечно, — криво усмехнулся Иннидис. — Просто до родителей дошли слухи, чем именно я занят. Для них это было всё равно, как если бы я был уличным лоточником. Позор семьи. И как бы ни хотели они меня проучить, но это бросало тень на весь род, тем более что сестра в тот год готовилась выйти замуж. Тогда от них пришёл человек и передал, что родители вернут мне содержание, если я брошу свой уличный промысел. Я хотел отказаться, но потом подумал… будь у меня деньги на лекаря, может быть, тот старик прожил бы дольше. И я согласился. Снял себе небольшой дом, в одной из комнат устроил мастерскую и начал делать статуи на заказ. Сначала самые простые, для обычных горожан, но потом ко мне стали обращаться и знатные люди с более интересными заказами. Немногие свободные деньги я вкладывал в торговлю. Как только отец и мать поняли, что на улицу я больше не вернусь, снова лишили меня довольствия, но это было уже неважно. Чтобы содержать пару слуг и маленький домишко в пригороде столицы мне уже и собственных денег хватало. Но я часто думал: если бы я только решился на всё это раньше. Если бы мы с Эйнаном сбежали вместе ещё тогда, а потом дождались моего совершеннолетия... До него ведь оставалось всего несколько месяцев! Тогда Эйнан был бы жив и свободен. Но я его подвёл. — Нет, я не согласен, — отрезал Ви. — Я не считаю тебя виноватым в смерти Эйнана — И я благодарен тебе за это. Но всё равно чувствую свою вину. Тем более что это ещё не вся история. Я по собственному недомыслию навредил Эйнану ещё раз, когда уже нашёл, куда его отправили, и собирался выкупить… В тот пасмурный зимний день он приехал на виноградник, где, как удалось выяснить спустя почти год поисков, и работал Эйнан. За небольшую взятку Иннидис уговорил одного из надсмотрщиков привести и показать его, чтобы убедиться перед покупкой: это точно он, а не кто-то другой с таким же именем и похожей историей. И надсмотрщик привёл. Исхудалый, с огрубевшими руками, небрежно связанными впереди, с обветренным и потемневшим от солнца лицом, это и правда оказался Эйнан. Иннидис забыл как дышать, когда увидел его таким измученным и представил, что ему довелось пережить. Теперь Эйнан стоял перед ним и полуплакал, полусмеялся. И сам Иннидис, кажется, тоже. И вне себя от счастья он вроде бы даже выкрикнул его имя и бросился к нему, чтобы обнять. Эйнан тоже устремился навстречу, а надзиратель ударил его рукоятью кнута под колени и подсёк ноги. Эйнан упал на четвереньки, но быстро поднялся, воздевая вверх связанные руки и глядя перед собой упрямым взглядом. Именно этот миг Иннидис позже и воплотил в своей статуе. А тогда пытался оттолкнуть надсмотрщика, преградившего путь. — Угомонись, досточтимый, иначе, клянусь, я велю увести его и высечь, — процедил мужчина. Иннидис тотчас угомонился. — Я хочу выкупить его, — сказал он. — Я уж понял, — скривился надзиратель. — Нужно говорить с управителем, он будет тут завтра утром. Я его спрошу, а ты приезжай к полудню, тогда и будет ясно, продадут ли его тебе и за какую цену. А пока ступай. С этими словами надсмотрщик ухватил Эйнана за плечо, дёрнул на себя и, развернув, грубовато подтолкнул в спину. Иннидис смотрел им вслед, а Эйнан то и дело оборачивался, пока не скрылся вдали, за рядами виноградных кустов. Иннидис явился на следующий день, и его пропустили к управителю. Тучный пожилой мужчина сидел в небольшом деревянном строении, больше похожем на сарай, и пухлыми пальцами что-то записывал в учётную книгу. Увидев Иннидиса, указал ему на скамью и без долгих предисловий, скучающим голосом сообщил: — Две тысячи аисов, господин. Столько стоит этот раб. — Что?! Это безумие! Он не может столько стоить! Управитель всё с тем же скучающим видом развёл руками. — Либо столько, либо прощайте, досточтимый, приятно было познакомиться. У Иннидиса не было таких денег. У него было только шестьсот аисов, и даже их пришлось копить, когда родители урезали содержание. Однако он думал, что их хватит с лихвой, ведь тогда, в детстве, Эйнана купили вообще за сотню с небольшим. И