Deliverance/Освобождение

Лекса

      — Ях! — подгоняет Лекса.       Шерсть Триковы блестит в предрассветном лунном свете. Она хорошенько его погоняла, но обоим нужна эта нагрузка. С сегодняшнего дня у неё ещё долго не будет времени на себя, и разлука станет испытанием для них обоих.       Она проводит рукой по его шее, легонько почёсывая шерсть пальцами, когда он наконец сбавляет темп. Жеребец фыркает, выражая своё недовольство, но даже он понимает, что это необходимо.       Оба страшатся этого.       Заведя коня рысью в конюшню, Лекса спешивается и делает долгий глоток из бурдюка с водой, пока Трикова пьёт из корыта. Конюх возится с ремнями седла, пока они утоляют жажду - Лекса пьёт почти столько же, сколько её конь.       Как только они утоляют жажду и его чистят, она предлагает ему яблоко, глядя на свои боевые лагеря. Это внушительная сила - физическое воплощение мощи, которую её народ накопил, пройдя через столько испытаний.       Было время, когда она гордилась бы таким зрелищем, но на этот раз ей это не удаётся. С тех пор, как она рассталась с Кларк, что-то изменилось у неё внутри. Эти перемены, словно туча, омрачают всё, что раньше приносило ей радость.       Трикова мотает головой, слегка толкнув её плечо.       Ну, может, не всё.       — Я буду приходить к тебе так часто, как смогу, — тихо обещает она. Он фыркает, словно знает что это не так, потому что так оно и есть. — Знаю. Знаю.       Она гладит его по морде и упирается лбом в его шею, прежде чем уйти. За спиной слышится ржание, но она не может вернуться.       Он совсем не облегчает ей задачу. Возможно, он ненавидит предстоящий саммит даже больше, чем она.       К тому времени, как она возвращается к воротам, город просыпается, но его жители ещё слишком сонные, чтобы делать что-то больше, чем кивать в знак приветствия. Прогулка до башни проходит спокойно, а прохладная вода, ожидающая её в комнате, успокаивает её разгорячённую кожу, смывая пот и грязь после хорошей тренировки и верховой езды.       Лучшая часть дня уже позади, а солнце едва выглядывает из-за горизонта.       Саммит этого года будет особенно изматывающим. Так бывает всегда, но на этот раз на переговорах будет присутствовать Ледяная Нация, война неизбежна, и слухи, стремительные и многочисленные, распространяются повсюду с её именем на устах.       Бросив тряпку на край таза, она отжимает волосы, отсчитывая секунды до прихода нежеланного визитёра, чьё нетерпение может соперничать лишь с его сварливостью.       Три.       Два.       Один.       Как по часам, он входит в её комнату, мало заботясь о её личном пространстве, хотя тщательно соблюдая приличия.       — Лекса, — произносит он, стоя спиной к уборной.       — Титус.       — Я надеялся, что ты уже закончила.       — У меня было десять минут.       — Да, что ж, дел невпроворот. Твои недавние… опрометчивые поступки… сделали этот торговый сезон чрезвычайно напряжённым, — его пассивно-агрессивное неодобрение сегодня утром минимально, значит, он в хорошем настроении, хотя его предупреждение было излишним. Ничто в её жизни никогда не давалось легко. — Надеюсь, ты хорошо спала.       Она ворочается по ночам столько, сколько себя помнит, но Титус этого не знает. Лишь трое достаточно близки к ней, чтобы знать столь личные вещи, и двое из них мертвы. Даже если бы он и знал, его мировоззрение не оставило бы места для подобных оправданий.       — Я тоже рада тебя видеть, учитель.       Он хмыкает, и хотя её ответ должен был смягчить его, в нём была и доля искренности. Их отношения нельзя назвать тёплыми, но между ними есть привязанность, пусть и небольшая.       — Поступают сообщения о передвижениях на перевале.       Она проводит полотенцем по волосам, хмурясь от его слов. — Насколько значительные передвижения?       — Весьма существенные, и с большим военным контингентом. Возможно, Ния образумилась и намерена официально принять условия.       — Кто сообщил тебе об этом?       — Найла. Ты же знаешь её любовь к сплетням.       Лекса мысленно отмечает это. — Ния может планировать нападение, пока мы уязвимы.       — Сомнительно. Пока она не предпринимала никаких действий.       — Насколько нам известно.       — Просто будь осторожна и не говори об этом публично. Народ и так тебе не доверяет, — резкие движения расчёски быстро справляются с её спутанными волосами. — Твой долг - отбросить свои личные… — она перестаёт его слушать, сосредотачиваясь на северном враге, несмотря на то, что люди не могут смириться с таким определением.       Заплетая косу на виске, её мысли завертелись с бешеной скоростью. Если Ния планирует нападение, то сейчас самое подходящее время. Их ворота открыты, поток уязвимых людей стекается внутрь, а зима уже не за горами. Из-за торговых пошлин Ледяная королева может оказаться достаточно отчаянной, чтобы ради выживания пренебречь порабощением.       Активность на перевале может оказаться и безобидной. Будь Ния разумной женщиной, она могла бы, наконец, пойти на объединение. Прибывающие беженцы с каждой неделей выглядят всё более истощёнными, так что очевидно, что пошлины работают. Но Ния - не разумна.       Если это ни при чём, то тогда это прибывает делегация Ледяного народа, но это не объясняет столь внушительного военного присутствия.       — Ты меня слушаешь? — резкий голос Титуса вырывает её из раздумий.       — Да, конечно, слушаю.       Какой бы ни была причина, она требует тщательной проверки. Она встретится с Кенией. Разведчица проведёт быструю и эффективную рекогносцировку, а Лексе придётся найти время, чтобы поговорить с Найлой лично. Хозяйка бара - это кладезь информация, пульс этого города, и Лекса часто обращалась к ней, чтобы держать руку на этом пульсе, хотя это никогда не было простой задачей.       Мантия Командующей всегда была клином между ней и кланами, клином, который постоянно разрастается из-за непомерных ожиданий.       Она может по пальцам одной руки пересчитать тех, кто готов вести с ней откровенный разговор.       Найла не из их числа.       Хотя эта женщина всегда была честна, она будет что-то утаивать.       — Ты не слушаешь.       — Я слышала тебя, Титус. Мой долг - перед моим народом, — говорит она. — И поскольку это касается и Ледяного народа, мы отложим торговые переговоры до прибытия их делегации.       — Согласен, — в его согласии нет необходимости, но это, по крайней мере, вернёт ей два часа свободного времени. Кружка медовухи и беседа с Найлой могли бы оказаться кстати. — У меня есть для тебя кое-какая информация, которая поможет тебе скоротать время, — или нет. — И этим вечером ты казнишь Джин ком Трикру.       Лекса не узнаёт этого имени.       — Беженка? — Титус утвердительно мычит, и она тяжело вздыхает. — Что сделала Джин?       — Её поймали на краже, и она убила одного из Дельфи, пытаясь избежать наказания, — беженцам часто бывает трудно адаптироваться. — Её казнь станет идеальным завершением первого дня саммита.       — Никакого ринга в первую ночь? — спрашивает она, принимаясь за следующую косу.       — Нет, казнь в приоритете. К тому же, всегда есть вероятность, что тебя могут одолеть. Это первый день, и сейчас тебе нужно вновь продемонстрировать свою силу духа и показать народу, что ты не только достойна продолжать ими править, но и неприкосновенна.       Косы заплетены назад, открывая её лицо. — Никто не неприкосновенен, Amin.       — Эту истину лучше держать при себе, особенно учитывая, что ты ещё не приняла силу Ванхеды и не обеспечила контроль над горой.       Она хватает чистую одежду с большей резкостью, чем следовало, про себя проклиная его за то, что он бередит её сожаления.       Еда, сон, чтение, разработка стратегий, даже купание — все уголки её разума поглощены утратой.       Она одета, и над переносицей закреплена маленькая золотая шестерёнка. Она закончила, хотя совсем не готова, и опирается руками на умывальный столик.       Прошло больше трёх недель с тех пор, как Кларк вернулась в лагерь Джаха — три недели мучительных раздумий обо всём, что могло пойти иначе. В мельчайших подробностях она продумала множество сценариев.       Кларк появится в Полисе, и они сбегут вместе.       Или встретятся в лесу, под старым трикерионом, и скроются.       Или она вернётся к тому моменту на Горе и исправит свою ошибку.       Независимо от выбранного пути, её фантазии о бегстве всегда включают в себя одно: её настойчивое желание взаимно. Взгляд Кларк будет устремлён на неё, и в нём больше не будет сожаления, разочарования и боли их последней встречи. Он будет смотреть на Лексу с любовью и доверием. И она будет достойна этого.       Это несбыточная фантазия, но она не покидает её ни на минуту. Она была близка к воплощению, когда они спорили в её палатке. В тот момент, когда Кларк прижала её к столу, она сдалась — предложила то, что считала недоступным.       Это было короткое, но яркое мгновение — словно стоп-кадр, где она была достаточно смела, чтобы дать волю своей слабости.       Кларк приняла это — не отшатнулась, и на долю секунды даже ответила взаимностью.       В Полисе или под сенью древнего дерева они встретятся и обнимутся. Усевшись на спину Триковы, они скроются под покровом ночи — избавятся от всего этого хаоса и просто… будут вместе.       Или, возможно…       — Ты почти закончила? — спрашивает он. — Народ ждёт, и очередь длинная.       — Она всегда длинная в первый день саммита.       — Очные встречи - твоя идея, не чья-либо ещё.       Глупо желать невозможного, и её эмоции просто не могут продолжаться в том же духе, особенно перед Титусом. Кларк мертва, или почти, и он заметит, если она не будет скрывать свою душевную боль.       Он уже чувствует, что что-то не так.       Она смотрит в зеркало, используя отражение, чтобы вышколить черты лица до тех пор, пока не скроет малейшее проявление чувств. Странное ощущение – смотреть на себя со стороны, словно на чужого человека, но это необходимо.       Титус поворачивается, услышав её шаги, и ловко подносит плащ, чтобы накинуть ей на плечи.       — Наконец-то, — произносит он, когда она облачается.       Они молча спускаются с башни. Это последний спокойный момент за день, и он быстротечен. По прибытии их встречает бесконечная очередь людей, тянущаяся от главного входа через фойе и на улицу. Её шаги быстрые, плечи расправлены, подбородок поднят, взгляд устремлён вперёд.       Тронный зал круглый и тёмный, несмотря на большие окна, которые выходят на балкон вдоль задней стены. Горят свечи, отбрасывая скудный свет на минимальное, но открытое пространство. Всё остальное призвано устрашать: начиная с помоста, который возвышает её над просителями, и кончая тем, как круглая комната окружает любого, кто приближается, вооруженными стражами.       