Deliverance/Освобождение

Кларк

      Проснуться оказалось настоящим испытанием. Веки, когда Кларк попыталась их открыть, словно тёрлись друг о друга наждачной бумагой. Это была изнуряющая задача - глубокий сон, необходимый для восстановления, склеил их намертво. Сознание неохотно возвращалось из блаженного небытия на поле боя, которым стало её собственное тело.       Но пути назад не было.       Кларк с усилием потёрла глаза, окончательно прогоняя остатки сна. Хлынувшее в лицо освещение отозвалось пульсирующей головной болью, заставив мозг провести мучительную инвентаризацию. Голова будто набита осколками стекла, кровь превратилась в густую смолу, что лениво текла по венам, а кожа натянулась, как барабан, и покрылась зудящими, раздражающими корками.       А нога…              Боль была невообразимой, словно кто-то взял кувалду и методично превратил её в кровавое месиво.       Снова накатило острое желание исчезнуть, сбежать от самой себя, выпрыгнуть из собственной кожи.       То же самое желание загнало её в лес, но на этот раз она не станет сбегать. Бегство не исцелило душевную боль, а лишь искалечило тело. Теперь даже мысль о движении была почти столь же мучительна, как и физическая попытка.       Неподвижность позволила сознанию догнать тело, и теперь не было ничего, кроме оглушающей боли и горьких мыслей.       — Я уже начал думать, что ты не очнёшься.       Голос был низким, хриплым — голос врага, ставшего другом. Она нашла в себе силы повернуть голову и сморгнуть пелену с глаз.       — Бел... — попыталась выговорить она, но слова утонули в сухом кашле.       В горле мучительно пересохло, во рту ощущался приторный привкус меди, губы потрескались, а язык казался шершавым камнем.       — Вот, — произносит тот же голос, и что-то прохладное и влажное касается её губ.       Она берёт чашку и жадно делает несколько глотков. Вода стремительно льётся по её пересохшему пищеводу, сначала принося мимолётное облегчение, которое быстро сменяется горечью, когда достигает желудка. Приступ кашля, накативший следом, становится настолько мучительным, что ей приходится снова откинуть голову на подушку, пережидая головокружение. Наконец, дыхание выравнивается.       — Беллами.       — Привет, принцесса, — отзывается он. — Я бы спросил, как ты себя чувствуешь, но… — он окидывает её оценивающим взглядом, — судя по твоему виду…       Он ухмыляется, и Кларк невольно издаёт смешок, тут же пожалев об этом.       — Не смеши меня.       — Прости... Не то чтобы я извиняюсь, — лёгкость длится ещё мгновение, прежде чем его испачканное грязью лицо снова становится серьёзным. — Как ты на самом деле?       Это хороший вопрос, вот только ответить на него невозможно. Иногда внутри пустота, а иногда – столько всего, что это парализует.       Почему каждый вопрос превращается в пытку?       Почему всё не может быть легко или, по крайней мере, просто?       Хоть бы раз кто-нибудь спросил её, какого цвета небо, какой сейчас год или просто о чём-то, на что можно дать ответ, который не равносилен борьбе с медведем?       Он хочет поговорить о той пустой, сжимающей грудь тяжести за её ребрами. Ей не составит труда сказать ему, что всё плохо. За всей своей бравадой и показной грубостью, Беллами оказался неплохим человеком.       Просто ему нужен был толчок в верном направлении.       Но он и так всё знает.       Он понял это в ту ночь, когда она ушла, и был единственным, кто знал.       Она не уверена, почему выбрала именно его. Возможно, он просто оказался рядом в нужный момент, или потому, что на него чаще всего можно было положиться. А может, всё дело в их несовершенном балансе - в привязанности, рождённой из близкого знакомства с тьмой в её сердце. Какова бы ни была причина, желание поделиться есть, но какой в этом смысл, если он итак всё знает?       — Это… — начинает она.       — Всё будет хорошо. Слышишь?       