хотя дети всегда торговались дешевле, но даже взрослый Эйнан, считаясь обычным рабочим невольником, а не лекарем, ремесленником, музыкантом или танцовщиком, всё равно не мог стоить дороже пятисот. Но надзиратель, а через него и управитель, видать, поняли, что Иннидис согласится на любую цену и постарается раздобыть деньги. По дурости он сам показал, насколько Эйнан ему важен и нужен. Теперь оставалось только обещать, что он вернётся с деньгами, и смиренно просить, чтобы до этого времени Эйнана не продали кому-то другому. Деньги надо было достать быстро, и он сделал это уже к началу следующей недели. Кажется, все дни только тем и занимался, что искал их. Продал часть своих украшений, что-то занял, что-то сам заработал, нарисовав пару портретов, и даже у отца под надуманным предлогом удалось выпросить сразу две сотни. С собранными деньгами он летел к виноградникам как ветер. Перед внутренним взором стоял любимый образ, и в голове уже мелькали, сменяя друг друга, мечты и планы. Он видел, как Эйнан выходит к нему — выкупленный, свободный, и вместе они отправляются в столицу, чтобы работать, жить и любить друг друга. И он был уверен, что вместе они не пропадут. Представлял, как счастливый Эйнан смотрит на него и улыбается, а он целует его и ласкает, стремясь изгнать из памяти друга все горести, которые тому пришлось испытать. Он не мог дождаться минуты, когда наконец дотронется до него, ощутит тепло его тела и вдохнёт его запах, пусть даже это будет запах грязи и пота… К управителю виноградников он почти ворвался. Тот оказался на месте и, как и в прошлый раз, что-то записывал. — Я принёс деньги! — с порога выпалил Иннидис. — За того раба, за Эйнана. Управитель медленно поднял от записей мутные, будто пыльные глаза и с тихим вздохом прошуршал: — Надо же, какая досада… Никак ты чем-то прогневил богов, досточтимый. Я очень сожалею, но на рассвете с тем рабом случилась ужасная неприятность, и он, к несчастью, погиб. Не заметил аспида, ну а тот бросился и ужалил. Прискорбно, очень прискорбно. Но посмотри на других невольников, может быть, кто-то ещё подойдёт, у нас здесь… Голос управителя всё отдалялся, заглушаемый громким гулом в ушах и пульсирующей в висках кровью, а круглое лицо расплывалось в тёмном мареве. Иннидис оцепенел, голова поплыла и закружилась, и он как будто перестал ощущать собственное тело, будто вышел из него. А потом, словно со стороны, услышал свой яростный вопль: — Нет! Ты лжёшь! — Он схватил тучного управителя за грудки и вздёрнул на ноги, но и это словно бы сделал не сам, а кто-то другой в нём. — Тебя подкупили мои родители?! Чтобы ты сказал мне это?! Сколько они заплатили?! Я дам больше! Больше! Только верни мне Эйнана! Сейчас же! Куда вы его спрятали? Ворвался кто-то из охранников, и Иннидис схватился за меч. Он уже мало что соображал и почти не помнил, что было дальше. Кажется, кого-то ранил… Он пришёл в себя в ближайшем селении, заключённым под стражу в местной темнице, напоминавшей скорее хлев. Знатного юношу не стали держать там долго и отпустили восвояси немногим позже полудня, заставив лишь уплатить штраф в почти тысячу аисов за нанесённую одному из охранников рану, ущерб имуществу и нарушение границ чужих владений. Иннидис вышел на свободу, по-прежнему не веря, что Эйнана больше нет. Он не сомневался, что всё это козни родителей: они прознали, что сын наконец нашёл своего друга, и сумели его опередить. А история с аспидом попросту выдумана. Сразу после освобождения Иннидис снова проник на виноградник, наплевав на риск повторно оказаться под стражей. Потратил ещё больше сотни аисов на взятки, только бы надзиратели не прогнали и не доложили о нём управителю. А главное, чтобы ответили на его вопросы. Но ответы всех троих свелись к одному: Эйнана укусила змея, и через два с лишним часа он скончался. Возможно, в те минуты Иннидис уже начинал понимать, что ему не лгут, но до последнего не желал признавать действительность. — Ну и где же в таком случае тело? — с вызывающей интонацией спросил он, не сомневаясь, что