Было время, когда Командующая была неприступна, но её стремление к состраданию и справедливости открыло дверь для народа, несмотря на риск для её жизни. Возможность для людей высказать свои жалобы должна была стать защитой от тиранов прошлого, однако обернулась очередной сентиментальностью с более высокой ценой, чем ожидалось.       За пять лет её народ забыл, что значит жить в постоянном страхе перед правителем.       Теперь сложно сказать, кто контролирует ситуацию.       Она Хеда или марионетка своего народа?       Вочи веерообразно расположились вдоль левой стены, чтобы наблюдать, опускаясь на колени при её появлении. Их присутствие необязательно, но первый день саммита сулит обилие ценных знаний, поэтому неудивительно, что они здесь.       Декс слегка кланяется. Он воча трёх песчаных кланов, называемых Сангеда. Хотя он бесконечно раздражает её своими педантичными тирадами, его суровая честность заслуживает уважения.       Его клан - кочевники, хитрые переговорщики, талантливые инженеры и хранители истории. Они известны своей исключительной осведомлённостью и такой логической последовательностью, что они единственный народ, который может понять её действия в Тондисе.       Удивительно, но рядом с ним, опустив голову, сидит Райф. Он никогда не появляется на подобных мероприятиях, и его присутствие – плохое предзнаменование. Через мгновение он неохотно поднимает подбородок. Он развратный пьяница и рупор Азгеды, и вызывает у неё отвращение.       Все вожди должны следить за соблюдением её законов, но Райф слишком озабочен плотскими утехами, чтобы обращать внимание на нужды четырёх водных кланов, разбросанных вдоль восточного побережья.       К счастью, Водакру самодостаточны и выносливы, искусные моряки, известные своей страстью, бурным нравом и мастерством в кулинарии, виноделии и любовных утехах.       Она замечает, как Тамсен бросает испепеляющие взгляды на Райфа, и усмехается. Тамсен не только воча Полиса, но и генерал армии Лексы. Жители Полиса представляют собой смешение всех кланов, что делает его центром торговли, переговоров и развлечений. Тамсен столь же многогранна, как и её народ — сильная, уравновешенная, талантливая, страстная и безгранично преданная.       Рядом с Тамсен стоит пустой стул, и Лексу внезапно охватывает волна скорби. Глубокий вдох помогает ей собраться и сесть на трон, принимая тот факт, что это будет первый саммит без Аньи. После гибели Трис во взрыве на мосту, Трикру нуждаются в новом вожде, хотя сама мысль об этом оставляет горький осадок.       Никто не сравнится с Аньей.       Её народ чтит лес, верность, храбрость и честь. Они известны своим земледелием, скотоводством, умением скрываться и лесным промыслом. Все народы вносят что-то важное в коалицию, но Трикру — её избранный народ. Она не может не отдавать им предпочтение, и их лидер должен быть сильным.       Титус занимает строгую позицию справа от неё, и по взмаху её руки стражники открывают двери.       — Прошу садиться, — говорит она, и воча повинуются.       Человек, которого она слишком хорошо знает, немедленно входит, с настойчивостью приближается к возвышению и опускается на колено.       — Ке ком Трикру, — произносит Лекса. — Добро пожаловать.       — Хеда.       — С какой целью ты здесь?       — Мои желания не изменились.       — С убийцами Трис покончено.       — Не так, как мне хотелось бы.       Они уже спорили об этом раньше, хотя и в менее формальной обстановке и когда его горе было ещё свежо. Он хочет смерти всех Скайкру, независимо от того, кто был ответственен за взрыв. Он не знает, что его желание исполнится, но только в своё время.       — Не забывайся, Ке.       — Мои извинения, Хеда, — он дрожит, но вряд ли от чего-то, кроме обиды. — Я не хотел проявить неуважение. Я лишь ищу справедливости.       — Я понимаю твою боль. Все Трикру разделяют твою утрату, — этого очень мало, но он немного успокаивается. — Я говорила тебе перед нападением на Гору, что виновные погибли. Это не изменилось и не изменится. Так какая ещё справедливость может быть предложена?       Его тон меняется. — Дошли слухи о событиях на лесных территориях. Я пришёл предложить себя для нападения, как и должен был сделать перед Горой.       Она бросает взгляд на Титуса.       Информация о её планах относительно Скайкру не должна стать достоянием общественности. Титус, Индра и трое всадников были связаны клятвой молчания, как и вся её стража. И всё же, кто-то из них разболтал лишнего. Выражение лица её амина предостерегающее. Дело не только в утечке информации, но и в том, что Ке публично бросает ей вызов.       — Что ты слышал? — спрашивает она, поворачиваясь обратно к Ке.       — Захватчикам предложили войти в вашу коалицию, — говорит он, — и они бросили это вам в лицо, прежде чем захватить Гору.       В тот день в её палатке были только двое стражников и Индра.       — И где ты это услышал?       — Ну… в таверне.       — Ты понимаешь, какой опасности подвергаешь всех нас своими пьяными сплетнями?       