Он не пытается скрыться от тех знаний, которые они разделяют, но и не тяготится ими. В отличие от неё, он просто принимает это как данность, и его присутствие, которое могло бы её поддержать, вдруг перестаёт иметь значение. Её стыд должен быть и его стыдом тоже, хотя он, кажется, не обладает достаточным уровнем эмпатии, чтобы это понять. Поэтому она должна от него дистанцироваться.       — Вот увидишь, — уверяет он.       Вот поэтому ей и пришлось уйти. Дело не только в нём или в остальных, хотя они тоже играли свою роль. Правда больше не имела значения, теперь каждый взгляд, каждое слово о ком-то, кого больше нет, раз за разом терзают её, напоминая о случившемся.       — Так или иначе, я справлюсь, — твёрдо произносит она.       Она с усилием приподнимается на локтях, фокусируясь на ноге, пытаясь отвлечься от тяжести на душе, каким бы болезненным это ни было. Конечность на месте, почти нормальная, если бы не громоздкая шина с бинтами и багровый кровоподтёк под кожей.       На этот раз бегство отменяется. Она откидывается на подушки, мгновенно устав даже от такого незначительного усилия.       — Что с тобой случилось? — спрашивает он. — Командующая сказала, что ты упала, но никто ей не верит. Это сделали Земляне?       Она хмурится, не уверенная в правде. В её памяти зияют огромные дыры — смутные образы леса, потом голоса, а затем хижина целителя в Тондисе. И, конечно же, её разговор с Лексой.       Образ Командующей проступал даже под воздействием бреда и боли. Лекса всегда так на неё действовала. У Командующей жёсткая осанка и суровые манеры, но за всем этим кроется нечто большее. В памяти Кларк запечатлён другой образ Лексы — дикой и необузданной, нежной, но до боли убеждённой, что не имеет права быть такой, словно ягнёнок, запутавшийся в кустарнике с колючками.       Кларк отчаянно хочет помочь, но Лекса не подпускает, обрекая их обеих на беспомощность и страдания. Каждый раз, когда Кларк пытается, она теряет либо любимого человека, либо важную часть себя.       Кажется, что знать Лексу — значит быть сформированной, вылепленной и даже разрушенной ею. И это бесит.       Кларк должна ненавидеть её, и она искренне этого хочет. Но её ненависть неполноценна, даже когда, казалось бы, должна поглотить целиком. Так было и с Уэллсом, с Беллами, с Финном, с Мерфи и даже с собственной матерью.       Она не может простить, но и не может осудить.       — Я… я упала, — говорит она. — Кажется… всё как в тумане.       Беллами нервно теребит пальцы. Завитки его густых, растрёпанных волос скрывают большую часть лица в тени.       — С тобой всё в порядке? — спрашивает она. Он молчит, и Кларк опирается на спинку кровати, приподнимаясь. — Белл?       — Многое изменилось, пока тебя не было.       Кларк наконец ловит его взгляд, но тот ускользает. Блейк сверлит глазами пол, словно ожидая, что тот вот-вот разверзнется и поглотит его.       — Например? — молчание. — Беллами? — повторяет она настойчивее, выводя его из оцепенения. Может, она ошиблась? Может, ему всё-таки тяжело? Он проводит рукой по волосам и резко встаёт. — Беллами, что происходит?       — Всё уже не так, как раньше.       — Что ты имеешь ввиду?       — Да брось, Кларк, — в его глазах блеснул недобрый огонёк. — Всё изменилось. Все стали другими. Они получат по заслугам, и скоро всё закончится.       Её скорбь усиливается, пронзая нутро и отравляя нервную систему. Это невыносимо, но затем боль отступает, сменяясь той старой, знакомой ледяной яростью, которая когда-то побудила её действовать.       Люди Горы заслужили свою участь. Так почему же она должна терзаться чувством вины?       И в этот миг её озаряет, почему у Беллами «чистые руки». Он не чувствует вины. Он просто «омыл» их, оправдав себя жестокой логикой «свой-чужой». Именно это всегда приводило их к разногласиям. Она пыталась выжить в мире полутонов, даже когда это совершенно лишено смысла. Беллами же никогда не мог воспринимать мир иначе, кроме как в чёрно-белых тонах. Это была его тщетная попытка придать происходящему смысл.       