Deliverance/Освобождение

Кларк

      — Доброе ут-- Ой! — Кларк быстро натягивает рубашку через голову. — Ох, простите меня. Я не хотел…       — Кто вы?       Мужчина поворачивается, сначала нерешительно, но более уверенно, когда видит, что она одета.       — Я Ренцо, — он склоняет голову в знак приветствия. — Хеда поручила мне обучать вас.       Кларк окидывает взглядом его коричневую мантию и открытое, простодушное лицо. Он среднего роста и телосложения, возраст выдаёт сутулость плеч и проседь в когда-то, вероятно, чёрных волосах. Его глаза добрые, и ничто в нём не сигнализирует об угрозе.       — А, точно, — припоминает она, высвобождая волосы из-под воротника. — Она рассказала вам… обо мне?       Он кивает. — Не бойтесь, Ванхеда. Это наш секрет. Я буду называть вас Клекса. Верно?       — Полагаю, что да.       — Очень хорошо.       — Итак… с чего мы начнём?       Ренцо улыбается и жестом приглашает её к лифту. Кларк берёт свой плащ с тростью, и они вместе спускаются по башне, а затем проходят мимо вереницы людей, тянущейся вниз по лестнице, уходящей вглубь города.       — Что происходит? — спрашивает она.       — Фейс ком Фейс.       — Что это?       — Это значит «лицом к лицу». Каждый день саммита люди идут прямо к Хеде со своими нуждами и жалобами. Если она может им помочь, она это делает.       Эта концепция вызывает у Кларк смесь удивления и восхищения, но Ренцо ведёт её дальше, знакомя с людьми у каждого прилавка. Она изо всех сил старается быть приветливой и запомнить все имена.       Это неловко и действует на нервы. Каждый, кто её разглядывает, может оказаться не тем, кто должен её видеть, но никто из них не кажется знакомым. По поведению Ренцо ясно, что тот слишком умён, чтобы совершить такую очевидную ошибку, но он, возможно, не знает, кто может её узнать.       Уже почти полдень, когда он наконец приводит её в палатку. Пространство чистое и функциональное. Вдоль стен тянутся низкие книжные шкафы, а в воздухе витает густой аромат кожи, пергамента и чернил. Помимо небольшого лежака в углу, посреди комнаты стоит большой стол, заваленный свитками и старыми книгами.       Это совсем не похоже на комнату в башне, но что-то в ней напоминает ей о Лексе.       Он жестом предлагает сесть, и она садится, касаясь одного из ближайших открытых свитков. Она не узнаёт письменность, но каллиграфия прекрасна.       Ренцо ставит перед ней несколько предметов, отодвигая свитки, чтобы освободить место.       — Это для вас, — говорит он.       Кларк осматривает кожаную сумку, свёрнутый пергамент, чернильницу с пером и несколько длинных кусков древесного угля. Она удивлена и благодарна, увидев свой старый альбом для набросков. Некоторые страницы отсутствуют, другие помяты или испачканы кровью, но этот маленький мир в твёрдом переплёте долгое время был её спасением.       Что-то в этой сумке кажется знакомым, и она проводит пальцем по кожаному узору, инстинктивно чувствуя, где он согнётся. Проходит мгновение, но когда её разум наконец нагоняет воспоминания, её захлёстывают эмоции.       — Кто это сделал? — спрашивает она, прижимая к груди то, что осталось от куртки отца.       — Мастер желает остаться неизвестным.       — Но у меня нет ничего, чем можно было бы расплатиться, кроме нескольких жетонов.       — Об этом уже позаботились.       Кларк берёт уголь. Мысль о том, чтобы снова рисовать, вызывает у неё острую тоску.       — Это была она, не так ли?       — Что вы имеете в виду?       — Я… я не могу всё это принять.       — Чепуха. О… чуть не забыл, — он спешит к маленькому столику рядом с лежанкой и берёт горшёчное растение. Цветок такой же, какой Лекса держала прошлой ночью. — Это тоже для вас.       Кларк улыбается, вытирая слёзы с щёк. Это выглядит так, будто Лекса издевается над ней, но, учитывая её поведение прошлой ночью, она должна признать, что это, возможно, заслуженно. Ещё это немного забавно, если Лекса вообще способна на такое.       — Итак, — начинает Ренцо, садясь рядом с ней. — Мы начнём с основ Тригедасленга и познакомим вас с историей Полиса, если у вас нет вопросов?       — Есть.       Он складывает руки. — Конечно, не стесняйтесь.       — Что такое амин?       Ренцо с гордостью улыбается. — Мы - орден Сангеды, хранители истории. В прежние времена только правящий класс имел доступ к нашим библиотекам, но…       — Правящий класс?       Улыбка Ренцо исчезает. — Да. Было время, когда только самые могущественные семьи имели доступ к нашим общим знаниям.       — Почему?       — Знания - это ресурс, а ресурсы - это власть.       — Что изменилось?       — Когда Хеда заняла престол, она твёрдо решила, что наш народ должен научиться читать, писать и получать доступ к другим знаниям. Наша нация всегда хранила истории, и поэтому нас назначили аминами и поручили обучать. У каждого клана теперь есть свой амин. Я — амин здесь, в Полисе. И вам повезло, ведь у меня самая большая библиотека на всех территориях, за исключением Белых земель, разумеется.       Этот ответ удивляет. Она никогда не представляла Лексу любителем книг, но вдруг это кажется вполне логичным. При всех недостатках Лексы, недостаток ума к ним не относится. Оскорбляет то, как она использует свои способности.       — А…       — Мне очень жаль, новичок, но я ограничен в том, что мы можем обсуждать.       — Почему?       — Ну же. Неужели вам нужно спрашивать?       Кларк моргает. Он прав. Это был глупый вопрос. Она забыла, кто она, хотя напоминания повсюду. Её кожа покрывается мурашками, но это иррационально. Если бы всё было наоборот, Лексе вообще не дали бы доступа ни к каким знаниям, не говоря уже о том, чтобы просто ограничить его.       Она может отбросить своё эго, но не может просто игнорировать свою потребность в ответах. Ренцо — её единственный шанс. Разозлить его было бы глупо. Тема закрыта, но её пытливый ум далеко не удовлетворён. Оглядываясь по комнате в поисках другой темы, она замечает, что за столом много стульев, но все они пусты.       — Если у людей теперь есть доступ к обучению, где ваши ученики?       — Старые представления всё ещё сильны. Немногие приходят ко мне, но с каждым годом их становится всё больше. Я уверен, что со временем их станет больше.       — Я не понимаю.       — Один мудрец древности однажды сказал: «Вы можете привести лошадь к водопою, но вы не можете заставить её пить».       Кларк запоминает это. — Что это за старые представления?       — Мне снова очень жаль, но…       — Вы не можете мне рассказать, — его выражение лица говорит о сожалении. — Всё дело в Азгеде, не так ли? Вы не можете говорить о них.       — Нет, не могу.       — Но это то место, откуда я, якобы, родом. Если кто-то спросит, разве я не должна знать?       Он задумывается.       — Всё, что вам нужно знать, это то, что Белые земли - ужасное место, — говорит он. — Никто не будет спрашивать вас о подробностях, хотя вам, возможно, стоит подготовиться. Хотя Хеда ведёт обновляемый список имён тех, кто ищет своих близких, некоторые могут всё же захотеть увидеть вас сами.       — Чтобы убедиться, что я не тот, кого они ищут? — он торжественно кивает. — В Азгеде всё настолько плохо?       — Как и всё остальное, — говорит он, — это не так просто.       