Он встаёт. — Неужели захватчикам можно позволить жить после…       — Достаточно, — Лекса скрещивает ноги и откидывается на спинку трона. — Я разберусь с захватчиками по-своему и в своё время. А пока ночь-другая на столбе, возможно, прочистит тебе мозги и даст время подумать, как ты со мной разговариваешь.       Его верхняя губа дрожит, готовая сорваться в ругательство, но он благоразумно сдерживается. Его уводят, а Лекса слегка шевелит двумя пальцами, обращаясь к стражнику у двери.       Входят трое Трикру, их лица кажутся смутно знакомыми, хотя Лекса не может вспомнить, чтобы когда-либо говорила с ними напрямую. Расстояние между парой и пожилым мужчиной говорит о какой-то ссоре, и хотя такие дела утомительны, они куда лучше, чем выходки Ке.       — Как тебя зовут? — спрашивает она у пожилого мужчины, когда тот опускается на колено.       — Форд ком Трикру.       — А вас? — обращается она к стоящей на коленях паре.       — Я Айла, а это Макон. Мы тоже Трикру.       — Добро пожаловать всем. С какой целью вы здесь? — Айла и Форд начинают говорить одновременно, и Лекса поднимает руку, останавливая их. — Айла, ты первая.       — Благодарю вас, Хеда. Форд — мой отец, и он не одобряет моё намерение связать себя узами с Маконом.       — Они будут насмехаться над этим союзом, — говорит Форд.       — Дайте ей говорить.       — Мы всё равно намеревались это сделать, — продолжает Айла. — Но он бросил вызов. Форд заметно постарел, что является относительно новым явлением среди её народа, но он явно всё ещё застрял в традициях Азгеды, как и многие другие. По узорам на его лице можно предположить, что он был дворянином, вынужденным бежать. Хотя он явно невысокого мнения о Маконе, молодой человек высок, крепок и тоже Трикру. — Макон отказался, но…       — Он не может отказаться, — встревает Форд. — Поэтому я здесь. Он отказал мне в праве.       — Хеда, — беспомощно произносит Айла.       Лекса пощадила бы старика ради Айлы, но она не может отказать ему в проведении обряда, чтобы спасти чью-либо душу, даже его собственную. Должно быть, ответ отразился на её лице, потому что лицо Айлы омрачилось.       — Форд, — пытается Лекса. — Я разрешила связываться всем желающим.       — Я в курсе, — говорит он с едва скрываемым осуждением.       — Ты не можешь запретить им проходить ритуал связывания. Мы не владеем людьми по эту сторону горы. Кастовая система отменена.       — Я понимаю, что не могу им запретить. Я здесь, чтобы убедиться, что Макон не сможет отказать мне.       — И ты не передумаешь?       — Я не допущу, чтобы наши традиции ещё больше осквернялись моей собственной плотью и кровью.       — А если бы они не связывали себя узами брака, ты позволил бы им жить в мире?       — Разумеется, нет.       — Я родился свободным, — объясняет Макон.       — Паразитом, — поправляет Форд.       — Эти паразиты приютили тебя, когда ты сбежал, — спорит Айла.       — Наша семья - Азгеда. У нас полно женихов, которые не принадлежат к касте рабов.       Лекса складывает руки на коленях, устало вздыхая. — Тебе придётся принять вызов, Макон.       Он кивает, хотя и нерешительно. — Понимаю, Хеда.       — Иди, и приготовься. Я отправлю с тобой стражника, чтобы убедиться, что обряд проведён.       Ей хотелось извиниться перед Айлой, но подобные чувства нельзя выражать так публично. Хотя девушка, должно быть, убита горем, её отчаяние сдерживается в истинном духе суровости Трикру. Титус машет охраннику, который уводит семью навстречу их испытанию.       Следующего человека впускают немедленно, и несколько часов уходят на разбирательство мелких ссор, имущественных споров, беспорядков и обеспечение правопорядка. К тому времени, как впускают последнего человека, напряжение лежит на плечах Лексы тяжким грузом.       К ней подходит невысокий, коренастый мужчина с явным видом непочтительности, который проявляется в том, что тот не опускается на колено. По правде говоря, поклоны были не её идеей. Это пережиток монархии. Люди просто никогда не отказывались от этого, и теперь ей тоже нельзя.       Лекса молча изучает мужчину, недоумевая по поводу его вопиющего неуважения. Некоторые были недовольны ею, но никто не вёл себя так самоуверенно и вызывающе. Он худощав, его тело утопает в толстой меховой одежде, хотя для неё ещё не сезон. На бровях отчётливо виднеются шрамы. Он явно из Ледяного клана, хотя она не может определить, из какого именно дома.       — Я Корд ком Азгеда, — говорит он. — Из делегации королевы Нии.       — А она - Командующая, — резко отвечает Титус. — Ты должен преклониться.       — Это Командующая должна преклониться перед Ледяной Нацией, — возражает он. — Мы не заключаем союзы с врагами.       Титус делает шаг к мужчине, и его вспыльчивость берёт верх. — Командующая не преклоняется ни перед кем!       — Оставь, Титус, — говорит Лекса, поднимаясь и спокойно приближаясь к Корду. — Ты хочешь умереть?       — Ты не можешь меня тронуть.       — Ты в этом уверен?       — Я не обязан подчиняться твоим приказам. Я подчиняюсь только королеве.       Она закладывает руки за спину. — И где же твоя королева?       — Она не может присутствовать, но они с Райфом ком Водакру хотели бы, чтобы ты объяснила, почему Ванхеда до сих пор жива.       — А... что? — ворчит Райф. Когда Корд обращает на него внимание, тот, покачнувшись, встаёт на ноги.       — Эм, да, точно, — невнятно бормочет он, неуклюже приближаясь к своему новому куратору. — Да, мы, э… хотели бы… этого.       Лекса не собирается отвечать на этот вопрос, но ей не помешало бы узнать, не затаили ли другие воча обиду, поэтому она обращается к ним.       — Кто-нибудь ещё хочет его поддержать?       Декс прочищает горло. — Я тоже хотел бы знать ответ, но в частном порядке и с должным уважением.       — Я бы хотела знать, — говорит Тамсен. — Хотя я бы предпочла увидеть этого наглеца из Азгеды мёртвым.       — Королева не хотела проявить неуважение, — говорит Корд, и Титус фыркает. — Она лишь хочет предложить свою поддержку. Если это твоя слабость… снова, Азгеда с радостью вмешается.       — Поэтому на перевале наблюдается движение? — спрашивает Титус. — Вы считаете Командующую слабой?       — Вы призвали наш народ к эвакуации. Разве нет?       — Тогда почему они остаются в перевале? — спрашивает Титус.       — Учитывая то, что случилось с моим братом Рикто в Тондисе, мы посчитали, что будет благоразумнее укрыться в лесах.       Приятно увидеть лицо человека, который доставлял столько проблем, хотя и тревожно осознавать, насколько он осведомлен о её делах. Впрочем, это не имеет значения.       — Понимаю, — говорит Лекса. — Тогда, пожалуйста, присоединяйся ко мне. Поговорим наедине. У меня тоже есть послание для королевы Нии.       Он ухмыляется, приближаясь, и они направляются к балкону.       — Я буду рад доставить… — начинает он, но удар ногой в живот лишает его воздуха.       Она отправляет его в полёт через край, и звук удара о землю слышен даже с четвёртого этажа.       — Я спрошу вас всех ещё раз, — говорит Лекса, возвращаясь к своему трону. — Кто-нибудь ещё хочет его поддержать?       Райф побледнел.       — Нет, Хеда, — отвечает Тамсен.       — Хорошо, на сегодня закончено. Отступление Райфа было поспешным, но недостаточно быстрым, чтобы избежать наказания. — Райф? — он останавливается, не оборачиваясь. — Убери за своим другом. Без посторонней помощи.       Его лицо скрыто, но частое, поверхностное дыхание выдаёт, что её слова достигли цели. Он почти бегом покидает зал. Когда остальные начинают расходиться, Титус жестом приказывает стражникам следовать за ними, и те закрывают двери.       — Это было… грубо, — замечает он.       Она разминает затёкшие мышцы шеи.       — Я не могла позволить ему уйти безнаказанно после такого.       — Понимаю. Он поставил под сомнение твою силу и посеял зерно сомнения в твоих решениях.       — И теперь никаких сомнений не осталось.       — О, нет, они всё ещё есть, — Титус подходит ближе. — Люди шепчутся, что ты стала мягкой или сошла с ума.       — Слухи были всегда, Амин. Они никогда не видели меня слабой.       — Ты любишь свой народ, а любовь - это слабость. Они это видят, уверяю тебя.       — Что же ты предлагаешь? Править, как первые Командующие? Как Ния?       — Возможно, на какое-то время… — это предложение ошеломляет Лексу, и Титус смягчается, меняя тон. — У тебя благие намерения, Хеда, но сейчас не время для них. Наши враги определены, и Ния действует против тебя. Мы должны сосредоточиться на этом. Вместо этого ты ещё больше раззадориваешь её, предлагая Скайкру место за своим столом.       — Я не позволю страху перед войной диктовать нашу политику.       — Зачем ты это делаешь? — он подходит ещё ближе. Каждая мышца на её лице напрягается, чтобы он ничего не заметил. — Захватчики отвергли коалицию и захватили Гору. Ты ослабляешь себя, пока наши враги становятся сильнее.       — Я уже говорила тебе, что мы должны подождать. Я обрету силу Ванхеды и уничтожу Гору, но только когда наш народ будет в безопасности, как внутри Полиса, так и за его пределами.       — Я… ценю изящество твоих замыслов, но мы не можем ждать.       — Я не сдвинусь с места, пока не буду уверена, и это займет столько времени, сколько потребуется.       — Как думаешь, сколько времени понадобится, чтобы Ния узнала о том, что здесь произошло?       — Ей нет дела ни до него, ни до его брата, и я действовала в своём праве.       — Это не имеет значения. Он один из двух лидеров делегации Ледяной Нации, убит под твоим командованием. Оправданно это или нет, это даст ей ещё больше поводов для нападения.       — Я понимаю риски, Титус.       — Я искренне на это надеюсь, потому что наш народ страдает под твоим руководством. Всё, чего ты достигла, находится в серьёзной опасности. Ты должна немедленно сообщить им о своих намерениях. Положи конец слухам и утверди свою власть, пока не стало хуже.       — Если Скайкру узнают о наших планах, мы окажемся между двух огней.       — Если народ и дальше будет оставаться в неведении, их негодование породит ещё больше врагов. Ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить остальных. Они уже обосновались. Но ты можешь сплотить наш народ под своим знаменем.       Солнечный свет, проникающий из-за трона, стал тусклее. Уже поздно, а ей нужен был перерыв ещё два часа назад. Он прав, но она не может уступить, и её разум сейчас слишком перегружен, чтобы оправдывать свою неспособность принять решение.       — Мы можем обсудить это позже.       — Полагаю, нам придётся это сделать. До казни ещё есть время. Я распоряжусь, чтобы в твои покои принесли торговые сводки и что-нибудь поесть.       — Мне нужны все материалы по делу Джин, и позови ко мне Кению. Она должна быть у доков.       — А что насчёт болтливых стражников?       — Эрик и Амос. Арестовать их и поместить под стражу. Я поговорю с ними, когда они немного остынут.       — Что-нибудь ещё?       — Нет.       — Возможно, ты обдумаешь всё за едой.       — Я приму твои слова к сведению, учитель.       — Отлично. Тогда я зайду за тобой, когда придёт время.       Радуясь возможности побыть в одиночестве, Лекса поднимается на лифте в свою комнату и опирается на перила балкона. Город с самого своего основания был ветхим и хаотичным, но с этой точки обзора его размах казался величественным. Дым от костров, запах кожи и трубочного табака поднимались вверх, создавая расслабляющий аромат.       Она глубоко вдыхает, и чувствует, как её мышцы немного расслабляются, пока она наблюдает за суетой внизу.       Мимо пробегают дети.       Старуха опускает что-то в дымящийся котёл, подвешенный над костром.       Возле ринга собралась толпа, чтобы устроить кулачный бой.       А потом она видит Райфа.       Он ковыляет от основания башни, волоча за собой изувеченное тело. Багровая лужа ярко выделяется на фоне мрачного серого бетона — тонкие ручейки растекаются, словно размазанная пальцами краска.       Райф что-то выкрикивает, и двое юношей, вздрогнув, принимаются убирать останки убитого, размазывая их щётками по бетону, создавая причудливые узоры. Жуткая мысль о том, что это почти красиво, возникает с неожиданной убедительностью.       Когда смерть стала красивой?       Лекса всегда вела борьбу с собой, словно тьма была неотъемлемой частью её и её народа. Она боялась, что однажды, как и все остальные, она поддастся ей.       Станет тираном, которого народ за это полюбит.       Она ёжится, проводя рукой по плечу.       Двери лифта открываются, возвращая её к бесконечным обязанностям, хотя она благодарна за отвлечение. К жареной курице она почти не притрагивается, зато медовуха идёт на ура, пока она просматривает бесчисленные списки товаров.       Перевернув очередную страницу, она с тоской бросает взгляд на книжный шкаф. Это было явно не то, что ей хотелось бы читать, но, возможно, какое-то удовлетворение можно было извлечь из самого процесса.       К тому времени, как прибывает Кения, небо уже почти потемнело, а вся медовуха была выпита.       — Хеда, ты меня вызывала?       — Да, Кения. Присаживайся, — Кения садится за стол, все её движения были быстрыми и чёткими.       — Наверняка до тебя доходили слухи о военном присутствии Азгеды на перевале?       — Да.       — Мне нужно лучше понять их цель. Также меня интересует их численность, ресурсы, всё, что ты сможешь узнать незаметно.       — Наверняка они просто эвакуируются, как ты приказала?       Верность Кении - одновременно благословение и проклятие. Разведчица сделает всё, чтобы защитить народ. Это было полезное чувство, достойное уважения, но иногда противостояние народу может быть в его же интересах.       Кении этого не понять, а потому доверие принесёт лучшие результаты, чем грубые приказы.       Откинувшись на спинку стула, Лекса размышляет, как лучше всего внушить разведчице веру.       — Возможно, они и следуют моим приказам, но это не объясняет военное присутствие. Некоторые из наших людей считают Ледяную Нацию потенциальной угрозой, а другие нет. Поскольку правду узнать невозможно, я предприму все меры предосторожности, чтобы обезопасить людей.       Кения повторяет её позу, её выражение лица непроницаемо.       — Я доверяю тебе действовать быстро и крайне осмотрительно.       — Почему бы не действовать открыто?       — Народ разделён. Это послужит интересам нашего народа и поможет избежать потенциального конфликта. Это всего лишь мера безопасности, не более. Кто-то другой может способствовать слухам, которые терзают нас в эти неопределённые времена.       Через мгновение разведчица кивает. — Можете на меня положиться, Хеда.       — Я на это надеюсь.       — А как насчёт моего текущего поста?       — Ты не пропадёшь надолго. Доклад нужен в течение пары дней, раньше, если выяснишь то, что я просила. Пусть пока Дэла собирает донесения в доках.       — Понято. Я ещё нужна?       — Только если ты узнала что-то новое.       — Разведчики с западных территорий ещё не вернулись, но приказ об эвакуации действует. Скоро ожидается сильное увеличение потока людей в город.       — Это хорошие новости. Что-нибудь с Горы?       — Там тихо, и мы собираем информацию об их маршрутах и отслеживаем их перемещения, хотя мы потеряли доступ к туннелям. Они обрушены.       — Ясно. Это всё?       — Пока да.       — Тогда можешь идти.       — Да, Хеда.       Кения уходит, и как только двери лифта закрываются, тихий стук барабанов зовёт Лексу спуститься с башни.       Она не готова, хотя никогда и не бывает готова.       Это казнь, ничего нового, но она колеблется и вместо этого поворачивается обратно к балкону.       Бетон чистый, хотя тот жуткий холст, который она выбрала для убийства, стал немного темнее, чем раньше. Не всё смывается так просто. Её руки дрожат, и это никуда не годится. Не сейчас, когда всё, что ей дорого, висит на волоске. Она не может себе позволить волнение.       