Deliverance/Освобождение

Кларк

      Нога нещадно пульсирует в такт сердцебиению. Трудно понять, то ли её тело слишком горячее, то ли стол под ней такой холодный. Ей нужно встать, но боль и страх парализуют.       Она в Тондисе — лежит в хижине целителя, словно агнец на алтаре, ожидая расплаты за свои прегрешения.       Это проклятое место потерь, точка отсчёта её падения в бездну, очередная братская могила, созданная ею, чтобы спасти друзей. И далеко не последняя. Здесь обитают призраки; невинные души всё ещё мечутся в пламени. Отголоски истошных криков и зловоние смерти до сих пор наполняют воздух. Этого достаточно, чтобы броситься бежать, но причина даже не в этом.       Есть причина пострашнее.       Её попытка встать со стола застаёт врасплох Нико и двух охранников. Она была бы неудержима, настолько сильна её воля, если бы не нога. Они легко её усмиряют: из-за полученных повреждений она слишком слаба, чтобы даже нормально стоять, не говоря уже о том, чтобы бороться. С момента падения на Землю, она не раз оказывалась в таком положении, но только сейчас предательство обрело лицо.       — Лекса…       Командующая – непостижимая женщина, сильная, но способная утешить, холодная, но дающая чувство безопасности. Именно эти качества привлекли Кларк, чтобы затем остаться разбитой о стену безразличия, подобную той, с которой она сталкивается сейчас.       — Хеда скоро будет, — звучит грубый голос. — Остановись сейчас же. Иначе потеряешь ногу.       Её поднимают и снова кладут на стол.       Мысль о том, чтобы увидеть Лексу и пережить всё это снова, почувствовать так много перед лицом такого безразличия, невыносима. Она стонет и пытается пошевелиться, но её руки связаны, а тело не слушается. Не остаётся ничего, кроме как ждать и гадать. Зачем Лексе понадобилось её захватывать? Всё это лишено смысла, но Лекса никогда не действовала без причины.       Нико держится стойко, его лицо сурово и сосредоточено, когда он растирает травы и мох в ступке. Трикру такие суровые, такие невозмутимые перед любыми страданиями, кроме своих собственных.       Конечно, выживание имеет решающее значение, этот мир никого не щадит. Существует неоспоримая необходимость быть сильнее любой угрозы. Но за всё время, проведённое с этими людьми, она ни разу не слышала смеха, даже детского. Она редко видела улыбки или проявление привязанности. Любовь для них – слабость.       Привязанность, несомненно, присутствует, это видно по тому, как они сражаются, проливают кровь и умирают друг за друга, по тому, как работают вместе ради общих целей. Это видно в пронзительных глазах с боевой раскраской и слышно в глубоких заявлениях, замаскированных под простые истины.       Она чувствовала это в мозолистом, но нежном прикосновении к своему лицу и в сладких, как мёд, губах, отравленных вероломством.       Но зачем скрывать это?       Зачем лгать?       Почему, при всём том, на что они способны, они не могут проявить немного сострадания и милосердия?       — Что она собирается со мной сделать?       Грубый мужчина замирает, но не удостаивает её взглядом.       Знает ли он сам?       Да и важно ли это?       Одно было ясно наверняка: он беспрекословно подчинится Лексе.       Он продолжает свою работу, игнорируя её вопрос.       Это пренебрежение её оскорбляет.       Индра резко распахивает двери и входит в маленькое помещение, само её присутствие наполняет его невероятной враждебностью. Кларк вот-вот получит ответы на свои вопросы, потому что следующий, кто войдёт, будет последним человеком, которого она хотела бы видеть.       Но она не позволит себе сломаться.       Пусть этим людям чуждо сострадание, но её дух не сломлен.       Медленно и неуклюже, но она садится. Каждая клеточка тела протестует, но, дыша сквозь мучительную боль и головокружение, ей удаётся сохранить хотя бы толику достоинства.       И вот появляется Лекса — сильная, красивая и смертельно опасная. Боевая раскраска и кровь с их последней встречи смыты с её лица, и Кларк вдруг вспоминает, насколько это смягчает её облик — насколько она молода для той, кто обладает такой властью.       — Оставьте нас.       