Deliverance/Освобождение

Кларк

      Кларк с ненавистью смотрела на свою ногу, проклиная её за медлительность. Каждый шаг давался с трудом, словно она брела по колено в топкой трясине. Три недели постельного режима выжали из неё все силы, от малейшего движения появлялась одышка. Нога казалась чужой, неподъёмной, каждое движение отдавалось безжалостной пульсацией, потому что рана ещё недостаточно зажила, чтобы выдерживать подобную нагрузку.       И всё же три недели назад она не смогла бы сделать и шага, так что, возможно, решение матери держать её на снотворном было к лучшему. Знать, что грядёт, уже само по себе пытка, но знать и не иметь возможности ничего предпринять было бы во сто крат хуже. Сейчас она хотя бы может двигаться, пусть медленно и неуклюже. Она была свободна, и этой мысли пока достаточно.       Путь до Тондиса, который раньше занял бы меньше дня, растянулся почти на трое суток, хотя она останавливалась только, когда инстинкт кричал об опасности или тело отказывалось повиноваться. Сейчас совпали оба фактора.       Странное чувство: прятаться за обломками стены из-за неопределенного, но явно гнетущего чувства, что что-то не так, и в то же время испытывать облегчение от возможности остановиться и передохнуть. Стена была частью руин, окружавших деревню по периметру. Тондис совсем близко, но даже эти несколько метров кажутся сейчас непреодолимым расстоянием.       Она вся продрогла, перепачкалась в грязи, а желудок сводило от голода. Эбби предлагала поесть, но это означало бы столкнуться с людьми, с их взглядами, полными вопросов и сочувствия. Она готова была на многое, чтобы уталить голод, но только не на это.       По спине пробежали мурашки - невидимые покалывания беспокойства, подсказывающие, что за ней наблюдают. Это ощущение преследовало её уже больше суток, с каждым часом становясь всё навязчивее.       Каждая неосознанная попытка потереть это место оказывалась безрезультатной, но ощущение не проходило. Осмотр деревьев не дал ничего: ни в кронах, ни у корней. Вокруг царила зловещая тишина - ни звука, ни движения, но именно в этом и заключалась проблема.       Куда подевались птицы?       Дикие животные?       Стрекотание насекомых?       Они сбежали? И если да, то почему?       Лежа ничком, она прижимает ухо к земле.       Ни грохота.       Ни тряски.       Совсем ничего…       Подняться – непосильная задача. Всё её существо противится движению. Кости ноют от усталости. Становится темно, а темнота равносильна смертельному приговору. Нужно идти, иначе, упав, она уже не встанет.       Тондис совсем рядом.       Едва поднявшись, она невольно тянет руку к затылку.       — Глупости, — бормочет она, засовывая руку в карман.       Куда бы она ни повернулась, её словно сверлят взглядом в шею. Она оглядывается, пытаясь найти хоть какое-то объяснение в развалинах.       И снова ничего.       Должно быть, это паранойя или обычное помешательство.       Решив отбросить эти мысли, она делает уверенный шаг, затем другой, словно эта жалкая попытка неповиновения заставит её невидимого преследователя возмущённо фыркнуть. Тишина по-прежнему давит. Страх никуда не делся, лишь усилился от этой тишины, прочно засев в её нервной системе. Волоски на руках встают дыбом, и она снова касается шеи – на этот раз пальцы становятся мокрыми.       На них размазана мутная жидкость. Её немного, но она густая, и ещё несколько капель падают ей на ноги.       Затем ещё несколько.       Этот след тянется вглубь руин, словно кто-то следовал за ней.       Воздух словно сгущается, пока она всматривается в сплетение ветвей. Толстые плети виноградной лозы свободно свисают, и та же слизь капает с обломанной ветки, но больше ничего нет.       Кажется, будто сама кора сочится этой субстанцией.       — Сок?.. — произносит она. — Это просто древесный сок. Она снова смотрит вверх, затем переводит взгляд на руки, и в отчаянии восклицает: — Да что за хрень со мной происходит?!       Пятнистая древесина едва заметно шевелится, когда она повышает голос; едва уловимое движение выдаёт тень на краю ствола, словно что-то ещё, помимо дерева, заслоняет скудный свет.       Теперь становятся различимы и другие, едва заметные движения: кора не то дрожит, не то… подёргивается?       Кларк медленно пятится назад.       Что бы там ни было, оно прямо над ней, замаскированное под кору. Она отступает всё дальше и дальше, и наконец нечто приходит в движение, скользя по бокам ствола вниз, словно дерево сбрасывает с себя кожу.       Сотня крошечных лапок несёт к ней сороконожку размером с Монти с такой скоростью, что она, в своём измождённом состоянии, не может ей противостоять, но всё же пытается.       Она в панике ковыляет прочь, мечась взглядом между направлением бегства и кошмарным существом, щёлкающим клешнями у самых её пяток.       Одна из них вонзается ей в икру, разрывая штанину и плоть. Она вскрикивает, и резкий рывок бросает её вперёд. Руки судорожно цепляются за воздух, ноги заплетаются, повинуясь инерции, в отчаянной попытке не упасть, потому что именно этого она боялась больше всего.       Если она сейчас упадёт, то уже не поднимется, но не смотря на все усилия, она подскальзывается и падает плашмя на землю.       Обернуться лицом к нападавшему – роковая ошибка.       Сороконожка встаёт на дыбы, словно кобра, готовая к смертельному броску, и Кларк судорожно шарит вокруг в поисках какого-нибудь оружия.       Беспорядочные движения и пинки ногами неэффективны, а бросок земли в морду твари лишь злит её, заставляя пронзительно взвизгнуть. Попавшейся под руку палкой она наносит яростные удары, но панцирь этого насекомого словно каменный.       Существо заползает ей на сапог, прижимая к земле. Боль должна быть адской, но нижняя часть тела почти не ощущается.       Насекомое торжествует, зная о своей победе, и нависает над ней, раздвигая челюсти в предвкушении последнего удара.       Она бессильна.       Кларк инстинктивно закрывает лицо руками, ожидая неминуемой боли. Но вместо этого раздаётся громкий треск, что-то острое разлетается перед ней, осыпая её руки десятками мелких болезненных уколов.       Затем следует глухой, влажный шлепок.       Тварь взвывает, и Кларк, собравшись с духом, осмеливается взглянуть.       Стрела торчит между сегментами панциря у самой головы сороконожки, и желтовато-зелёная жидкость сочится ей на живот.       Действуя на инстинктах, она вырывает стрелу и тут же с яростью вонзает её обратно, целясь между хитиновыми пластинами.       Первая попытка оборачивается промахом из-за предательской дрожи в руках.       Вторая тоже, потому что всё вокруг скользкое от липкой слизи.       Собрав последние силы, она предпринимает ещё одну попытку и пробивает огромную брешь между очередными сегментами. Из раны вываливаются внутренности, и она с остервенением начинает кромсать их, в то время как очередная стрела вонзается твари в горло.       Она успевает вовремя откатиться в сторону, избежав участи быть раздавленной рухнувшим на неё существом, которое бьётся в конвульсиях, щёлкает клешнями и булькает у неё за спиной, захлёбываясь собственной кровью.       Уткнувшись лицом в грязь, она чувствует как работают лёгкие. Почва колышется с каждым хриплым вздохом, однако разум не ощущает ни грудь, ни ног. Словно они исчезли из её восприятия.       Это уже достаточно пугает, но где-то прячутся лучники, а она едва может пошевелить пальцем.       Она парализована.       Когда её веки смыкаются, у неё нет никаких оснований полагать, что она проснётся.       — Кларк?       Кларк моргает, но зрение не проясняется.       — Кларк, ну же.       Она чувствует тупое давление на лице, словно что-то бьёт её, но не ощущает боли от ударов.       — Ты уверен, что её не отравили?       — Это седативное, О, не яд.       — И как долго это продлится? Прошёл уже… час.       — Не совсем, но скоро пройдёт.       На мгновение воцаряется тишина.       — Боже, Линк, ты правда пьёшь эту гадость?       — Когда нужно.       — Это отвратительно.       — Лучше, чем испытывать боль.       — Наверное…       Кларк снова моргает, невольно поворачивая голову в сторону ближайшего голоса, хотя движение получается вялым.       — Октавия? — невнятно произносит она.       — Да, принцесса.       — Oso beda sheid klin, — говорит Линкольн.       — Sha, — соглашается Октавия.       — Что? — спрашивает Кларк.       — Мы направляемся в безопасное место, — объясняет Линкольн.       Лекса…       Они отвезут её к Лексе.       Линкольн берёт руку Кларк, перекидывает её через свои плечи и подхватывает за ноги. Впервые за несколько недель она чувствует облегчение, по крайней мере, до тех пор, пока он не сворачивает с дороги, ведущей в Тондис, к Лексе.       — Постойте, — бормочет она. – Тондис. Лекса…       — Мы не можем идти в Тондис, — говорит Линкольн.       — Нет, вы не понимаете!       — Hosh op, — предупреждает Октавия.       — Вы не понимаете! Они не знают! Наши люди, они собираются…       — Ты думаешь, я не знаю? — резко обрывает её Октавия. — Поэтому я и ушла. Но Земляне не станут слушать. И они убьют тебя на месте, если ты просто попытаешься… — она неопределённо жестикулирует за спину Кларк, — …войти туда.       — Командующая не позволит им убить меня.       Оба удивлённо смотрят на неё. Она не понимает, откуда у неё эта уверенность, но она есть, столь же непоколебимая, сколь и неожиданная.       — Кларк, — говорит Октавия. — Ну же…       — Она не позволит, — повторяет Кларк. — Мне просто нужно добраться до неё.       — Зачем?       — Потому что они погибнут.       — Почему тебя это вдруг стало волновать?       Инстинктивно ей хочется возразить, что её это всегда волновало, что каждый выверенный шаг и каждое сокрушительное падение были продиктованы только этим. Но нет слов, чтобы выразить, как велика любовь в смерти – как, порой, защита рождается из уничтожения.       И даже если бы такие слова нашлись, смогла бы она сама в них поверить, не говоря уже о других?       — Я … не знаю.       — Но ты хочешь нам помочь? — спрашивает Линкольн.       — Я не хочу, чтобы кто-то умирал.       Уголок его рта дёргается в лёгкой усмешке, и он обращает своё мальчишеское обаяние на Октавию.       — Ладно, — резко соглашается Октавия. — Давайте поговорим, но не на открытом месте.       Она смотрит в сторону Тондиса.       — Это недалеко, — говорит Линкольн. — Если ты хочешь пойти, ты всё ещё можешь, но уже поздно, и ты не в состоянии, по крайней мере, сегодня.       Он прав.       Она чувствует головокружение, слабость, и начинает болет голова. Она кивает, хотя её промедление может стоить им жизни.       Октавия ведёт их примерно на полкилометра вглубь леса, где Линкольн ставит Кларк на шаткие ноги. В земле скрыт люк, который невозможно обнаружить случайно из-за корней массивного дерева, маскирующих его. Октавия без колебаний ныряет в отверстие. Линкольн осторожно опускает Кларк следом, а затем залезает сам и захлопывает люк, погружая их в гнетущую темноту.       Загорается слабый свет, крошечные искры собираются в единое сияние, которое Октавия распространяет по помещению. Внутри ржавого старого автобуса пыльно, но видно, что им давно пользуются.       — Тебе нужно в Тондис или к Хеде? — уточняет Линкольн, садясь на одно из перевёрнутых сидений и роясь в своём рюкзаке.       — К Хеде.       — Ну, тогда её нет в Тондисе, — он предлагает ей флягу с водой, и она жадно пьёт, часть воды стекает по подбородку. — Она должна была отправиться в Полис чуть больше недели назад, и пробудет там ещё, как минимум, пару месяцев.       