никто не сможет его показать, потому что тела нет, а Эйнан — живой — есть. Однако за дополнительную плату один из надзирателей провёл Иннидиса к грубо сколоченной хибаре без окон, торчащей на заросшем пустыре в стороне от виноградника. — Там внутри складываем трупы, — сказал надсмотрщик, кивая на дверь. — Потом за ними приезжает могильщик и увозит к общему захоронению. Ноги Иннидиса ослабели. Едва ощущая их, он подошёл ко входу и трясущимися от страха пальцами отодвинул влажный от дождей занозистый засов. Холодея, открыл хлипкую разбухшую дверь. Колени дрожали, а сердце колотилось так часто и сильно, что казалось, будто вот-вот не выдержит и разорвётся. В уши вонзилось жирное жужжание, а следом хмурый дневной свет вполз в хибару и высветил два тела, над которыми роилось чёрное гудящее облако. Иннидис нетвёрдо шагнул внутрь — и увидел. Он увидел Эйнана, его лицо, обсиженное мухами, и русые волосы, спутанные и слипшиеся. И тогда он задрожал весь и ударился затылком о стену, а потом ещё раз и, разевая рот в беззвучном крике, сполз по этой стене на земляной пол, впился пальцами в утрамбованную почву и так замер. Кажется, он даже не плакал и не бранился. Он отупел. Плечи и руки стали неподъёмными, и он больше не мог ими пошевелить. Он не верил. Он хотел проснуться. Потому что Эйнан не мог быть мёртв, в этом была какая-то чудовищная, вопиющая, противоречащая самой вселенной ошибка. Только не Эйнан! Отупение было настолько всеобъемлющим, а бессилие таким всепоглощающим, что Иннидис как будто умер. Наверное, в тот день тот Иннидис и правда умер, и из хибары, ставшей временной могилой для двух рабов, уходил уже какой-то совсем другой человек. Он ушёл, выложив за право забрать тело возлюбленного половину оставшихся у него денег. Иннидис увёз его на разбитой, купленной здесь же телеге. Накрапывало, и он укутал его своим широким шерстяным плащом по самую шею, словно хотел согреть, но то и дело оборачивался: вдруг Эйнан вот-вот очнётся и скажет, что это всё розыгрыш? Иннидис рассердится и закричит, но потом они, конечно, помирятся, как и всегда… Но каждый раз, при каждом взгляде на неподвижное тело, в душе что-то обрывалось и умирало. Будто там ещё было чему обрываться и умирать. Иннидис так и похоронил Эйнана в своём плаще, неподалёку от ручья и от особняка наставника Амелота, уже тоже покойного, в утопающих в хвое взгорьях Мадриоки, где они были так счастливы. В каменистой почве в одиночку невозможно было вырыть могилу, но Иннидис нашёл грот и завалил вход камнями, чтобы уберечь Эйнана от падальщиков. После он уехал из Мадриоки и совсем не помнил, где был и что делал. Через неделю, ненадолго вернувшись в замок, который прежде звал домом, кое-как раздал долги и навсегда покинул родные края… — И знаешь, Ви, мне ведь тогда и правда казалось, будто Эйнан умер прямо у меня на глазах, — закончил Иннидис. — Потому что пока я не увидел его мёртвым, для меня он оставался жив… Вильдэрин ничего не сказал, только крепко обнял, уткнулся лицом в его шею, и эти объятия согрели. Большего и не требовалось… И правда, что тут скажешь? Они молчали довольно долго, прежде чем Иннидис всё-таки вернулся из прошлого в настоящее. — Нельзя, чтобы ты пострадал, Ви, — произнёс он. — Если мы привлечём внимание законников, но так и не придумаем, что делать с документами, то надо хотя бы заранее решить, где и как тебя прятать. — А ты как же? — Я всё-таки рискую куда меньше. По крайней мере казнь или рабство мне точно не грозят. — Может, мы с тобой зря так себя запугали? — с надеждой спросил Ви. — Возможно, для них это было просто мимолётное желание, сиюминутный порыв? Увидели, захотели — и тут же забыли? Зачем им тратить время и силы и что-то там выяснять обо мне, когда есть куча других рабов для утех, которые к тому же не обезображены шрамами? Я и раньше-то не был среди них каким-то особенно ценным, а теперь и подавно. — Неужели? Вильдэрин, кажется, уловил его недоверчивое изумление и тут же заверил: — Правда. Там, во дворце, я никогда не считался ни самым