Кларк отчаянно хочет узнать больше. В её сознании формируется непоколебимая уверенность в том, что информация об Азгеде каким-то образом важна для её ситуации.       — Вас не смущает, что вас попросили мне помочь? Учитывая, кто я?       — Ничуть. Не забывайте, я хранитель знаний, — он оживляется. — Мне самому не терпится узнать что-то от вас, если вы, конечно, поделитесь сведениями о своём народе.       — Ну, не знаю, — отвечает она. — Я не могу говорить всего.       Он усмехается.       — У вас острый ум, — она улыбается, не в силах скрыть свою симпатию к этому человеку. — Давайте заключим сделку. Вы можете задавать вопросы, и я тоже, но если кто-то из нас не сможет ответить, мы это принимаем.       Она глубоко вздыхает. — У меня есть выбор?       — Ни у кого из нас нет выбора в этом отношении.       — Тогда как я могу отказаться?       Он касается пальцем носа одной рукой и указывает на неё другой, вызывая ещё одну улыбку.       — Командующая сказала, что я прохожу посвящение в вашем клане, — он кивает. — Что это значит?       — Беженцам даётся право выбора: присоединиться к клану или отправиться в изгнание в Пустоши. Большинство выбирает клан, и у каждой народности есть свои обряды.       В таком случае она предпочла бы Трикру, хотя и не уверена, почему.       — Почему Сангеда, а не Трикру? — он откидывается на спинку стула. — О, простите. Я не хотела вас обидеть.       — Меня так просто не обидеть, новичок. Полагаю, она направила вас к нам, потому что специально поручила мне помогать вам, и потому что у моего народа довольно мягкие требования. Наше посвящение связано со знаниями и интеллектуальным вкладом. Тогда как такой клан, как Трикру, потребовал бы от вас заслужить своё место в одиночном бою или соло гонплей.       — То есть я, скорее всего, погибла бы.       Он похлопывает её по руке. Это почти снисходительно, но он прав. Единственный способ, которым она могла бы одолеть любого Землянина, — это с помощью оружия, которое она потеряла в лесу.       — Не поймите меня неправильно, — объясняет он. — Наш народ уважает то, чего вы достигли. Вы победили нашего величайшего врага и заслужили свой титул. По правде говоря, они боятся вас.       — Если они узнают, кто я, они меня убьют.       — Это… досадная ситуация.       — Это мягко сказано.       — Я вижу, что это вас беспокоит, но я вам помогу. Проводите время в городе. Общайтесь с нашим народом. Делитесь своими чувствами. Возможно, вместе мы сможем помочь им понять то, что Командующая и я уже знаем.       Этот человек не выбирает выражений. Они режут, как скальпель.       — Что вы знаете?       — Что вы сильная, но у вас есть сострадание, как у Хеды.       Кларк моргает от его описания Лексы и почти вздрагивает от сравнения с ней.       — Насколько хорошо вы её знаете?       Он оживляется. — Я знаю её много лет.       — Вы были её наставником?       — Неофициально, да. Но официально мне не выпала эта честь.       — Честь, — повторяет Кларк, находя это слово ещё одним странным определением для Лексы, особенно учитывая очевидную разницу между ними.       Какой бы стала Лекса, если бы этот человек её опекал…       — Да, для меня большая честь служить ученице её уровня.       — Какой она была в детстве?       — Не по годам одарённой и волевой.       — Вы имеете в виду властной и упрямой.       Он усмехается, в его голосе чувствуется теплота. — Полагаю, можно и так сказать, но это было не без причины.       — Какой была её семья? — он делает глубокий вдох, и Кларк уже знает, что он собирается сказать. — Вы не можете мне рассказать.       — Мы находимся в новой и непредвиденной ситуации. Вы — чужак, и Хеда попросила, чтобы некоторая информация оставалась конфиденциальной в силу её… деликатного характера. Однако, если вы хотите узнать о Белых землях, вы можете отправиться туда.       — У меня такое чувство, что это не такая уж хорошая идея.       — Вы мудры не по годам.       Чем больше он умалчивает, тем больше ей хочется узнать, и чем больше она пытается его разговорить, тем больше готова выходить за рамки.       — Если я пройду это посвящение, разве это не будет означать, что я больше не чужак?       Он сразу же понимает. — Я уважаю вашу жажду знаний, дитя. Но, думаю, мы оба понимаем, что ваш случай особый.       — Неужели я ничего не могу сделать, чтобы убедить вас рассказать об Азгеде?       — Я kriken, старик, — снова говорит он с лёгкой усмешкой. — Но мой ум остр. Хотя я принимаю ваш вызов, вам придётся приложить гораздо больше усилий, чтобы мой язык развязался.       Они некоторое время молчат, а затем Ренцо роется в нескольких свитках на столе, пока не находит один.       — Что скажете, если мы начнём урок? — спрашивает он. — Возможно, я разболтаю что-нибудь лишнее.       Кларк усмехается. — Хорошо.       Он разворачивает словарь перед ней, и она просматривает переводы с Гонасленга на Тригедасленг, пока он объясняет общее построение.       — Сангеда разработали свою собственную систему записи Тригедасленга. Эта система проста: в ней используются английские буквы для обозначения всех разнообразных звуков, что, несомненно, гораздо последовательнее, чем английское правописание. Тем не менее, мы сохранили нашу грамотность на английском языке и написали на нём бо́льшую часть текстов на Тригедасленге.       Очевидно, что эту систему несложно освоить, поскольку она в значительной степени зависит от знания английского языка. Во многом она фонетически связана со староанглийскими аксиомами. Именно построение предложений может стать серьёзным препятствием.       Лишь с прибытием Найлы с едой ощущается течение времени.       Плечи и ноги Кларк затекли. Она встаёт, чтобы размяться, пока Ренцо помогает освободить место для еды. Перед ней стоит дымящийся пирог, от аромата мяса, овощей и трав у неё текут слюнки. Она шарит в кармане в поисках одного из жетонов, которые она украла у Нико.       — Спасибо, — говорит она, протягивая его. Найла смотрит на жетон, затем на неё, но не берёт его. — О, извини, — суетится она, роясь в кармане в поисках оставшихся двух. — У меня всего три, но если этого недостаточно, ничего страшного.       Найла обходит стол и прислоняется к нему бедром, её губы трогает лёгкая усмешка.       — Мне уже заплатили, но если ты настаиваешь, — Найла проводит тыльной стороной костяшки пальца по предплечью Кларк. — Я могу придумать и другие способы, которыми ты могла бы отработать хлеб.       — Найла, — упрекает Ренцо. — Оставь новичка в покое.       — О, я просто дразнюсь, Амин.       — Исчезни, искусительница, — говорит он, отмахиваясь от неё.       — Ладно, ладно. Я ухожу.       — Спасибо за обед, — кричит Кларк ей вслед.       — Ты знаешь, где меня найти, если передумаешь, Клекса.       Кларк снова садится на своё место, момент лёгкости исчезает. Она берёт столовый прибор рядом с пирогом. Она голодна, даже очень голодна, но…       — Не обращай на неё внимания. Она из Водакру, и это просто у них в крови.       Кларк хмурится, пока разум медленно расшифровывает его слова.       — О, нет, это меня не беспокоит. Я знаю, что она безвредна.       — Тогда что не так?       — Она назвала меня «Клекса», — она тычет в корочку пирога. — Мне не нравится лгать.       — А, — произносит он мягко. — Но это необходимость.       — Полагаю, это лучше, чем быть Командующей Смертью.       — Немногие понимают, какую цену несёт такое звание.       У неё появляется проблеск надежды, что она, возможно, нашла единственного другого человека на континенте, который понимает её борьбу.       — Как ты думаешь, со временем твои люди смогут меньше ценить смерть?       — Они не ценят смерть, новичок. Они просто не знают другого способа жить.       — А Лекса?       Ей не следовало этого говорить, но Ренцо пропустил это мимо ушей.       — Хеда особенная. Если кто и может повести нас вперёд, так это она, — Кларк не собиралась выставлять свои мысли напоказ, но она не может сдержать своё недоверие. — Полагаю, вы плохо о ней думаете.       — Вы знаете, что она сделала?       Он кивает. — Я мастер нашей истории.       — Почему я должна думать иначе? — он хочет что-то сказать, но сдерживается.       — Вы не можете мне рассказать?       — Нет, могу, но я не хочу вас обидеть.       — Вы согласны с тем, что она сделала, — говорит она прямо.       — Не обязательно. Я просто не в том положении, чтобы судить.       — Вы ненавидите мой народ?       — О, боже, нет. Я просто… Я понимаю, что всё не всегда так, как кажется. Я не могу судить Хеду больше, чем могу судить вас, — он поворачивается к ней лицом. — Если позволите, я хотел бы попросить вас об одолжении.       — Каком?       — Хотя бы на мгновение попытайтесь выйти за рамки своего гнева и услышать то, что я скажу с добрыми намерениями.       Она делает глубокий вдох и откидывается на спинку стула, внутри всё сжимается от дурных предчувствий.       — Я постараюсь…       — Я ценю это, — он откашливается. — То, что произошло на горе, глубоко вас ранило?       — Да.       — Горцы поступили с вами несправедливо, так что я могу понять. У меня когда-то была семья, и их постигла та же участь       — Мне… жаль, Ренцо.       — Это было очень давно. Как вам хорошо известно, моя семья была не первой и не последней. Я был молод и зол, хотел крови за кровь, но не мог этого получить, потому что это был непобедимый враг. Я не воин, и даже лучшие из нас не могли подобраться к горе, хотя многие погибли, пытаясь. То, что вы совершили, отомстило за мою семью и многих, многих других.       Кларк сглатывает комок в горле, и Ренцо склоняет голову, оказываясь в её поле зрения.       — Вы сожалеете о том, что сделали?       Кларк не может ответить на это. Сделать это — значит столкнуться с чем-то, с чем она не может справиться, хотя это постоянно скребётся на задворках её сознания. Что-то внутри неё, что-то первобытное, знает, что она могла бы сделать это снова.       Она пришла в Полис, чтобы попытаться найти лучший путь, и она пожертвует своей жизнью для достижения этой цели.       Но если она не сможет, она всё равно будет дёргать этот рычаг снова и снова, пока от неё не останется ничего, кроме опустошённой оболочки.       Неважно, чего она хочет.       — Я сожалею, что Командующая не оставила мне другого выбора.       — Что бы вы сделали по-другому на её месте?       — Я бы сдержал своё слово.       — Вы, кажется, в этом уверены.       — Уверена.       — Думаю, трудно судить, когда мы не можем знать наверняка, пока не окажемся в этой ситуации.       — А вы бы сказали то же самое, если бы она оставила вашу семью на горе?       Он откидывается на спинку стула. — Когда я был молод, нет. Я бы не понял. Хотя моё горе сегодня было бы таким же глубоким, как и ваше, сейчас я вижу мир совсем по-другому.       — Вы бы пожертвовали собственной семьёй?       — Вы должны понять. За эти годы я служил многим Командующим, все они были импульсивными, эгоистичными и глупыми. Хеда — первая, кто объединил нас — кто поставил нужды нашего народа выше своих собственных. Какое право я имею судить её, когда она пожертвовала собой столько же, если не больше, ради меня?       — Возможно, для тебя это так, но я не в таком уж долгу перед ней.       Он наклоняется вперёд, кладя свою руку на её.       — Вы во многом уверены, но правы ли вы? — Кларк моргает, глядя на него, и он улыбается, хотя его улыбка омрачена грустью. — В чём бы вы ни были уверены… со временем, я надеюсь, вы поймёте, что она не делала этот выбор легкомысленно или из жестокости. Я могу вам это обещать — всё было совсем наоборот.       Он возвращается к своей еде, и его слова жужжат в её голове, как пчёлы в улье. Ей хочется злиться на него — так же сильно, как она всё ещё злится на себя — на Лексу. Но больше всего сейчас ей хочется получить ответы на вопросы, которые невозможно даже сформулировать.       Они вдвоём продолжают трапезу в задумчивом молчании. Его манеры безупречны, как и его аккуратно подстриженные волосы и бородка. Даже его ногти чисты, что она почти перестала делать с тех пор, как приземлилась. У Лексы они всегда такие же. Кларк испытывает желание взять уголь и нарисовать руки Командующей.       Ренцо помогает отвлечь её, говоря о предлогах и верности клану, пока не заходит солнце, но Лекса остаётся там, в центре её мыслей, и в то же время слишком далеко за пределами её досягаемости.       — Я ценю ваше усердие, — говорит он. — Но, думаю, пора отдохнуть. Мы будем встречаться ежедневно, если вы не против.       — Я бы хотела этого, — соглашается она, откладывая свиток и потягиваясь.       — Я тоже, — он встаёт. — Пойдём. Сегодня вечером не будет гонплея. Это особенный вечер для нашего народа.       Она следует за ним к выходу из палатки. — Почему?       Они выходят на раннее вечернее солнце, и она накидывает капюшон, защищаясь от ветра.       — Последние четыре года, — начинает он, ведя её на восток, — на этой вершине проходит Праймфайя, или фестиваль Первого огня, во время которого каждая нация проводит неделю, прославляя свой вклад в общее дело и демонстрируя всё новое, что они открыли. Это способствует единству и прогрессу нашего народа.       Они присоединяются к другим, идущим в том же направлении, многие из них — семьи с детьми. Шаг у них неторопливый; люди разговаривают и смеются. После дня занятий она различает несколько слов. Этого далеко не достаточно, чтобы следить за ходом разговора, но это не омрачает лёгкое, беззаботное настроение.       На самом деле, находиться рядом с таким количеством людей, которые празднуют просто потому, что они живы и вместе, очень приятно. Это трогает её сердце, и в ней расцветает горько-сладкое тепло, которому она не может дать названия.       — Существует двенадцать кланов?       — Да. И каждый клан принадлежит к одной из наций. У Водагедакру четыре клана здесь на восточном побережье. У Сангедакру три клана вдоль пустошей на западе. А Тригедакру…       — Подождите, — прерывает Кларк. — Кто?       — Тригедакру.       — Вы имеете в виду Трикру?       — О, да. Так тоже говорят, но это не совсем то. Трикру - это просто Лесной народ. И, по мере обучения вы узнаете, что Трикру, Тригеда, Тригедакру — всё это обозначает лесных людей. Трикру, или Лесной народ, описывает принадлежность, а Тригеда, или Лесная нация, указывает на размер этой нации. Тригедакру — самое правильное название, потому что оно конкретизирует всё, указывая на принадлежность, размер и местоположение — лес, где находятся четыре территории Трикру между нами и побережьем.       — Понятно, — говорит Кларк.       — Есть ещё Полискру, здесь, в городе, но, как видите, это не нация. И последняя — Азгедакру. Или Азгеда, как, я уверен, вы чаще всего слышали.       — Почему не Азкру? — спрашивает Кларк, привлекая несколько взглядов. Ренцо запинается и давится смешком. — Что?       — Мне следовало вас предупредить, — говорит он, едва скрывая смех. — Азкру, хотя технически и верно, имеет... не очень удачное созвучие.       — Я не понимаю.       — А ты подумай, — говорит Ренцо, переходя на «ты». — Повтори это про себя, произнося немного быстрее.       Кларк бледнеет, когда до неё наконец доходит смысл. Это неловко, но добродушная улыбка Ренцо заразительна, и они оба посмеиваются над этим.       — Как бы то ни было, я рад, что вы поняли концепцию.       Они проходят немного дальше, и Кларк улавливает потенциальную возможность узнать больше об Азгеде.       — Так, что делают Азгеда в течение своей недели?       — Они не приходят.       — Почему?       — Я итак уже слишком много рассказал о наших северных собратьях. Но я могу рассказать вам больше о других народах и фестивале, если хотите.       — О, конечно.       — Какой энтузиазм, — шутит он, наклоняясь к ней ближе. — Вам следует обращать внимание даже на самую безобидную информацию. Никогда не знаешь, где найдешь то, что ищешь, — его ухмылка раздражает, но трудно злиться на намёк, будто он нарушает для неё правила. — Итак, на чём я остановился? Ах да. В течение дня Водагедакру проводят рыболовные соревнования. Ещё есть состязания по гребле и парусному спорту. А по вечерам — дегустация вин и песни. Они потрясающие исполнители.       — Кажется, я видела что-то подобное в таверне.       Он хмыкает в знак согласия. — А вы знакомы с талантами Трикру?       — Не знала, что свирепость и агрессия - это таланты.       Он смеется. — Я говорил о стрельбе из лука, плотничестве, земледелии и животноводстве. Но… — он качает головой из стороны в сторону. — В агрессии есть определенный талант. При правильном применении она может вдохновить на спокойствие, а не на хаос.       — Почему-то мне кажется, что вы говорите о Лексе… — он сжимает её руку как раз вовремя, чтобы остановить её. — Простите.       — Не извиняйтесь. Я уверен, что вы не желаете ничего плохого, но мы должны помнить, где находимся.       — Да, вы правы. Я не подумала.       Внезапно маленькая девочка протискивается мимо, пугая Кларк.       — Мика, — упрекает Ренцо. — Lagen!       — Moba! — кричит она в ответ, скрываясь из виду.       — Она не сожалеет, — говорит он снисходительно. — Ничто не остановит этого ребенка.       — Кто она?       — Моя племянница.       — Она милая.       — Я рад, что вы так думаете. У меня такое чувство, что вы двое быстро подружитесь. У вас схожие характеры.       — Ренцо, я не уверена, что это хорошая идея.       — Глупости. Я знаю, что обстоятельства… исключительные, но пока вы здесь, вы — семья.       — Семья, — повторяет она, оглядываясь вокруг.       — Да, — подтверждает Ренцо. — Seingeda.       Вот оно, слово, которое она искала. Постоянный гул волнения, который пронизывает город, всё ещё присутствует, но теперь к нему примешалось что-то тёплое и знакомое.       Среди такого множества людей с разными судьбами и взглядами ощущается мощное чувство единения. Будто жёсткая внешняя оболочка этих людей дала трещину, обнажив их истинные человеческие сердца.       Ковчег был объединением остатков двенадцати разных стран в космосе. Кларк знала всех до единого, вплоть до имён и лиц, профессий и семей. Такова неизбежность замкнутого пространства и малочисленного населения, но на самом деле она их не знала.       Между ней и человечеством, как таковым, не говоря уже о её непосредственном окружении, никогда не было связи. Её близкие — это сложная мать, мёртвый отец и горстка людей из сотни.       Население Земли гораздо больше, чем на Ковчеге, и всё же у них есть коллективная идентичность. Конечно, среди них были исключения, разногласия и различия — такие, как Лекса. Но какой бы холодной и неумолимой она ни была, Лекса явно не олицетворяет собой весь народ земли.       — Ренцо, я… — начинает Кларк.       Он с пониманием сжимает её руку, и это движение говорит о многом.       — Я знаю, что будет нелегко, но это начинание увенчается успехом только в одном случае.       Его слова полны смысла и кристальной ясности. Время, проведённое Кларк здесь, должно быть искренним. Если она хочет помочь своим людям проявить сочувствие или хотя бы просто понять Землян, она должна быть первой, кто это сделает. Проблема в том, что там, откуда она родом, нет таких понятий как преданность и верность.       В небе или на земле — это не имело значения. Они следили друг за другом, враждовали, убивали друг друга.       Земляне, несмотря на свои недостатки, преданы, но, как и в случае с Ковчегом, это не включает Кларк. Она снова оглядывается по сторонам, пытаясь удержать тот цинизм, который помогал ей пережить подобные моменты одиночества.       Что, если всё совсем не так? Что, если Земляне — это именно то, чего её людям стоит опасаться, и её чувства подводят? Разве такое бывало впервые? Возможно, её просто ослепила новизна.       Что, если она ошибётся в своей сентиментальности? Что, если Совет прав?       Что, если она полюбит этих людей, они узнают, кто она на самом деле, и их ненависть ранит её во сто крат сильнее?       Даже мысль об этом невыносима.       — Просто… попробуй, — мягко предлагает Ренцо. — Хм?       Она натянуто улыбается в ответ. Ренцо молчит, давая время прийти в себя. Продолжив путь, он берёт её под руку в знак ненавязчивый поддержки и привязанности.       Ничто и никто не сможет заменить её отца, но этот человек напоминает его в мелочах. Он не давит и не понукает. Его юмор сухой, и он говорит прямо, хотя и без злобы. Ясно, что он искренне заботится, возможно, даже о ней. И это чувство близости возникает мгновенно.       Когда они достигают амфитеатра, уже почти стемнело. В центре арены зажжён огромный костёр, полыхающий ярким пламенем. Люди в одеждах, похожих на одежду Ренцо, прогуливаются вокруг, а самый милый маленький пёсик с бело-тигровым окрасом радостно следует за ними по пятам.       — Это амины? — спрашивает она, когда они находят место возле первого ряда.       — Да. Сегодня начинается наша неделя.       — Что будет происходить?       — Наши вклады носят интеллектуальный характер, и ничто не сравнится с важностью сохранения истории. Амин Крис начнёт фестиваль Праймфайи с рассказа о нашем происхождении. И такие рассказы будут звучать всю неделю.       — Просто истории целую неделю?       — У нас также есть новая информация о фильтрации воды, сельском хозяйстве и… некоторых других стратегиях.       — Звучит… неплохо.       — Так мы вносим свой вклад.       — Да, конечно.       — Это важно.       — О, несомненно, — он добродушно качает головой. — Но, вероятно, тебе придётся переводить для меня. Это разрешено?       Он ободряюще похлопывает её по колену. — У тебя всё получится.       — Я же только начала учить язык.       — Это правда.       Она бросает на него испытующий взгляд. Ренцо спокойно выдерживает его, и это обезоруживает. Её угрюмость его ничуть не волнует. Он радостно приветствует прохожих и подстраивает под них шаг.       Люди заполняют бетонные плиты, но занимают только первые два ряда.       Это совсем не похоже на шумное действо на ринге. Все вежливы и на удивление спокойны.       