Нико и другие охранники повинуются, но Индра медлит.       — Хеда, — возражает она. — Enon rip yu klin...       Кларк раздражает, что её исключают из разговора.       — Да, Индра, Кларк и раньше убивала, — переводит Лекса, — но я отдала тебе приказ.       Голос Командующей — странная, завораживающая смесь мёда и стали. Несмотря на мягкость тембра, он не допускает возражений. Лицо Индры искажается от досады, и Кларк испытывает небольшое злорадное удовлетворение.       — Ai na set raun, — говорит она, уходя.       — Она будет следить, — объясняет Лекса.       Комната кажется меньше, когда они остаются вдвоём. Кларк изо всех сил пытается скрыть боль, но в её сознании и так слишком много места занято другими переживаниями. На лице Лексы безразличие, но в нём проскальзывает намёк на гордость за эту неуклюжую попытку неповиновения.       Между ними появляется кинжал, и Командующая подходит ближе. Кларк готовится к удару, но какая-то древняя часть её существа отказывается верить, что он последует.       Лекса могла сделать с ней многое, но убить — это не в её стиле.       Командующая подходит ещё ближе, её руки тянутся назад, словно для объятий. Кларк не думала, что ей может стать хуже, но она ошибалась.       Имело бы значение, если бы она упала в эти сильные руки и разрыдалась?       Было бы так ужасно принять утешение, которого ей больше негде найти?       Было бы так плохо просто прижаться щекой к её плечу?       Сколько стоит её достоинство?       Если Лекса решит убить её прямо сейчас, она позволит это, но её вера непоколебима. Холодное лезвие скользит между её запястьями, и кожаные ремни лопаются. Руки немеют от прилива крови. Она трёт свои покрасневшие запястья, дрожа, когда её нервная система осознаёт ужасную, инстинктивную истину.       Лекса рядом, так близко, такая тёплая. И внезапно достоинство становится для Кларк всем.       Внутри вскипает ярость. Её слабость стоила ей позиции в игре, которую затеяла Лекса.       Это, должно быть, именно игра — Лекса играет с ней, как кошка с мышкой, и мысль о том, что она — эта мышь в лабиринте, пробуждает её низменные инстинкты.       Плевок попадает Лексе в лицо, но та остаётся невозмутимой. Спустя мгновение Командующая отступает и спокойно поднимает рукав к лицу. Кларк испытывает жгучий стыд, но если кто и заслужил это оскорбление, так это женщина перед ней.       — Зачем ты привела меня сюда?       — Я и сама начинаю задаваться этим вопросом.       — Просто ответь.       — Ты была ранена.       — Какое тебе дело? — Лекса выпрямляется, и Кларк рада, что хоть малая часть её ненависти достигла цели. — Тебе всё равно, так что давай ближе к делу. Что тебе нужно?       Силы оставили её давным-давно. Тело держалось лишь на остатках ярости, но и она иссякает.       — Кларк, пожалуйста, успокойся.       — Просто прекрати, — Лекса в ответ на её резкое требование лишь вскидывает подбородок, ничего не говоря. — Я хочу, чтобы это поскорее закончилось. Если не собираешься отвечать, просто убей меня или отпусти.       Наступившая тишина, полная пристального, изучающего взгляда, смущает до глубины души. Её мысли и чувства принадлежат только ей, но Командующая забирает их без разрешения. Ещё хуже думать о том, что она могла выдать в лесу, насколько это чудовище может осознавать причинённую им боль.       — Ты хочешь умереть, Кларк?       Этот вопрос ошеломляет. Она не уверена, угроза это или искренняя тревога. Невозмутимое спокойствие Лексы не позволяет понять, что у той на уме.       Собственные потребности ускользают от неё — все, кроме возможности примирения с собой. Даже в детстве ей претила сама мысль о том, чтобы сдаться, особенно когда дело было заведомо проигрышным. А это, несомненно, проигрышное дело.       Какова бы ни была причина вопроса Лексы, Кларк сделает всё, чтобы не доставить Командующей ни малейшего удовлетворения, особенно ценой своей жизни или раскрытия своих чувств.       — Я хочу, чтобы ты наконец-то перешла к делу.       В ответ — молчание, и что-то ещё считывается без её согласия. Она ненавидит, что Лекса читает её как открытую книгу. Не в силах больше это выносить, Кларк повышает голос.       — Зачем ты привела меня сюда?       — Мне нужна твоя помощь.       Должно быть, Кларк ударилась головой при падении. Это бред или слуховая галлюцинация из-за лихорадки. Может, Нико дал ей орехов Джоби от боли. Дрожа от усилия сесть прямо, она всё же находит в себе силы рассмеяться.       Всегда сдержанное лицо Лексы наконец дрогнуло, выражая хоть какую-то эмоцию. Эта реакция делает ситуацию ещё более комичной.       Видела ли Лекса когда-нибудь, как кто-то смеётся, или испытывала это чувство сама?       Эта мимолетная мысль гасит веселье Кларк, заменяя его глубокой печалью. Возможно, Лекса никогда не испытывала радости. Самое большее, что она видела, — это надменные усмешки, да и те были мимолётными.       — Ты серьёзно, — говорит Кларк, почти забывая, что эта женщина, эти люди всегда серьёзны.       — Да.       — Как ты вообще можешь просить моей помощи?       — Потому что я не желаю альтернативы.       — И какой же?       — Если ты откажешься, мне придётся…       Лекса осекается, но остальное и так понятно.       Кларк смотрит на эту суровую женщину и пытается понять, чему верить. Что-то говорит ей о том, что внимание Лексы явно где-то в другом месте — в её нежелании заканчивать фразу. Чувства Кларк противоречат свидетельству её опыта.       — Ты убьёшь меня, — в голосе звучит такая боль, что она едва его узнаёт. — Разве оставить нас на растерзание Горцам было недостаточно?       — Но я не оставляла тебя на растерзание Горцам.       И вот снова это — та самая привязанность, которую Лекса, якобы, к ней испытывает, но которая до сих пор не стала реальностью. Кларк ненавидит себя за то, что так отчаянно этого хочет, — ненавидит Лексу за то, что та заговорила об этом, потому что этому никогда не суждено сбыться.       — Насколько сильно ты связана со своим народом, Командующая?       Это их общая почва — фундамент их уважения и понимания друг друга. Их народ — это всё. Но в этом кроется и причина их разобщённости. Только один может быть в приоритете.       — Если бы внутри были Трикру, я бы всё равно приняла то же решение.       — Но там были не Трикру. Там были мои друзья.       — И поэтому их жизни важнее сотен, важнее целых поколений?       Кларк стыдно.       Жизни в той Горе значили для неё больше, чем жизни тех, кто погиб и мог ещё погибнуть, пытаясь добраться до них.       — Мы могли победить с тобой, и мы всё равно победили без тебя.       — Как лидер, ты несёшь ответственность за то, чтобы взвесить исход и выбрать наилучший курс действий для всех заинтересованных сторон.       Ответ Лексы звучит заученно, будто цитата из учебника.       — Ты собираешься снова читать мне лекции о лидерстве после всего, что ты сделала?       — Как ещё я могу тебе это объяснить? Что бы ты хотела, чтобы я сделала?       — Не знаю... может, проявить немного раскаяния или заботы?       — Я говорила тебе, Кларк. Мне не всё равно.       — Перестань это говорить.       Лекса склоняет голову. — Как пожелаешь.       Это покорное согласие только ещё больше злит Кларк. Поэтому она сосредотачивается на фактах.       — Тебе настолько не всё равно, что собираешься убить меня, если я не помогу.       Плечи Лексы слегка поникли, но это движение настолько незначительно, что мало кто заметит.       Когда Кларк начала замечать такие мелочи?       — Я не буду притворяться, что мой выбор не был для тебя личным. Но мне нужно, чтобы ты поняла, что это был единственный выход. Приняв условия Кейджа, я спасла больше жизней, чем если бы поступила иначе. И мне нужно, чтобы ты поняла, что твоё личное восприятие этого — именно та причина, по которой мой народ считает твой народ врагами.       — И если мы согласимся оставить вас в покое, вы обещаете не мстить?       — Ваш народ не откажется от правосудия.       — Ты этого не знаешь. Они не нападали уже… сколько времени прошло?       — Три дня.       Кларк поднимает руку. — Вот видишь.       — Ты не заходила внутрь, поэтому тоже не знаешь их планов, — рука Кларк опускается. — В любом случае, ты — могущественный захватчик на нашей земле.       