умелым, ни самым красивым или умным. Сложно было представить хоть кого-то, кто был бы красивее или искуснее него, но взгляд Иннидиса был взглядом влюблённого, он и сам это понимал. А вот Вильдэрин в себе кое-чего не видел и не осознавал: далеко не только облик и искусность влекли к нему людей. Скорее, то было сочетание внешних качеств с чуткостью, искренностью, непосредственностью. Он умел любить, и это считывалось довольно быстро, стоило только немного понаблюдать. Это не ускользнуло даже от Тилланы Геррейта, хоть она и назвала его влюблённость едким «щенячий взгляд». — Честно слово, — продолжил Ви в ответ на неверие Иннидиса, — у вельмож я вызывал не больше интереса, чем другие подобные мне. По крайней мере до тех пор, пока на меня не обратила внимания повелительница. Вот и этим господам из Аккиса, чем прилагать какие-то усилия ради невольника с увечьями, куда легче заполучить себе кого-нибудь без внешних изъянов. Зачем им я? — Ты сам же ответил на свой вопрос. Другие рабы не были наложниками царицы, а ты был, — вздохнул Иннидис. — В любом случае нельзя полагаться только на наши чаяния. На самом деле нам — главным образом мне — следовало разобраться с этим намного раньше... Вильдэрин тоже вздохнул и, вытянувшись на кровати, положил голову ему на колени. Он любил, что Иннидис в таком положении сразу начинал гладить и перебирать его волосы. И сейчас Иннидис тоже не стал отказывать ему и себе в этом удовольствии. — Может быть, — неуверенно заговорил он, не прекращая поглаживать Ви по голове, — тебе и правда написать царю? Сейчас этот риск уже оправдан, ведь речь идёт не о статуе… Ты говорил, что не хочешь обращаться к нему ради себя, но ведь твоя судьба теперь касается и меня тоже. И ещё ты говорил, что если речь пойдёт о чем-то по-настоящему значимом… Мне кажется, сейчас как раз тот случай. — Когда я это говорил, — отозвался Ви, — я кое о чем не подумал и кое-чего не учёл. А сейчас думаю, что такое послание может нам ещё и навредить. Вряд ли письмо, отправленное от имени обычного вельможи вроде тебя, и уж тем более от имени простолюдина Ви, сразу попадёт в руки царю. Неизвестно, кто прочтёт его прежде, до него… Что если это сделают те же люди, по воле которых меня и отправили на шахту? Это ведь кто-то из его ближнего окружения… — Откуда ты знаешь? — Я не знаю точно, но подозреваю. Думаю, это те же люди, которые направляли его и помогли взойти на престол. В те дни по их приказу многих рабов, кто знал его невольником, продали в другие места. Правда, не на рудник, как меня, а вроде бы в дома вельмож из отдалённых провинций. Но другие рабы и не были к нему так близки, как я. — Это похоже на правду, — удручённо согласился Иннидис, но с надеждой добавил: — Сегодня к нам обещала зайти твоя Рэме. Может, у неё есть какие-то мысли? — Давай спросим, — кивнул Вильдэрин, и они снова замолчали. *** У Иннидиса голова шла кругом от этой перебранки, зато лишь теперь он осознал по-настоящему, что Ви и Реммиена и впрямь были хорошими друзьями. А кто бы ещё мог так яростно спорить, при этом желая друг другу добра? Они, впрочем, не кричали, но заметно повышали голос, и хорошо, что на третьем этаже сейчас не было никого, кто мог бы услышать через стену. А вот ставни на окнах Иннидис на всякий случай всё-таки закрыл. — Ну как можно даже теперь, после всего, быть таким упёртым напыщенным ослом? — шипела Реммиена, подавшись вперёд. Ви смотрел на неё упрямым взглядом, выдвинув подбородок. — Лучше быть напыщенным ослом, чем предателем. — Лучше быть предателем, чем трупом. — Вообще-то пока ещё никто не собирается убивать меня или казнить. — Пока ещё, — передразнила Реммиена. — Хочешь дождаться, когда соберётся? Да и что такого сложного? Всего-то добавить несколько строк! Напиши, что готов простить ему царицу и всё остальное. — Но я вовсе не готов простить! Сказать так — значит предать и её память, и себя самого. — О, Суурриз солнцеликий, дай мне терпения! — взмолилась Реммиена, воздев руки к небу. — А ты, — она ткнула Вильдэрина пальцем в грудь, — избавь