Снизу доносится смех, и он снова привлекает её внимание. Её народ, молодые и старые, ликующе направляются к зрелищу, которого они так ждут, словно это не очередное кровопролитие, не очередная смерть, не очередная потеря их коллективной совести из-за жестоких традиций.       По правде говоря, они - она - тоже запятнаны.       — Чего ты медлишь?       — Я не медлю, Амин.       Отстранившись от края, она поворачивается и идет к лифту, за ней следует Титус. Он фиксирует каждое её движение, словно может читать её мысли. И он может. Он мастер языка тела.       Заложив руки за спину, она пытается скрыть дрожь. Эта поза не давала Титусу никакой зацепки, хотя её сопротивление - всего лишь отсрочка.       Они присоединяются к ликующим, которые с восторгом стекаются к рингу, и она пытается увидеть то, что видят они.       Ринг - это огромная площадь на краю города, где взрыв разорвал бетон, обнажив землю. Затем обломки были превращены в ярусы, подходящие для сидения. С каждого места можно видеть происходящее в центре, а акустика полезна, когда есть повод собраться и отпраздновать. Но это не должно быть праздником.       В те времена, когда не существовало действенных законов, эта земля служила лишь ареной смерти ради забавы. Люди сражались и умирали здесь почти исключительно ради острых ощущений. Вступив в командование, она намеревалась искоренить эту практику, но народ не позволил. Её власть оспаривали повсеместно и всеми способами. Так продолжаться не могло. Необходимо было найти способ установить контроль, обеспечить соблюдение новых законов.       Казни и публичные поединки на ринге стали единственным средством убедить людей в том, что за неповиновение последует расплата, что её нельзя просто так убить.       И вот теперь ринг до отказа заполнен улыбающимися лицами. Она оглядывает толпу, и кровожадное возбуждение, словно гнилостный смрад, висит в воздухе, пока зрители расступаются, освобождая проход. Им нет дела до того, что сейчас умрёт женщина. Они жаждут лишь зрелища. Её власть над народом ускользает всё сильнее.       Это ощущение накрывает её, словно кислотный туман. Не имея возможности упразднить ринг, она ограничила масштабы зрелища. Казни и поединки стали проводиться быстро и эффективно, чтобы исключить любое подобие развлечения, но сколь бы прозаичным ни было убийство, это ничего не меняло.       Люди по-прежнему воспринимали это как спорт, а не как тяжкую ответственность. Когда она ввела на подвластных территориях казнь через тысячу порезов, делая каждого соучастником, она надеялась, что разделенная ответственность оставит у них горький привкус во рту.       Эта мера тоже не сработала, лишь закалив их кровожадность и породив терпимость к пыткам. Если и есть способ отвратить их от жестокости, она его пока не нашла.       Барабаны отдаются вибрацией у неё в груди, они совсем близко. Глубокий, медленный и размеренный ритм, словно похоронный звон. Она направляется к обтёсанным стволам деревьев, установленным вдоль дальней границы поляны. Их тридцать — напоминание о том, сколько одновременных казней приходилось проводить в начале её правления.       Теперь заняты только два.       Ке сидит, прислонившись к столбу слева, его руки связаны за спиной. Его кожа измучена солнцем, утоптанная земля под ним влажная и тёмная. На ринге множество таких чёрных пятен — следов падения тех, чьи внутренности растеклись по земле. Множество таких пятен по всему городу, в лесу, в её сознании.       Всё её существование окрашено в красный цвет.       Он дрожит, и острое осознание его боли пронзает её там, где обычно царит бесчувствие. Температура ещё не упала достаточно, он переживёт холод, но ведь это она поместила его сюда — это её рук дело.       Разве не так?       Или же он сам навлёк это на себя?       Она качает головой. В этот момент трудно понять, что реально.       Титус откашливается, и она совершает ошибку, взглянув на него. У него дёргается глаз, и она поднимает руки, призывая к тишине. Встревоженная стая пираний, окружающая её, подчиняется.       Они могут упиваться насилием, но пока она здесь, они будут делать это молча.       Женщина привязана к центральному столбу за шею и руки. Рот ей заткнули тряпкой, которая врезается в щёки, чтобы она не могла говорить, хотя в этом нет необходимости.       Ей нечего сказать.       У большинства беженцев есть общие черты.       Они измождены, измучены жизнью и чрезвычайно рады возможности побега с горы. Если они оказываются привязанными к столбу, они сопротивляются. Если они достаточно умны, чтобы понять, что дёргаться бесполезно, они попытаются вымолить пощаду. А если им заткнули рот, они хотя бы осудят своего палача взглядом.       Но эта женщина, эта Джин — пуста.       У неё нет намерения ни бороться, ни молить, ни осуждать, и Лекса вынимает кляп изо рта.       — Сегодня вечером мы собрались, — начинает она на родном языке, — чтобы предать смерти женщину, — это отточенная фраза, заученная наизусть. Поэтому она произносит её без запинки, но её словно пронзает осознание фальши. — Джин ком Азгеда - беженка с Белых земель, послушница Трикру, и на нашу доброту и гостеприимство она ответила воровством и убийством.       