Кларк сжимает волосы на висках, головная боль приобретает метафорический смысл. Она хочет мира, но все вокруг неё постоянно отвергают эту идею. Её прогулка в лесу должна была отвлечь от этого — дать ей возможность оплакать свою утраченную невинность и избежать искушения натворить ещё больше бед. Но всё это только вернуло её обратно, заманило в ловушку её собственным упорством и нежеланной полезностью.       — Значит, война — единственный выход? — бормочет она, отпуская голову.       — Нет, есть другой вариант: ты помогаешь нам, а взамен мы отдаём вам территории, которые вы сейчас занимаете, а также некоторые прилегающие.       — Ты сама сказала – наш народ не хочет мира.       — Мой народ будет делать то, что я скажу. А твой?       — Я… не думаю… Не знаю.       — Попробуй, — Кларк смотрит на Лексу, действительно смотрит, ища проблеск надежды в едва уловимой нотке отчаяния в её голосе. — Это всё, что я могу предложить.       — Почему ты вообще предлагаешь?       Лекса складывает руки перед собой, её плечи расправлены, подбородок гордо поднят. В том, что остаётся невысказанным, так много всего, но Кларк не может это разгадать.       — Ты предлагаешь настоящий договор? — спрашивает она.       — Да.       — Почему мы должны верить хоть одному твоему слову?       — Помнишь наш разговор у Горы, когда я спросила, чего бы ты хотела, чтобы произошло после окончания осады?       Кларк мрачно усмехается. — Я мало что не помню о том дне.       В её памяти мелькает вспышка поцелуя, воспоминание о капитуляции. На миг она словно увидела Лексу без маски Хеды — почувствовала отголоски собственных чувств, обращённых к ней, но это видение тут же растаяло, как дым.       — Возможно, нам стоит поговорить сейчас, когда мы больше не в состоянии войны.       — Я всё ещё не понимаю, как мы можем тебе доверять.       — Если бы я хотела войны, мы бы уже осадили ваш лагерь.       — Значит, всё сводится к убийствам, если ты не получишь то, что хочешь.       — То, что мне необходимо. Я не хочу просить тебя об этом, но как Командующая, я обязана перед своим народом.       — Просто… избавь меня от этого.       — Я и пытаюсь, Кларк.       — Нет, это не… просто… забудь. Что ты хочешь, чтобы я сделала?       Лекса меняет позу, расправляя плечи и глубоко вздыхая, её руки расслабленно опускаются вдоль тела.       — Жнецы укрылись в горах. Мы захватили двоих из них, но наши попытки обратить вспять действие красного наркотика не принесли результатов.       — Ты хочешь, чтобы я спасла твоих людей?       — Да.       — И взамен ты сохранишь мне жизнь и предложишь настоящий мирный договор, который защитит нас от будущих нападений, а также предоставит нам земли?       — Да. Вы станете тринадцатым кланом.       — Что это значит?       — Ваш народ станет частью моего.       — Я видела, как ты поступаешь со своим народом. Или ты забыла, где мы находимся?       Челюсть Лексы напрягается. — Я думала, ты понимаешь.       — Конечно, понимаю. Просто я с этим не согласна.       — Тогда почему ты не остановила это? — Кларк сильнее вжимается в стол, зрение расплывается, когда она пытается отстраниться от пронзительного взгляда Лексы. Командующая подходит ближе, её вид меняется с угрожающего на успокаивающий. — Ты не остановила это, потому что знала, что на кону было нечто большее. Ты совершила поступок, который казался неправильным…       — Он и был неправильным, — резко перебивает она.       Глаза Лексы горят изумрудным огнём.       — Да, неправильным, но сделано это было из правильных побуждений, — грудь содрогается от тяжёлого вздоха, по щеке скатывается одинокая слеза. В её взгляде Кларк видит лишь понимание и сострадание. — Ты последовала за мной тогда, — продолжает Лекса мягким голосом, — потому что знала, что это единственный способ спасти твой народ. Я прошу тебя последовать за мной сейчас, потому что это единственный способ спасти оба наших народа.       Кларк резко вытирает щеку. — А что произойдёт, если ты нарушишь этот договор, как и предыдущий?       — Они объявят меня предательницей и казнят.       Это прозвучало убедительно. Подобная участь постигла Густуса, Линкольну неминуемо грозит то же самое, но это всё равно как-то удивительно.       — После всего случившегося, Совет может не согласиться на это.       — Я понимаю, но я хотела бы попытаться.       — И ты не скажешь мне почему?       — Это неважно.       — Для меня важно.       — Почему?       Кларк усмехается от иронии, и Лекса невольно слегка улыбается в ответ.       — Можешь быть честной со мной хоть раз?       — Я никогда тебе не лгала.       — Это ложь, основанная на умолчании. Ты оставила двести пятьдесят своих людей умирать прямо здесь, где мы сейчас стоим. Зачем тогда тратить время на меня, чтобы спасти жалкую горстку каннибалов?       Лекса убирает руки за спину. — Я пожертвовала двумястами пятьюдесятью жизнями, чтобы спасти целые поколения от пыток и смерти. Жертвуя Жнецами, не спасти никого.       — Математика. Причина и следствие. Всё так просто?       — Не совсем...       — Значит, ты всё равно не ответишь?       Лекса вздыхает с тяжёлым сердцем. — Если я скажу тебе правду, ты всё равно не поверишь.       — Я тебе не доверяю.       — И я это принимаю.       Трудно оскорбить того, кто не почувствует укора.       — Знаешь что? Забудь, — она с трудом поднимается, шатаясь на своей единственной функционирующей ноге. — Если я уйду, ты меня убьёшь?       — Нет, Кларк, я… — Лекса запинается. — Жнецы дают мне возможность спасти и твой народ тоже. Вот почему.       — Ты действительно ждёшь, что я поверю, будто ты хочешь спасти мой народ?       — Я бы хотела этого, — говорит она, протягивая руки, словно в мольбе. — Ради тебя.       Кларк изучает руки перед собой: длинные, сильные пальцы, покрытые мозолями, чистые, аккуратно остриженные ногти, свежие царапины и ссадины. В этом жесте сквозит неприкрытая уязвимость. Где-то за механической логикой этих расчётливых действий проскальзывает что-то, что Кларк не может принять. Поэтому больше неважно, почему. Если это единственный способ предотвратить войну, в которой её народ неминуемо потерпит поражение, она не отступит.       — Хорошо, — говорит она, чувствуя себя неловко от того, куда зашёл разговор. Руки Лексы опускаются вдоль тела. — Мне пора.       Кларк готовится сделать первый шаг, но тут же падает. Лекса мгновенно оказывается рядом, подхватывая её, прежде чем она упадёт на пол, и снова поднимает на стол. Одна из этих сильных рук бережно убирает слипшиеся от пота волосы с её лба, и голос, который следует за этим, звучит так нежно.       — Тебе нужно лежать и отдыхать. Ты не принесёшь пользы ни мне, ни себе, если умрёшь.       Снова эта уязвимость, та же самая, которую она видела лишь однажды, когда обвиняла Лексу в бесчувственности, — единственный раз, когда ей удалось пробить броню и увидеть бьющееся под ней сердце.       Но эта встреча…       Как будто те трещины так и не зажили, и настоящее сердце Лексы, изнемогая под тяжестью невидимой ноши, готово вырваться наружу.       — Спасибо, Кларк.       Неподдельная сентиментальность благодарности, вырвавшаяся из уст Лексы, возвращает Кларк в реальность, хотя она уже не уверена, какая реальность настоящая. В какой бы из них она ни находилась, она пропитана горечью сожаления.       Руки, только что поддерживавшие её, отстраняются, словно напоминая, о недопустимости дальнейшего контакта.       Лекса отступает на шаг.       — Я соберу отряд сопровождения. К сожалению, нам нужно отправляться как можно скорее. Нико позаботится о тебе в пути. Если мы отправимся в течение часа, то должны прибыть в ваш лагерь до наступления темноты, — Кларк молчит, боясь выдать свои истинные чувства. — Ты голодна?       — Нет.       Это ложь.       — Я распоряжусь, чтобы тебе что-нибудь принесли, может, бульон?       — Без разницы.       — Тогда… я оставлю тебя.       Лекса поворачивается к выходу и приподнимает шкуры.       — Лекса? — Командующая резко останавливается и оборачивается к Кларк через плечо. — Если ты нарушишь данное слово, клянусь, на этот раз я собственноручно тебя убью, — Лекса остаётся невозмутимой. — А если не смогу, я расскажу твоему народу о том, что здесь произошло, и они отомстят за меня.              Лекса никак не реагирует, но эти слова, словно тень, ложатся на её лицо, когда она выходит на залитую осенним солнцем поляну, а Кларк остаётся в хижине наедине со своим гневом.