нас всех от этих твоих глупых возвышенных речей. Рисковать жизнью ради той, которая давно мертва! Да тебе место в какой-нибудь слезливой поэме, а не в настоящем мире! И между прочим, — её голос сделался вкрадчивым, — когда ты рискуешь собой ради нелепых убеждений, разве ты не предаёшь вот его? — Она качнула головой в сторону Иннидиса, однако даже не посмотрела на него, по-прежнему не отрывая взгляда от Ви. — Он же будет страдать, если с тобой что-то случится, ещё и, чего доброго, начнёт винить себя. На лице Вильдэрина отразилась растерянность, переходящая в смятение, и от Реммиены это не ускользнуло. Она решила закрепить успех, пока он не пришёл в себя. — Или живой Иннидис тебе не так важен, как мёртвая царица и память о ней? Смятение на лице Ви проступило явственнее, и Иннидис решил вмешаться, раз уж Реммиена приплела сюда и его. Тем более что в этом вопросе и сам бы с ней поспорил. — Не слишком справедливо делать такие сравнения, — сказал он. — Ради меня и себя Вильдэрин уже и так написал это послание. И достаточно. Ни к чему упоминать там покойную царицу. Послание и так далось Ви с трудом. Реммиена пообещала, что оно будет убрано в бронзовый цилиндр, скреплено печатью градоначальника Милладорина, отправлено с надёжным посланником и попадёт царю лично в руки, но даже тогда Ви сомневался. И только когда она рассказала, что супруги Геррейта не раз припоминали его в разговорах, интересуясь, как именно бывший царский наложник оказался у Иннидиса, зачем тот решил его освободить и точно ли это сделал, Вильдэрин с обречённым видом взял бумагу и чернила. Надо было видеть, с каким лицом он писал это письмо и как потом отбросил его в сторону, словно что-то омерзительное и ядовитое. Хотя для него, наверное, оно таковым и было. Брезгливость на лице удивительным образом противоречила написанному на бумаге. Всё-таки не зря он обучался изящной словесности: вопреки истинным эмоциям, слова в послании звучали дружелюбно, в меру почтительно и в то же время естественно, хотя и самую малость отстранённо. Ви просил оказать помощь и даровать царское помилование и освобождение. Однако Реммиене этого показалось мало. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказала она Иннидису, наконец соизволив отвести взгляд от Ви. — Помнишь ту весну, когда царь с войском проезжал Лиас? Именно тогда он узнал, что Вильдэрина отослали на медную шахту. И наведался туда за ним. Но наш дурноголовый приятель наговорил ему каких-то глупостей. Царь уехал, а потом ему сказали, что Вильдэрин там умер. То есть он считает его мёртвым, понимаешь? — И лучше бы он и дальше так считал, — огрызнулся Ви. — Если бы не всё это… — Но «всё это» уже случилось! Признаю, во многом и по моей вине. Но теперь с этим надо что-то делать! А царю надо как-то дать понять, что ему пишешь именно ты. Он считает тебя мёртвым, а ты в своём письме только просишь — и всё. Не говоришь совсем ничего, что могло бы хоть как-то указать, что ты — это ты. Откуда ему знать: вдруг это кто-то другой пишет от твоего имени, что-то проверяет или собирается в дальнейшем просить о большем? Вот и скажи ему, на что именно был обижен и за что прощаешь. Этого будет достаточно. К тому же он легче выполнит твою просьбу, если ты дашь ему то, чего он хочет: пообещаешь оставить обиды позади. — Обиды? — Вильдэрин чуть не задохнулся от возмущения. — По-твоему, это называется обидой? Я бы ещё мог с этим согласиться, если бы речь шла только обо мне. Но не только я пострадал. Из-за него царица умерла, а перед смертью узнала, что её предали те, кому она верила! Её последние часы были отравлены страхом за дочь. И она ведь не зря боялась, да? Я ни за что не поверю, что царевна Латтора якобы утонула в озере, как говорят. Наверняка они её убили. — Возможно. И ты знаешь, я тоже любила нашу повелительницу, но теперь всё это совершенно не важно. И неважно, как ты там называешь эти свои чувства к Айну: обидой, ненавистью или чем угодно ещё. Куда важнее, что царица и её дочь уже мертвы, а ты и Иннидис живы и пока свободны. А