Дети сидят, скрестив ноги, вокруг огня — на том самом месте, где бесчисленное множество людей встретили свой конец.       Брюнетка наклоняется, чтобы почесать маленького пёсика за ушами и просит его лечь. Тот её не слушается, и дети хихикают, когда он подбегает к ним. Женщина откидывает назад пряди, выбившиеся из небрежного хвоста, и выпрямляется с тёплой, снисходительной улыбкой.       У её висков виднеются тонкие нити седины, которые кажутся неуместными для человека, который явно моложе среднего возраста.       — Это Амин Крис? — спрашивает Кларк.       — Да.       Как только солнце скрывается за городской стеной, Крис поднимает руки, и все успокаиваются.       — Добрый вечер, — произносит она. — Сегодняшний день знаменует начало Праймфайи, и для меня большая честь произнести эти слова.       Несмотря на свой миниатюрный рост, она обладает ясным, повелительным голосом, который, вероятно, достигает самых дальних рядов.       — Гонасленг? — удивляется Кларк.       — Похоже на то, — отвечает Ренцо. — Фортуна, должно быть, на твоей стороне.       — С чего же нам начать, как не с самого начала? — вопрошает Крис.       Кларк наклоняется к мужчине. — Обычно здесь говорят на Гонасленге? — он не отвечает, но когда Крис кивает в его сторону, в глазах Ренцо мелькает огонёк. — Не покажется ли другим странным, что я на нём говорю?       — Вовсе нет. Сначала выслушай нашу историю, а потом я объясню.       Кларк откидывается назад.       — Почти четыре столетия назад, — начинает Крис, — мир был не таким, каким мы его знаем сейчас. Лес был приручен; животные тоже. Древние процветали в величественных городах с сияющими зданиями, которые достигали такой высоты, что касались облаков, — она протягивает руку в сторону башни. — Они не охотились за пищей и не страдали от жажды, настолько безграничным было великолепие их существования. Многие из вас видели изображения. Собирали остатки руин. Вы слышали предания, рассказанные у костров, подобных этому, — она указывает на костёр. — И один или двое из вас достаточно стары, чтобы помнить часть нашей истории.       Несколько голов поворачиваются к бабушке, чьё лицо настолько изборождено временем, что Кларк не может разглядеть её глаз.       — Несомненно, многие из нас задумывались о том, как чудесно, должно быть, было жить так легко и беззаботно, как они.       У этой женщины особый дар слова. Она не лицедей — не прибегает к приукрашиваниям.       Кажется, будто истина прядётся, как нить, с её языка, и мир подчиняется её словам.       Все успокоились и с удовольствием внимают ей, даже самые маленькие дети.       — Я понимаю, почему некоторые могут так думать. Я и сама так думала, когда впервые узнала правду. Теперь я понимаю лучше. Их технологии, знания и безграничные ресурсы заставили их забыть, что значит быть живыми. Им больше не нужно было бороться за выживание или завоёвывать своё место в суровой реальности мира посредством мастерства и выдержки. Они стали надменными, изнеженными и озлобленными. Великие люди измельчали внутри своих высоких башен из слоновой кости, и, словно болезнь, ненависть пустила в них корни — опьянила их властью и алчностью. Это было их слабостью — первый пожар — и он опустошил мир изнутри, прежде чем поглотить всё остальное снаружи.       Крис ненадолго останавливается и одним из длинных прутьев поправляет брёвна в костре. Мелкие искры вылетают из плотных участков пламени и гаснут в воздухе. Ночь тихая, и поднимающийся пепел медленно парит и оседает, словно пушистые снежинки.       — В первые дни Праймфайи выжившие в Белых землях оказались во власти нескольких gona, боровшихся за господство. С их помощью два семейства захватили контроль над всеми ресурсами Белых земель.       — Gona? — шепчет Кларк.       — Да, gona, или, реже, gonageda, — отвечает Ренцо. — Воины.       — Как Гонасленг?       Он улыбается. — Да. Гонасленг означает "язык воинов".       — Многие погибли в последовавшие за этим кровавые недели, но ни одна из сторон не хотела уступать. Королева Али понимала, что, если они продолжат в том же духе, все умрут. Именно она первой выступила с предложением перемирия, чтобы обеспечить продолжение нашего народа. Был заключён первый союз, и эта пара стала править через первенца, и так далее по линии наследования.       — Матриархат, — бормочет Кларк.       Кто-то в ряду шикает на неё.       — Все, кто хотел выжить, должны были подчиниться этой новой монархии. Неповиновение означало изгнание, а изгнание означало мучительную смерть в бесконечной тьме, оставшейся после Праймфайи. Если лихорадка, ожоги и нарывы не убивали вас, то убивала жажда. Так началось жестокое правление Белых земель.       Кларк слушает настолько внимательно, что только когда Крис делает паузу, она вспоминает, что нужно дышать.       — Сначала они транслировали сигнал, чтобы привлечь других выживших. Это оказалось очень успешным, и их численность почти учетверилась в течение первого года. Позже они нашли карту и отправили gona захватывать и очищать другие убежища. В течение многих лет они собирали множество выживших и ресурсов, наращивая свою власть и проявляя свою жестокость.       Крис нежно гладит по волосам ребёнка, сидящего рядом с её коленом.       — Не поймите меня неправильно. По правде говоря, мы обязаны этим семьям своими жизнями. Если бы не они, не королева Али, нас бы здесь сегодня не было. Однако монархия страдала от той же болезни, что и древние. Они хотели жить в роскошных башнях с ухоженными руками и раздувшимися животами. Кто-то другой должен был работать в полях, ухаживать за животными и приносить им воду.       Крис водит палкой вокруг костра, пока мальчик удерживает собаку, чтобы она не следовала за ней.       — Когда наконец-то стало безопасно выходить наружу, вспыхнуло восстание. Такова жажда свободы у человека. Монархия победила, столь велика была её власть, но половина людей бежала с горы, рассеявшись по возрождающимся диким землям. Эти люди, сильные духом и с загрубевшими от работы руками, образовали наши кланы. По мере того, как к ним присоединялись другие, спасаясь от угнетения, по мере рождения детей, пока мы выживали, мы расселялись по территориям. Но это всё ещё был суровый мир. Многие из вас, присутствующие здесь сегодня, знают, каково это было даже несколько лет назад.       Несколько человек в аудитории кивают, в том числе и Ренцо.       — Как и в начале, нам нужно было руководство, но мы больше никогда не будем страдать от рук тех, у кого слабые и трусливые сердца. Нет, наши лидеры будут зарабатывать свой титул силой и мастерством. Так началось становление Командующих. Бекка, первая, была столь же жестока, как и наши предки. Кемджи убил её и занял её место, но был немногим лучше. И так далее, каждый год, иногда и реже, Командующие завоёвывали это право на ринге, включая Лексу ком Азгеда.       — Лекса из Азгеды? — вырывается у Кларк.       Несколько человек оборачиваются к ней, в том числе и Ренцо. Она изо всех сил пытается спрятаться за своим капюшоном.       — Сейчас для нас наступили волнующие, но неопределённые времена. Мы едины за пределами Белых земель — все мы под одним знаменем. Мы вносим свой вклад по собственному желанию, а не по принуждению, и получаем заботу взамен. Мы не можем знать наверняка, какой путь действий будет наилучшим. Некоторые из вас считают, что наше новое предназначение — это разрушение, — Крис разводит руками в сторону Полиса. — И, учитывая нашу историю, я понимаю, почему. Разве мы не возрождаемся в тени древних? — многие кивают. Некоторые шепчутся. — А некоторые из вас хотели бы видеть наше возвращение к монархии, крепко держась за традиции, которые обеспечивали нам безопасность. Я могу понять и это. Север — это наша семья. Какими бы заблуждающимися они ни были, мы не должны их бросать.       Кларк порывисто смотрит на Ренцо и молча умоляет о помощи. Это ответы. Они должны быть, но она всё ещё так слепа. Он даже не смотрит на неё.       — Я не знаю, что будет добавлено к нашей истории к этому времени в следующем году. Я уверена только в одном: мы должны учиться на ошибках нашего прошлого — всегда быть бдительными, чтобы никогда больше не стать слабыми. Так мы пережили Праймфайю, и так мы переживём любое другое испытание, с которым можем столкнуться.       Крис слегка кланяется. — До завтра.       Слова амина будоражат толпу, хотя никто не двигается с места. Маленькая собачка первой приходит в себя, тут же вырываясь от мальчика, чтобы подбежать к своей хозяйке.       — А что будет завтра? — спрашивает ребёнок.       — Тебе придётся прийти, чтобы узнать, — говорит Крис.       Места пустеют, но Кларк не двигается. Как будто кто-то приковал её к каменной плите, на которой она сидит.       Информация настолько тяжела.       — Ренцо…       — Я знаю, что у вас есть вопросы, — прерывает он. — И я хочу вам помочь. Но, пожалуйста, поймите, я сделал всё, что мог, по крайней мере, на сегодня.       — Хорошо, — говорит она. — Я не хочу давить.       — Хочешь. Но на вашем месте я бы поступил так же.       — Почему у меня такое чувство, что в конце этого предложения должно быть "но"?       Он улыбается. — Я бы обратился прямо к источнику, чтобы получить ответы на свои вопросы.       — Я пыталась. Она не хочет меня видеть.       — Она сама это сказала?       — Вчера вечером, и довольно решительно.       Он вздыхает. — У неё сильный характер.       — Она упрямая.       Они обмениваются улыбками, когда та же маленькая девочка, что и раньше, подбегает и забирается к нему на колени.       — Chon yu bilaik? — спрашивает она, дерзко глядя на Кларк.       — Мика, манеры, — говорит Ренцо.       — Moba.       Он взъерошивает её волосы.       — Чтобы ответить на твой вопрос, это моя новая подруга Клекса, и нам нужно говорить на Гонасленге при ней, по крайней мере, некоторое время. Она новенькая в нашем клане.       Мика оживляется. — Ты, должно быть, из Белых земель! Ты хочешь быть одной из нас?       — Э-э, да, — говорит Кларк. — Да, и, думаю, что хочу.       — Ну, тогда пошли! — взволнованно говорит она, выскальзывая из рук Ренцо и беря Кларк за руку. — Ты можешь сидеть со мной за ужином. Я расскажу тебе всё, что нужно знать.       Она подпрыгивает. — Никто не хочет быть Сангедой, но это глупо. Наш клан самый лучший, — Кларк следует за девочкой. — Ты познакомишься с моим папой и моим младшим братом. О, и с Тошем! Ты полюбишь Тоша!       — Кто такой Тош? — спрашивает Кларк.       — Моя собака.       — О, это звучит… весело.       — Он тебе понравится. Пошли.       Кларк умоляюще смотрит на Ренцо.       — Мика, — говорит он. — Беги вперёд и скажи своему папе, что у нас будет ещё один гость на ужин. Мы сразу за тобой.       — Хорошо!       Мика убегает, а они идут более неторопливым шагом, хотя Кларк совсем не расслаблена.       — Ренцо, я не думаю, что это хорошая…       — Тсс. Ты слишком худая. И, как можно заметить, Мика не принимает отказов.       — Но это всё ложь… — тихо говорит она. — Опасная ложь.       — Твоё имя, возможно, но остальное не обязательно.       — Ты уверен, что понимаешь моё положение здесь?       — О, да. Я понимаю последствия. В любом случае это опасно, поэтому кажется довольно глупым упускать эту возможность.       — Возможность?       Ренцо понижает голос. — Как часто, по-твоему… такому человеку, как ты, позволяют войти внутрь?       — Меня туда не пускают, — шепчет она. — Я просто помеха для собственной матери.       — И это всё, что ты из себя представляешь?       — Ты же знаешь, что я имею в виду.       — Новичок, почему ты здесь?       — Ты знаешь, почему.       — Мм, но я думаю, мне нужно услышать это от тебя.       — Я не хочу, чтобы кто-нибудь умер.       — И это всё?       — Разве этого недостаточно?       — Для некоторых, может быть. Для тебя?.. — он усмехается. — Думаю, что нет.       — Ренцо, ты как… как… волшебный шар-восьмёрка.       — Прости?       — Неважно.       — Ты расстроена мной, — он усмехается. — Возможно, ты могла бы сообщить мне, что я должен говорить в начале нашего общения.       — Не смешно.       — Итак, скажи мне. Чего ты действительно хочешь?       — Мира.       — А, вот теперь мы движемся в правильном направлении.       — Я же только что это сказала…       — Нет, ты сказала, что не хочешь, чтобы кто-нибудь умер, и я рискну предположить, что это как-то связано с теми сожалениями, которые ты в себе носишь.       — Неужели это так плохо?       — А ты как думаешь?       Челюсть Кларк напрягается. — Ренцо…       — Если ты ищешь отпущения грехов, ты не найдёшь его здесь. И я сомневаюсь, что даже мир залечит такую глубокую рану, особенно если ты, кажется, не можешь перестать её ковырять, — Кларк хмурится. — Итак, чего ты хочешь?       Она обречённо поднимает и опускает руки. — Ты хочешь сказать, что нет смысла, что я должна просто сдаться?       Он усмехается. — Конечно, нет. Всё как раз наоборот.       — Ренцо, ты можешь просто говорить прямо?       — Я давно понял, что бесполезно говорить ученику то, что ему нужно знать. Иногда путь к пониманию — это путь опыта, и я не могу передать это с помощью книги или свитка, — он останавливается у двери хижины. — Всё, что я могу сделать, это открыть дверь, — он открывает дверь. — От тебя зависит, пройдёшь ли ты через неё.       Он расплывается в улыбке от своего каламбура, а она хмурится, пытаясь разгадать его загадку, какой бы игривой она ни была, но её мозг работает на пределе, поэтому она сдаётся.       Внутри всё маленькое, аккуратное и умно организовано для максимальной функциональности. Мика ставит ещё одну миску на стол в центре открытой комнаты, а лохматый пёс следит за каждым её движением. Маленький мальчик пристёгнут к резному детскому стульчику на одном конце того же стола, а мужчина достаёт кусок мяса из глиняной печи у другого.       Чем бы это ни было, аромат стоит божественный.       — Они здесь! — почти кричит Мика.       Мужчина поворачивается, откладывает мясо в сторону и вытирает руки полотенцем.       — Я Саймон, — говорит он, подходя. — Вы уже познакомились с Микой, а это Кольт, мой младшенький.       Мальчик едва достиг возраста ходьбы и слишком увлечён разминанием батата, чтобы обратить на неё внимание, но у Мики нет таких проблем, она сразу же берёт её за руку.       — Папа, это Клекса.       — Приятно познакомиться, — говорит Кларк. — Извините за неожиданный визит.       — Здесь всё равно царит лёгкий хаос. Мы рады вашему приходу.       — Она моя новая посвящённая, — хвастается Ренцо.       — Скорее, единственная, — говорит Саймон с добродушной улыбкой.       — Немногие видят мудрость в присоединении к нашему народу, — объясняет Ренцо.       — Но я рад, что вы это сделали, — говорит Саймон. — Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Ужин готов, так что вы как раз вовремя.       — Садись здесь, — говорит Мика, усаживая Кларк на скамейку и располагая их рядом.       Маленькая девочка улыбается ей, и она не может не ответить тем же, по крайней мере, пока что-то не трётся о её ногу. Между их с Микой коленями появляется дёргающийся нос. Требуется усилие, чтобы не запаниковать.       — Это Тош. Не волнуйся. Он просто хочет поймать всё, что мы уроним, — Мика гладит его по голове. — Попробуй. Он мягкий.       Кларк всё больше и больше сомневается в ситуации, но ей всегда было интересно, каково это — взаимодействовать с собакой. Видеокаталоги на Ковчеге буквально переполнены умилительными выходками этих животных, но пока что на земле не было ничего дружелюбного.       Она осторожно проводит пальцами между его заострёнными ушами. Девочка была права. Он мягкий, тёплый, и что-то в этом действии приятно отзывается у неё в животе, по крайней мере, до тех пор, пока он неожиданно не лижет её руку.       Она отдёргивает пальцы, вызывая смех у всех в комнате.       — Он не причинит тебе вреда. Обещаю, — собака кладёт морду на ногу Кларк. — Ты ему нравишься.       Кларк снова гладит его.       — Что-то подсказывает мне, что ты его любимица.       Девочка сияет от радости. — Верно подмечено! Кольта он тоже вроде любит.       Веснушчатый нос сморщивается.       — Ты не любишь своего брата?       — Он нормальный, — она закатывает глаза. — Просто шумный и очень неряшливый. Словно по команде, маленький мальчик начинает лопотать и шлёпает руками по уже размятому батату, гремя своей миской, и маленькие кусочки оранжевого пюре разлетаются в стороны. К счастью, она и Мика достаточно далеко, чтобы избежать брызг. — Видишь?       — Кольт… — вздыхает Саймон, вытирая мальчика полотенцем.       Всё это как-то мило и неожиданно по-домашнему — простая хижина, дружная семья, готовящая еду у тёплого камина, детские шалости, игривые поддразнивания, и всё это с собакой.       Саймон возится с Кольтом, поэтому Ренцо нарезает мясо на четыре порции, чтобы раздать его с печёным бататом. Мика и Ренцо набрасываются на свою еду, не дожидаясь, пока миски остынут, а Кларк ждёт, не зная о земных приличиях.       — Не жди его, — говорит Ренцо рядом с ней. — Он годами не ел горячей еды.       — Это правда, — подтверждает Саймон. — Ешь.       Кларк откусывает кусочек и почти млеет, когда идеально приправленный кусочек тает у неё во рту.       — Вкусно? — спрашивает Саймон с самодовольным удовлетворением в голосе.       — Очень, — говорит она. — В чём твой секрет?       — Тебя подослала Найла?       Кларк сглатывает. — Простите?       — Саймон… — укоризненно произносит Ренцо, вызывая улыбку брата. — У них обоих давняя вражда, но всё это шутки ради.       — Лучшая жареная свинина на всей территории, — говорит Саймон. — И я никогда не расскажу свой секрет.       — У папы самая лучшая, — подтверждает Мика с полным ртом.       — Устами младенца глаголет истина, — говорит Саймон.       Кларк должна признать, что это лучше всего, что она пробовала до сих пор, но она не скажет этого барменше.       — Думаю, мы все немного предвзяты, — говорит Ренцо. — Но мы позволим Найле сохранить эту иллюзию.       Поддразнивания продолжаются, пока все едят, и Кларк расслабляется под тёплым, привычным светом семьи, забыв, что такое простое, как еда, может значить с близкими. Если и было такое время, то оно было до того, как всё на Ковчеге изменилось.       Её отец готовил потрясающую картофельную запеканку, и было что-то особенное в том, чтобы участвовать в шутках, чего сейчас очень не хватает.       — Мика, что ты делала сегодня? — спрашивает Саймон.       Маленькая девочка рассказывает им истории о том, как ловила кроликов в силки, тренировалась в стрельбе из лука, о выдающихся способностях Тоша выслеживать дичь и о том, как Кольт наконец-то произнёс её имя. Она полна жизни, воодушевления и надежды — всё это так противоречит реальности этого мира.       Странно, какой невинной Мика всё ещё кажется. Наверняка она каждый день видит смерть в городе, от естественных причин до ринга. Она уже тренируется владению оружием и выслеживанию, а ей, наверное, нет и восьми.       Возможно ли потерять невинность так, чтобы это не травмировало? Это озадачивающая мысль, которая могла бы вдохновить, если бы не была такой отталкивающей.       К тому времени, как Мика заканчивает свой рассказ, все миски пусты, кроме двух. Саймон всё ещё пытается поесть сам, между внимательными кивками головы и уговорами Кольта откусить кусочек.       — Итак, что заставило тебя выбрать Сангеду, Клекса? — спрашивает Саймон.       — Я… э-э…       Она ищет помощи у Ренцо.       — Клекса хорошо разбирается в целительском искусстве, — спасает он. — Хеда лично предложила её в Сангеду.       — Это здорово. Я полный skrish в целительстве, но меня пока не выгнали из клана.       — Саймон, — упрекает Ренцо.       — Я тоже skrish в целительстве, — добавляет Мика, и Саймон чуть не давится едой.       — Мика, — говорит Саймон. — Делай, как я говорю, а не как я поступаю.       — Что такое skr…       — Позже, — прерывает Ренцо.       Мика ухмыляется, к большому огорчению отца.       — В любом случае, может быть, ты могла бы поработать с Нико? Было бы неплохо, если бы кто-то его уровня остался в Полисе, когда вся эта неразбериха с захватчиками закончится.       Мозгу Кларк требуется некоторое время, чтобы осознать этот комментарий, и когда это наконец происходит, Ренцо протягивает руку и похлопывает её по ноге под столом.       — Посмотрим, брат.       Мика собирает пустые миски и относит их к высокому столу вдоль задней стены, где её уже ждёт табурет. Засучив рукава, она забирается на него и безропотно моет их, пока Тош кладёт свою лохматую голову ей на босую ногу.       — О, я… я была бы рада помочь убрать, — говорит Кларк, ища любой повод, чтобы избежать внезапного поворота в разговоре. — Это меньшее, что я могу сделать.       Саймон смотрит на Мику. — О, не нужно. У нас установился уже довольно хороший распорядок с тех пор, как Ли… — он замолкает. — В любом случае. Она справится. Хотя, спасибо.       — Если вы уверены, — бормочет Кларк.       — Ты наш гость, — говорит он. — А скоро станешь членом семьи. Мы обязательно воспользуемся тобой в ближайшее время.       — Саймон, — укоризненно говорит Ренцо. — Не хотелось бы это говорить, но боюсь, брат, нам, вероятно, стоит закончить вечер пораньше.       — О, да ладно. Я не настолько уж и смущающий, разве нет?       — Ещё как, — обвиняюще бросает Ренцо.       Саймон ухмыляется, торжествующе запихивая последний кусочек картошки в рот своему сыну.       — Ты уверен? Не должно занять много времени, чтобы отмыть этих двоих и уложить спать.       Ренцо смеётся, взъерошивая волосы малышу. — О, в этом я не сомневаюсь, но завтра будет долгий день для всех нас.       — Да, — соглашается Саймон, откусывая ещё кусочек своего остывшего ужина. — Мне жаль, что я пропустил сегодняшний фестиваль.       Ренцо подходит ближе и сжимает его плечо.       — Ты можешь сделать только то, что в твоих силах. После завтрашнего дня я смогу больше помогать.       — Я благодарен, брат, — он устало выдыхает. — Полагаю, не повредит лечь спать пораньше.       Ренцо похлопывает его по плечу. — Тогда, до утра.       — Спокойной ночи.       — О, ты уже уходишь? — спрашивает Мика.       — Боюсь, что да, niron, — говорит Ренцо.       — Клекса, ты вернёшься, правда?       — О, э, я думаю… посмотрим, — девочка практически сияет и возвращается к своей работе, погружая руки по локоть в воду. — Спокойной ночи, Саймон. Было замечательно. Спасибо ещё раз.       — Всегда рад.       Ренцо придерживает дверь, и Кларк вдыхает морозный воздух, испытывая огромное облегчение от того, что вышла из удушающего тепла этого дома.       — Это было неправильно, — тихо говорит она, как только дверь закрывается.       — Неужели? Мне, напротив, очень понравилось.       — Ты знаешь, что я не об этом.       Он кивает, приглашая её в свою палатку. Она теряет его из виду в темноте, пока он шаркает вокруг.       — Ты слышал, что он сказал, — начинает она. — Он назвал меня захватчиком.       — Полагаю, это очевидно, — отвечает бесплотный голос. — Ваш народ считает нас дикарями, а для нас вы — захватчики. Разве ни одно из этих предположений не является справедливым?       — Ты хотел, чтобы я испытала именно это? — спрашивает она. — Ради чего был этот вечер? Ткнуть меня носом в то, насколько всё безнадёжно?       — Было бы ложью, — начинает он, и в углу из печи вырывается крошечный язычок пламени, — если бы я сказал иначе, — он раздувает пламя и оно разгорается, мягко освещая пространство. — Но я бы не назвал это безнадёжным, и это было не единственным моим мотивом.       — Зачем тебе это?       Он подбрасывает хворост в огонь. — Потому что ты хочешь мира.       — И ты думаешь, что деморализация меня способствует этому?       — Новичок, у тебя есть представление о том, с чем ты столкнулась, но ты должна полностью это понять.       Как она может с этим спорить?       — И каков был твой другой мотив?       — Показать тебе, почему, как бы трудно ни было, ты всё равно должна попытаться.       Кларк в отчаянии опускается на стоящий рядом стул.       На самом деле, глупо переживать. Не то чтобы она ожидала какого-либо уважения, но это всё равно задевает.       Вопрос в том, почему?       Если то, что сказал Ренцо, правда, то она получила то, что хотела. Чего же ещё она ждёт?       — Кажется, я знаю, чего хочу.       — Рад это слышать.       — Это по-прежнему мир, но не просто прекращение огня. Я хочу, чтобы мы работали вместе… чтобы стали… друзьями.       — Это ещё отраднее слышать.       — Проблема в том, что я не могу получить то, что хочу. Для этого мне нужно, чтобы Лекса работала со мной, и даже если бы она согласилась, я не могу ей доверять.       — Ты обращалась к ней, чтобы наладить отношения?       — Нет, но я… я не могу сделать это в одиночку.       — Конечно, но есть вещи, которые ты можешь сделать.       — Какие, например? Я застряла здесь. Один неверный шаг и…       — Да, — он встаёт и закрывает дверцу печи. — Один неверный шаг, и всё пойдёт наперекосяк, но разве уже не так? — Кларк трёт виски, и Ренцо снимает свою тяжёлую верхнюю одежду, повесив её на спинку стула.       — К тому же, представь себе, что может случиться, если ты сделаешь один верный шаг.       — Перспектива?.. — она опускает руки. — Серьёзно?       Он усмехается. — Так ты застряла или заняла нужную позицию для достижения своих целей?       — Разве оба варианта не могут быть правдой?       — Наверное, могут, но на самом деле, — он садится напротив неё, — ты не доверяешь Хеде, и кажется совершенно очевидным, что ты не доверяешь и своим людям. Ты злишься, тебе больно и страшно… без сомнения, — она кивает. — Так что ты действительно теряешь?       — Вс… всё…       Он выпрямляется, сплетая пальцы на столе.       — Как ты думаешь, почему Хеда приняла такое решение на горе?       Слова Кларк становятся резкими. — Я понятия не имею, почему она предала меня.       — Неужели?       — Нет…       — Когда ты пришла к ней со своим договором, ты доверяла ей?       — Ну, нет. Я её даже не знала.       — А горцам, ты им доверяла?       — Конечно, нет.       — И тем не менее, она должна была знать, кому доверять, даже когда ты этого не знала?       Кларк складывает руки на столе и кладёт на них голову.       — Я не знаю, сколько ещё смогу выдержать сегодня, — бормочет она.       Слышится смешок и лёгкое сжатие её предплечья, побуждающее повернуться к нему. Она поворачивается, хотя её разум слишком затуманен.       — Я знаю тебя меньше дня. Всё, что у меня было, — это твоя репутация, и, как ты можешь догадаться, она не вдохновляла меня пригласить тебя в дом моей семьи, особенно после того, как твои люди убили мою невестку.       Ли...       Она хотела спросить, как, но это не важно. Совесть её народа пропитана кровью Землян.       — Я бы никогда не причинила вреда тебе или твоей семье.       — Ты думаешь, я подпустил бы тебя к ним, что я хранил бы твой секрет, если бы у меня были хоть малейшие сомнения?       Она тяжело сглатывает. — Зачем тогда всё это? Может, мне и нечего терять, но тебе явно есть что.       — Да, мне есть что терять, и именно поэтому я решаю доверять тебе.       — Ренцо, это очень мило, но очень… наивно.       Он смеётся. — О, новичок, меня уже много лет никто так не называл.       Он берёт себя в руки, но его улыбка остаётся. — Хеда никогда бы не позволила этого, если бы не доверяла тебе. Для меня этого достаточно, но даже если бы это было не так, я понял в течение пяти минут знакомства с тобой, что ты хороший человек.       — Ренцо, это не имеет смысла…       — Я могу научить тебя нашему языку, языку воинов-рабов. Я могу научить тебя нашей истории, показать тебе хронологию событий. Я могу научить тебя, как сделать лук и залечить рану, или даже продать древесную кору Трикру. Но я не могу научить тебя, что наши традиции значат для нас, как глубоко мы чувствуем раны нашего прошлого. Я не могу научить тебя, как видеть — как распознавать невидимые вещи вокруг тебя — как настраиваться на то знание, которое существует в воздухе между словами и строками на пергаменте, во взгляде, в прикосновении. Я не могу научить тебя, как доверять своим инстинктам. И это, боюсь, именно тот навык, который тебе понадобится, если ты хочешь объединить наш народ.       То, что он описывает, похоже на религию — своего рода безбожную веру. Суеверия никогда не вызывали у неё ничего, кроме хорошего смеха или болезненного любопытства, но что-то в его словах звучит правдиво, несмотря на её обычную склонность к скептицизму. У этой проблемы может быть решение, которое ей придётся искать интуитивно.       — Я не могу сделать это в одиночку, Ренцо.       — Я знаю.       — Мне нужно, чтобы она заговорила со мной.       — Это я тоже знаю. Но сможешь ли ты простить её настолько, чтобы достучаться до той боли, которую она носит, подобно твоей собственной?       Эти слова повисают в воздухе и оставляют горьковато-сладкий привкус на её языке.       — Думаю, я могу попробовать, — его улыбка становится шире. — Можешь помочь?       Он испускает долгий страдальческий вздох. — Я тоже попытаюсь. Но она, на самом деле, очень упрямая.       — Спасибо, — он похлопывает её по руке. — За всё.