Но было в нём что-то ещё. Какая-то маниакальная, нечитаемая эмоция, которая мелькала на его юношеских чертах. Вся эта ситуация казалось неправильной. Она была на Ковчеге когда отключилась, но сейчас очнулась в бункере. Её раны были свежими, а теперь почти зажили. Она пропустила переговоры. Казалось, будто у неё отняли часть времени, и от этого по коже пробегают мурашки.       — Сколько я проспала?       — Эм... Пару дней.       — Что?       Кларк резко садится, но Беллами мягко кладёт ей руку на плечо.       — Тише, Кларк. Просто расслабься, иначе только навредишь себе.       По его лицу видно, что он знает ответы на вопросы, терзающие её затуманенный разум, но было ясно, что он не скажет ни слова, пока она не успокоится.       Он не двигается, но в какой-то момент нависает над ней так близко, словно не хочет отпускать. Она чувствует себя сломленной и беспомощной, и когда он облизывает губы, становится ясно, что последует дальше. Пощёчина в её нынешнем состоянии мало что остановит. Это будет отказ, который ранит.       И как бы сильно он этого ни заслуживал, ей не хочется причинять ему боль.       Однако это неизбежно. Возможно, он ей глубоко небезразличен, но их отношения никогда не станут чем-то большим, чем уже есть, а этого недостаточно.       Внезапный крик, пронзивший стену слева, заставляет их обоих вздрогнуть. Он отпускает её, и она смотрит в сторону источника звука. Никакого окна в соседнюю комнату нет - на стене только изысканный Моне, совершенно неуместный со своей мозаикой ярких красок на фоне стерильной белизны.       Это пугает Кларк, но Беллами остаётся невозмутимым, что выбивает её из колеи ещё больше.       — Что происходит, Беллами?       Он снова садится, пока крики за стеной переходят в мучительные всхлипы.       — Успокойся. Это просто Жнец.       Кларк немного расслабляется. — Реабилитация работает?       — В основном, но мы поймали лишь горстку. Они нас ждали. Как только мы сюда добрались, они бросились в туннели и обрушили потолок.       — Они знали, что вы придёте?       — Может, они и дикие, но они умны. А когда дело доходит до их наркотиков и… еды… — они оба морщатся. — Они становятся организованными.       Жнецы никогда не воевали друг с другом, только с чужаками. Они подчинялись Горцам, когда получали дозу, и выполняли приказы как единый механизм, несмотря на чудовищное воздействие «Красного». Вполне логично, что у них хватило ума попытаться сохранить свои запасы лекарств и свободу.       — Мы отправляем туда отряды и каждый день вытаскиваем ещё нескольких, но их там слишком много.       — Скольких вы уже спасли?       — Может, семерых, — он пожимает плечами. — Это пустая трата времени и ресурсов, но Совет не хочет вызывать подозрений.       — Что ты имеешь в виду?       — Мы согласились их вылечить, и будем это делать, сколько потребуется.       — Сколько потребуется?       Беллами трёт руки, уперев локти в колени. — Лучше бы им умереть. Всем им.       Что-то в его выборе слов заставляет её задуматься, кого он на самом деле имеет в виду.       — Кому?       — Им всем.       — Жнецам? — он молчит. — Ты говоришь о Землянах…       Он выпрямляется. — Командующая хотела править нами, стать кем-то вроде… королевы, — последнее слово он произносит с явным отвращением.       — О чём ты говоришь?       — Она не рассказала тебе о своём договоре?       — Рассказала, но…       — Ты правда думала, что мы согласимся на это? — он смотрит на неё с искренним недоумением. — Ты правда была готова пойти на это?       — Конечно, я не хотела, но другого способа спасти-       — Она нам не нужна!       — Она не нужна нам, чтобы выжить, но она нужна нам, если мы хотим мира!       — Мира? — повторяет он, подаваясь вперёд на стуле. — Она убивала наших с тех пор, как мы приземлились, предала нас и бросила умирать. А теперь захотела нами править? — он качает головой. — С чего ты взяла, что с ней возможен мир? Она всех нас либо в клетки засадит, либо убьёт, прежде чем успокоится, точно так же, как и Кейдж.       — Хочешь сказать... мы отвергли её предложение?       — Разумеется, мы его отвергли.       У Кларк перехватило дыхание. — Что вы сделали?       — То, что было необходимо.       — Что именно вы сделали? — потребовала она громче.       — Мы захватили Гору и предложили свои условия, — он развёл руками, и теперь стало ясно, почему её перевезли в этот бункер. Это её новый дом. Желудок свело ледяным спазмом. Тошнота медленно отхлынула, но следующие слова Беллами оказались ещё страшнее.       — Мы включили пункт о лечении Жнецов, чтобы выиграть время, но как только закончим спасать Ковчег, мы с этим покончим.       — Как?       — Точечным ракетным ударом. Командующая любезно предоставила нам карту территорий. Мы уже отправили разведчиков за координатами запуска. К их возвращению мы будем готовы.       Внутри у Кларк всё сжалось от отвращения. Дело было не только в Беллами. Отчасти в Лексе, отчасти в матери, отчасти в человечестве в целом. Но больше всего – в ней самой, потому что поддаться его логике было так просто.       Эта мысль разъедала её изнутри. Она позволяла провести черту и выбрать сторону. Не пришлось бы испытывать чувство вины или беспокоиться о последствиях. Достаточно было просто ненавидеть и действовать в соответствии с этой ненавистью. И, как ни странно, они бы, скорее всего, победили. Так уже случалось. Это было бы легко. А ей отчаянно хочется, чтобы всё было легко.       Но лёгких путей не бывает.       Знание не ведёт к пониманию. За всё это время Кларк твёрдо усвоила лишь одно: как слепо и бестолково все они блуждают по этому миру. Даже самые простые истины остаются непостижимыми, ведь некоторые вещи просто существуют – как воздух, вода и земля.       Как и она сама.       Она никогда ничего не поймёт до конца, сколько бы ни старалась.       Она ненавидит это, отказывается принимать, и именно поэтому она всё ещё здесь.       Почему вообще кто-то должен испытывать вину в таком жестоком мире?       Потому что он может быть лучше.       Ведь он не всегда был таким, а значит есть надежда на перемены. Если она хочет лучшего будущего, ей самой нужно стать лучше. А это значит — никогда не терять способности к состраданию, неважно к кому.       Это значит, что за каждую отнятую жизнь придётся платить, и простых решений не существует.       — Когда? — спрашивает она.       Он пожимает плечами. — Пока не знаю. Сначала нужно спасти Ковчег и получить координаты, а это займёт время.       — Значит, вот так? Они причиняют нам боль, мы отвечаем тем же, и так по кругу, пока не уничтожим друг друга? Так это будет?       — Это её вина, что мы вынуждены это делать. Или ты забыла? Я думал, ты, как никто другой, поймёшь.       — О, я понимаю. Ведь это я нажала на рычаг, Беллами. Никто другой.       — Мы сделали это из-за неё, — Кларк впивается в него взглядом. — Только не говори, что не жалаешь ей смерти.       Её словно пронзает током, потому что это правда. Но это не единственная правда, которую она несёт.       — Я больше хочу мира.       — О, у нас будет мир.       — Может у нас и есть ракеты, но Командующая не глупа. Это нас погубит.       — Нет, не погубит. Как ты сказала, Командующая не глупа. Она приняла наше предложение, потому что даже она понимает, что выбора у неё нет.       — Командующая не может на это пойти, — настаивает Кларк. — Её народ не позволит. Мы подписали себе смертный приговор.       С этими словами Кларк бессильно откидывается на подушки, задыхаясь от осознания того, в какую безвыходную ловушку её люди сами себя загнали.       — У неё нет выбора.       Вот он, прежний Беллами — упрямый и эгоистичный, готовый пожертвовать кем угодно ради своей цели.       — Моя мама на это не пойдёт.       Он смотрит на неё с жалостью. — Кларк, она Канцлер.       Кларк впадает в оцепенение от его заявления. — Даже Кейн?       — Нет, — отвечает Беллами. — Он всё ещё хочет стать тринадцатым кланом.       Для неё это слабое утешение. По крайней мере, хоть кто-то сохранил здравомыслие в этом бардаке, хотя, очевидно, безрезультатно.       — Он остановит это, — говорит она. —Мама к нему прислушивается.       Беллами вздыхает. — Совет уже проголосовал. Эбби поступила разумно, но Кейн попытался взбунтовать, и его взяли под стражу, обвиняя в измене. Совет ещё решает, как с ним поступить.       — Тогда я сама остановлю это, — выдыхает она, снова пытаясь встать с кровати.       На этот раз, когда он кладет руку ей на плечо, он уже не так нежен.       — Кларк, прекрати, — предупреждает он ледяным тоном. — Ты меня поняла?       Угроза в его голосе поражает. Кажется, даже он осознаёт, что переступил черту, потому что отпускает её, словно ошпаренный. Раненая нога не слушается, и ей отчаянно хочется спать. Раздражение настолько сильное, что хочется крушить и пинать всё вокруг, включая его.       Ничего бы этого не произошло, будь у неё хоть шанс - если бы она не проспала переговоры. Это просто немыслимо, даже в её состоянии. День — ещё куда ни шло, но несколько?       — Сколько дней я была без сознания?       — Почти три.       — Три?..       — Индра дала Октавии какое-то молочко, которое Земляне используют как успокоительное. Мы могли бы использовать его раньше, но не знали об этом, пока она не предложила помочь тебе. Возможно, твоя мама перестаралась с дозой, но тебе был необходим отдых.       — Октавия... помогает тебе?       — Помогала, — поправляет он. — Но потом, когда всё это началось, она сбежала.       — Сбежала? — Беллами кивает. — Ты снова попытался запереть собственную сестру?       В этот момент он по-настоящему её пугает.       — Я всегда её защищал, и всегда буду!       — Она… сбежала, — повторяет она. — Тебе не приходило в голову, что она погибнет от вашего ракетного удара?       — Там у неё хотя бы есть шанс. Здесь она наверняка погибнет. Она не знает, когда остановиться.       — Есть ещё что-нибудь, о чём мне стоит знать? В конце концов, ты собираешься хладнокровно уничтожить тысячи людей без веской причины. Возможно, даже собственную сестру. Ты явно способен на всё, что угодно.       Её слова бьют точно в цель. Он мрачнеет, и это приносит ей злорадное удовлетворение. При мысли об иронии ситуации с её губ срывается горький смешок. Её люди заслужили это. Они ничем не лучше Горцев — такие же жестокие, слепые и запертые в своём бункере.       Ничего не поделаешь. Остались лишь слова в мире глухих.       — Это неправильно, Беллами, и ты это знаешь.       — В желании выжить нет ничего неправильного. И я не понимаю, как ты этого не понимаешь.       — Нам не нужно делать это, чтобы выжить. С Горцами всё было иначе.       — Ты сама говорила, Командующая не отступится. Другого выхода нет.       Она всматривается в него, пытаясь вновь найти хоть что-то от прежнего Беллами. Но его можно было убедить только обещанием выгоды, а сострадание — дело неблагодарное. К тому же, опасное. Нет ни смысла, ни логики в том, чтобы выбирать опасный путь. И ей нечего ему предложить из того, что он мог бы принять.       — Беллами, послушай. Тебе не обязательно это делать. Помоги мне выбраться отсюда. Помоги добраться до Командующей. Я могу всё исправить.       — Кларк, не говори так. Это измена.       — Это разумно, Беллами, и ты это знаешь. Никто не должен умирать.       — Прекрати.       — Ты помог Октавии. Если я для тебя хоть что-то значу, помоги и мне.       Он опускает глаза. Это была дешёвая манипуляция, но ей больше ничего не оставалось. Когда он снова поднимает на неё взгляд, его болезненно-печальное выражение лица говорит, что ему либо всё равно, либо он слишком сильно заботится не о том.       — У меня не было выбора с Октавией, но мы оба знаем, что ты сейчас не в состоянии уйти, — она снова пытается сесть. — Кларк, угомонись.       На этот раз она с силой отталкивает его руку. — Не трогай меня.       Он отшатывается, но боль никуда не уходит.       В голове всё плывёт, словно череп медленно наполняется водой, и она слишком поздно замечает трубку, соединённую с её рукой и ведущую к пакету, висящему рядом с кроватью. Беллами стоит рядом, вынимая пустой шприц из порта капельницы.       — Не делай этого, — невнятно произносит она.       — Просто расслабься, — его голос звучит будто сквозь толщу воды.       А затем она теряет связь с реальностью.