царь, если захочет, может сделать так, чтобы ты и дальше оставался живым и свободным. И для этого только и нужно, что дописать пару проклятых строчек! Пусть поймёт, что это на самом деле пишешь ты! Потому что почерк можно подделать, а вот подробности… о которых знаете только вы двое, — нет. — То есть речь только о том, чтобы убедить его, что я — это я, а не кто-то другой? — внезапно расслабившись, спросил Вильдэрин. — А о чём, по-твоему, я тебе всё это время толкую? — Извини… Наверное, я тебя недопонял. Тогда нет никакой сложности. Я напишу ещё пару строк. Но о другом. Из них он тоже поймёт, что это и правда я. Вернувшись за подставку для писем, он взял отброшенное послание и с раздражённым видом быстро что-то дописал, после чего протянул его Иннидису: читай, мол. Иннидис вгляделся в изящные строчки, и Реммиена, склонившись к его плечу, тоже. Он повернул письмо так, чтобы ей удобнее было читать. «Да будут благосклонны боги к Великому царю Иллиринскому Адданэю. Я, раб для господских радостей Вильдэрин, приветствую тебя и желаю всех благ. Я долго думал и решался, прежде чем осмелился написать это послание, в котором молю тебя о помощи. Я никогда не потревожил бы тебя, если б сам мог справиться с невзгодами, которые меня настигли. Меня обвинили в том, в чём я не виноват, — в гибели повелительницы, и от этого человек, желающий дать мне свободу, не может этого сделать, а мне самому грозит беда. И потому в память о былом я прошу тебя, Великий, даровать мне твоё царское помилование и свободу, если на то будет твоя воля. Клянусь, что более не побеспокою тебя ни единой просьбой. Разве что, не сочти за наглость, хочу задать ещё всего один вопрос. Когда мы с тобой в последний раз говорили во дворце и я был немного не в себе, ты сказал, что велишь слугам поискать мой гребень с бирюзой. Удалось ли его найти? Он очень мне дорог, и я был бы по-настоящему счастлив, если б он нашёлся». Дальше, в самом низу листа, следовали слова прощания и подпись. — Он точно знает и помнит, о каком таком гребне речь? — усомнилась Реммиена. — Думаю, что да. Должен помнить. Но меня беспокоит совсем другое: что если он лично захочет убедиться, что это я? Что если призовёт меня в столицу? Я совершенно не желаю его видеть. — Не думаю, что он найдёт на это время, даже если захочет, — фыркнула Реммиена. — Подготовка к войне, визиты к союзникам… Я боюсь, что и нашему гонцу ещё придётся его вылавливать: дожидаться, пока он прибудет во дворец, или, наоборот, догонять где-нибудь в пути. — Она взяла послание, свернула его в трубочку и убрала за пояс. — Сегодня же отправлю в столицу человека. А вы оба будьте осторожны. Сдаётся мне, что эти мерзкие Геррейта так просто не успокоятся и могут натравить на вас законников с проверкой. Неспроста они интересовались, точно ли всё было сделано как положено. Когда она ушла, Иннидис подсел на клинию к поникшему Ви и приобнял за плечи. Тот хмурился, и по выражению лица было видно, что гоняет в голове нехорошие, болезненные мысли. Поцелуи и успокаивающие слова лишь слегка сгладили его уныние, и тогда Иннидис решился отвлечь его вопросом, ответ на который предвкушал даже с нетерпением: — Геррейта говорили о каком-то… танце Вечерней зари. Так они его назвали. Что это за танец такой? Кажется, я о нём слышал, но никогда не видел. Вильдэрин явно не этого ожидал и несколько мгновений растерянно хлопал ресницами. Зато, отвлёкшись, как будто забыл о письме и унынии. Игриво глянул на Иннидиса, тонко улыбнулся и выдохнул: — Станцевать для тебя? — Ты ещё спрашиваешь? — Тогда этим вечером, — шепнул он, приблизив свои губы к его. — На вечерней заре. Я станцую… — Теперь мне придётся считать до вечера мгновения... Иннидис и в самом деле не мог дождаться вечера, когда они закроются наедине в его покоях, в том безмятежном мире, который принадлежал только им. Но до сумерек оставалось больше нескольких часов, Вильдэрина ждало занятие с Аннаисой, а Иннидису нужно было переговорить со счетоводом и заехать к портному. Пришлось расстаться с Ви до самого заката.