Это был хлеб. Этой голодающей женщине нужен был кусок хлеба. После всего, что пережила Джин, Дельфи не отказала бы ей в этой просьбе, но Джин не догадалась попросить. Белые земли ещё долго не отпускают человека после побега, они живут глубоко в его крови и костях, в его разуме и сердце. Джин дали пищу и кров, семью и цель, но она не смогла это принять.       — Дельфи была хорошей женщиной, верной и сильной, — она подходит ближе к Джин, вынимая кинжал из ножен на бедре. — Если бы ты попросила, тебе бы не отказали. Если бы ты остановилась, когда тебя поймали, тебе бы всё равно не отказали. Ты убила Дельфи, и поэтому ты приговорена.       Жизнь ничего не стоит, сколь бы драгоценной она ни была, сколь бы ни зависели от неё люди, но всякая искра жизни, что ещё могла теплиться в этой женщине, была выжата из неё досуха. По злой иронии судьбы, именно цепи сделали её такой, и именно цепи покарают её за это.       Лекса прицеливается и плавным, выверенным движением вонзает кинжал в сердце женщины по самую рукоять. Раздаётся сдавленный вздох, тело Джин напрягается. Кровь пузырится у неё на носу и губах, вокруг лезвия, и нет, в её взгляде нет ни тени упрёка.       Черты лица Джин искажаются, расплываются, и вот уже женщина лет двадцати пяти превращается в шестнадцатилетнего мальчика — призрака из прошлого, затерянного в безвременной пустоши воспоминаний Лексы. Сейчас ему было бы столько же лет, сколько ей, если бы у него был шанс жить. Как и у Джин, она сама погасила огонь в этих тёмных глазах, оставив лишь скорбь, сожаление и благодарность.       На мгновение хриплый голос Джин звучит как его голос.       — Спасибо.       Лекса молчит, несмотря на повисшую тишину, как молчала и тогда, когда крики её сестры заглушили бы любые звуки.       «Орин! Лекса, нет! Орин! Нет!»       Есть ли кому оплакивать эту женщину так, как её сестра оплакивала его?       Есть ли кому ненавидеть её за отнятую жизнь?       Если нет, она будет ненавидеть себя сама.       Кончики её пальцев закрывают пустые глазницы, когда тело безвольно оседает в своих оковах, и едкий запах смерти просачивается наружу и окутывает её.       — Твоя борьба окончена, — шепчет она, как шептала много лет назад, как будет шептать завтра на этом самом месте, когда жизнь за жизнью будет угасать впустую.       Убийства давно перестали её потрясать, но сейчас её пронизывает дрожь. Она не знает, что уместнее: ужаснуться тому, как эта смерть отравит её изнутри, или поблагодарить эту женщину за то, что она напомнила, почему это должно её трогать.       Она не Ния.       Кинжал выходит с усилием, рукоять в её руке тёплая и влажная, когда она покидает ринг.       Люди смеются и ликуют, празднества продолжаются, и это гонит её прочь от толпы, от башни, где её долг неустанно напоминает о себе. Это ведёт её через северные ворота к другу, который не отшатывается от неё, даже когда кровь ещё липнет на её коже.       Она не утруждается седлом или уздой.       Он уносит её в дикую глушь, с лишь тонким одеялом между ними, зная, куда ехать, без единого указания. К тому времени, когда перед ними показывается её тайное убежище, становится почти непроглядно темно, но фосфоресцирующее сияние леса освещает им путь.       Трикова принимается щипать траву, а она заходит внутрь.       Масло в жаровне скоро иссякнет, но пока она ещё потрескивает, озаряя её убежище.       В кожаном бурдюке поблизости осталось немного воды, которой, приложив усилия, она смывает кровь с руки и клинка. Дорога охладила её пыл, оставив в состоянии оцепенения, но она всё равно благодарна этому месту — этому тайному пристанищу, принадлежащему только ей.       Никто не знает о его существовании — ни Титус, ни Индра, даже Анья не знала, хотя теперь здесь хранится всё, что осталось от её наставницы.       Она подходит к маленькой деревянной шкатулке, открывает её, и проводит подушечкой пальца по срезанным прядям волос, пытаясь воскресить в памяти ощущение чьего-то доверия, чьей-то привязанности.       Шкатулка перекочёвывает вместе с ней на лежанку, её палец перемещается к другому пучку волос. Это её сожаления, и им нет числа, но, к собственному стыду, гложущая её тоска теперь о другом человеке — о живом, которого нужно лишь оставить в покое.       О, если бы она только могла оставить эту небесную девушку в покое.       Сожаление о потере Костии и Аньи, сострадание к судьбе Джин — ничто из этого даже близко не стоит с её привязанностью к Кларк.       Когда придёт время…       Что ж… она будет скорбеть.       Она будет оплакивать.       Она испытает такую боль, что это может уничтожить то немногое, что ещё осталось внутри неё. Сейчас совсем не время, но она должна сделать это, пока ещё способна. Непрошеное, но неоспоримое знание поднимается из самой глубины её существа: убийство Кларк станет той единственной из множества казней, что погубит её саму.       И это знание ужасает её до глубины души.       У неё есть цель, и чтобы достичь её, она должна чувствовать.       У неё есть цель, и чтобы достичь её, она должна пожертвовать всем, что ей дорого.       Эти две истины должны сосуществовать.       Это её долг.       Её палец снова двигается, холодная, отполированная временем поверхность крошечной, вырезанной вручную лошадки, пробуждает пять лет непоколебимой решимости.       Она достаёт её из шкатулки и, свернувшись калачиком, просто держит в руке, пока её глаза наконец не закрываются.