Вода оживляет. — Каждый год в столице проводится саммит. Вожди каждого клана встречаются и торгуют, чтобы подготовиться к зиме и наступающему году. И ещё там проходит фестиваль.       — Я помню, как Командующая говорила об этом, — вспоминает Кларк. — Где находится Полис?       — Примерно в двух днях езды отсюда, — отвечает он, предлагая ей что-то похожее на сухари.       — Спасибо.       На вкус это похоже на картон, но плотное, хорошо поддаётся жеванию и разбухает в желудке, что позволяет ей мыслить лучше. Учитывая, сколько времени ей потребовалось, чтобы добраться сюда, пара дней на лошади, вероятно, равнозначна неделе.       Пешком она никогда не успеет.       Не в таком состоянии.       — Кларк, что случилось?       Она сглатывает. — Ты же сказала, что знаешь.       — О нападении?       — Да. Мне нужно добраться до Командующей, но это слишком далеко. Это… я опоздала.       — Почему ты думаешь, что она тебя выслушает? — спрашивает Линкольн.       — Я… не знаю, — на некоторое время повисает тишина, и она запивает ещё один большой кусок. — Почему вы двое здесь? Вы оба приговорены. Почему бы не убраться как можно дальше, или хотя бы не залечь на дно?..       Она осматривается по сторонам. В задней части автобуса, где разложены меха, собрано небольшое количество припасов. Очевидно, что они укрываются здесь уже некоторое время.       — Это мой народ, — говорит Линкольн. — Я должен попытаться.       — Мы должны попытаться, — поправляет его Октавия. Она кладёт руку ему на плечо, и он улыбается, протягивая руку, чтобы сжать её. — Мы надеялись, что Нико нас найдёт, как раньше. Он послушает Линкольна, но мы не видели и не слышали ни души.       В том, как они говорят о том, что попытаются, есть что-то такое, что заставляет Кларк задуматься. У неё нет ничего общего с этими двумя.       Линкольн - Землянин. Октавия, возможно, родилась на Ковчеге, но с того момента, как они приземлились, она стала Землянкой.       Эти двое просто… подходят друг другу.       Кларк никогда не сможет так вписаться, нигде и ни с кем. Для этого нужно доверие, а доверие — это то, что ей больше недоступно, ни в том, чтобы давать, ни в том, чтобы принимать. Однако здесь доверие на самом деле не требуется. Ясно, что они хотят остановить войну так же, как и она. Возможно, уже слишком поздно, но война ещё не началась, и, как сказал Линкольн…       — Мне тоже нужно попытаться, — говорит она. — Вот почему мне нужно добраться до Полиса.       Они снова смотрят на неё. Линкольн сказал, что должен попытаться, потому что это его народ, и, конечно, Октавия сделает для него всё. Но для неё самой это не так. Её порыв необъясним, и они осуждают её за это.       — Почему мы должны тебе верить? — спрашивает Октавия.       — О…       — Нет, это справедливый вопрос. С чего нам думать, что это не уловка, чтобы обеспечить победу Скайкру? После того, что она сделала в бункере и с ракетой, которая уничтожила Тондис…       Волна ужаса пронзает Кларк. Она смотрит на Линкольна, ожидая, что информация дойдёт до него и вызовет реакцию, но этого не происходит.       — Ты уже знал, — в её голосе звучит обвинение. — Ты рассказала?       Октавия усмехается. — Ты пытаешься развязать войну и убить нас всех, или только меня?       — Кларк… — начинает Линкольн, но она прерывает его.       — Я не хотела причинять вред Горцам, — выпаливает она. — И я не хочу причинять вред Землянам. Я не хотела никому навредить в Тондисе. Я не знала, что делать, и сомневаюсь, что кто-то из вас поступил бы лучше на моём месте.       — Я бы поступила чертовски лучше, — резко отвечает Октавия. — Я бы предупредила людей, эвакуировала их.       — Ты бы убила своего брата и позволила всем в бункере умереть только для того, чтобы Горцы могли развернуться и убить нас всех.       — Значит, ты солгала. Командующая не заставляла тебя делать это. Ты сама согласилась, — смех Октавии короткий и безрадостный. — Из-за тебя мы все умрём.       Что ей вообще на это сказать?       Она не может отрицать этого.       Какая-то часть её соглашалась с Лексой, пусть ей это и ненавистно.       — Я понимаю, почему ты это сделала, — произносит Линкольн. — И я никому не скажу.       — Это глупо, — встревает Октавия. — Мы ведём себя глупо. Мы не можем ей доверять.       — Мне пришлось сбежать из бункера, — говорит Кларк, откладывая остатки сухарей. — Так же, как и тебе, — она опустошена, но никакое количество еды не заполнит эту дыру. — И ты знаешь, что это значит.       Октавия вздёргивает подбородок. — Я не могу знать, правда ли это.       — Твой брат помогал моей маме держать меня в отключке три недели, потому что я хотела предупредить их.       — Как ты сбежала? — спрашивает Октавия, указывая на её ногу в сапоге.       — Я убедила свою мать, что совершу предательство в любом случае. Она позволила мне уйти, так же как Беллами поступил с тобой.       Внимательный взгляд Октавии нервирует, но Кларк не колеблется.       В конце концов, брюнетка откидывается на сиденье и спрашивает: — Что тебе нужно?       — Лошадь, что угодно, чтобы добраться до Полиса как можно скорее.       — У меня нет лошади, — говорит Линкольн. — Но я сделаю всё, что угодно, если ты действительно думаешь, что это поможет.       — Поможет. Должно помочь. Мне просто нужно добраться до Командующей.       — А почему мы должны доверять Командующей? — интересуется Октавия.       — Кларк права, что доверяет Командующей.       — Она хочет твоей смерти.       — Это не так, О.       — Серьёзно, Линк? После всего, что она сделала?       Линкольн кивает. — Она справедлива настолько, насколько это возможно.       — Мы должны убедиться...       — Со мной всё будет в порядке, — успокаивает он, нежно убирая прядь волос с её плеча и оставляя там руку. — К тому же, какие у нас ещё варианты?       Кларк молча наблюдает за тем, как они приходят к согласию, но по угрюмому молчанию Октавии ясно, что она проиграла. — Выдвигаемся на рассвете.       — Я буду нас тормозить, — возражает Кларк. — Мне потребовалось три дня, чтобы добраться до Тондиса. Нам действительно нужны лошади.       Линкольн пожимает плечами. — Я просто тебя понесу.       — Понесёшь? Весь путь?       — Да.       — А ты... сможешь?       — Он сильный, принцесса.       — Не называй меня так.       Октавия игнорирует её просьбу, сосредоточив внимание на Линкольне.       — Как будет «пони» на языке Землян?       — Что?       — Пони. Ну, маленькая лошадка.       — Зачем тебе...       — Просто ответь.       — Ну, технически... это gapa, — Октавия фыркает от смеха, и Линкольн невольно улыбается.       — Что здесь смешного? — не понимает Кларк.       — Gapa - это лошадь, но это также сокращение от gadagapa.       Кларк хмурится.       — Вагина, принцесса. Это означает вагину. Или киску. Выбирай сама.       — О...       — Зачем тебе понадобилось это знать? — интересуется Линкольн.       — Не волнуйся, здоровяк. Я не буду называть тебя gapa при других.       — О, — стонет он.       Октавия заставляет его замолчать нежным, долгим поцелуем, и мысли Кларк уносятся прочь от этого странно интимного момента в укромный уголок её сознания, где бесшумно бродит тень.       Тоска - чувство ей не свойственное, но она слишком явственно присутствует в такие моменты, когда становится ясно, насколько она наивна - насколько одинока.       Она прислоняется к корпусу автобуса, чувствуя себя старой и измождённой, несмотря на юный возраст, и совершенно не понимает, как принять мысль, что впереди ещё столько миль.       — Итак, Полис, — произносит Линкольн, выводя её из оцепенения.       — Полис, — устало повторяет она.       — Вперёд, gapa, — добавляет Октавия с лукавой ухмылкой.