Deliverance/Освобождение

Кларк

      Наступает очередной рассвет. Ещё одна бессонная ночь позади. Уголь и бумаги летят в стороны. Кларк упирается локтями в стол, впиваясь пальцами в кожу головы. Массаж мало помогает унять пульсирующую боль в черепе, и она резко отталкивается от стола, чтобы встать, но с грохотом опрокидывает стул.       Рисование не помогает.       Чтение тоже.       И хотя хождение взад-вперёд немногим лучше, оно, по крайней мере, помогает выпустить пар.       Прошло три дня с тех пор, как Мёрфи и Пайка привезли в город.       Прошло три дня с тех пор, как Кения узнала её.       Прошло три дня, и до сих пор ничего не произошло.       Почему Лекса не пришла? Наверняка, у них уже не осталось времени. Ксан мёртв, и это сделали Скайкру. Это как с Аньей, только на этот раз ложью не оттделаться.       Что случилось с пленниками?       Наверняка, уже должна была состояться казнь?       Она часами стояла на балконе, наблюдая, вглядываясь на площадь, ждала и мучилась.       А Кения?       Скорее всего, уже все знают её секрет. Кларк должна быть в камере в ожидании собственной казни.       А ещё есть Роан.       Его кинжал всё ещё лежит в её сумке…       Её отчаянные метания по комнате останавливаются лишь на мгновение, достаточное, чтобы пнуть стул.       Она могла бы спуститься и найти ответы, но слишком напугана, чтобы покинуть башню — настолько напугана, что не может ни есть, ни спать. Мысль о том, чтобы броситься с балкона, приходила ей в голову не раз.       Дело не только в последствиях, но и в том, что она может сделать то, о чём просил Роан, если не останется другого выхода.       Она не доверяет Роану.       Она не доверяет Лексе.       Она больше не доверяет даже самой себе.       Ожидание и неведение невыносимы, и это вызывает праздную благодарность за те три недели беспамятства под действием лекарств. Она бы всё отдала за глоток кролайуса прямо сейчас, но ей пришлось бы достаточно довериться, чтобы выйти за ним из своей комнаты.       Что ещё хуже, так это то, что ей не должно быть страшно.       Ничто из этого не должно иметь значения.       Она приговорила себя в тот момент, когда покинула бункер, в тот момент, когда ей стало не всё равно.       Направляясь в ванную, она плещет холодной водой в лицо. Это мало помогает унять жар под кожей. Он слишком глубоко, но она пытается снова и снова, пока чаша с грохотом не падает на пол.       — Чёрт! — кричит она в пустоту, но её никто не слышит.       Мокрая и дрожащая, она выходит на балкон.       Город внизу живёт своей жизнью. Ничего не изменилось. Ничего не произошло. Тишина.       Как такое возможно, когда весь её мир разваливается на части?       Именно в этот момент, будь то от истощения или отчаяния, или какого-то опасного сочетания того и другого, её гнев наконец пересиливает страх.       Прежде чем она успевает струсить, она уже в лифте.       Стражники замечают её и кивают, как обычно, но ведь прошло уже три дня. Она спускается по лестнице, шаг за шагом, а далее продвигается всё глубже в город, ожидая засады, криков, обвинений. Но впереди…       Ничего.       Просто ничего.       Теперь её шаги полны решимости, она торопливо прокладывает путь к единственному месту, где может найти ответы. Люди здороваются с ней, но она отделывается формальными фразами на ходу, пока не достигает последнего отрезка пути.       — Клекса! — окликает её Саймон на Тригедасленге. Голос спокойный. Значит, он не знает. — Давно тебя не было видно в наших краях!       — Привет, Саймон. Прости, я спешу, — бросает она, стараясь звучать вежливо. — Но я рада тебя видеть.       — Клекса? — доносится откуда-то из-за спины Саймона. Мика вылетает из хижины, и обхватывает колени Кларк своими ручками.       У неё нет выбора, кроме как остановиться, и Саймон ухмыляется, глядя на дочь.       — Где ты была? — спрашивает девочка. — Я думала, с тобой тоже случилось что-то плохое.       — Привет, малышка. Я… в порядке. Просто была очень занята.       Она гладит девочку по волосам и шутливо дёргает за косичку. Мика хихикает и отступает на шаг, глядя на неё снизу вверх большими серьёзными глазами.       — Я рада, что ты в порядке.       Кларк хмурится. — Со мной-то всё хорошо, а вот тебе, наверное, стоит беспокоиться.       — Почему?       Сгибая пальцы в когти, Кларк нападает на бока девочки. Мика визжит, хохочет и извивается, утомляя их обеих. На секунду Кларк забывает обо всём.       — Ладно, — выдыхает Кларк, отпуская ребёнка. — Не хочется это говорить, но мне пора.       — Ну-у-у, — разочарованно тянет Мика.       — Скоро увидимся, ладно?       Возможно, это ложь.       — Ладно, — сияет Мика.       Последнее объятие, и она убегает. Тош с лаем бежит по пятам. Кларк всегда поражалась детской стойкости.       — Мы правда волновались за тебя, — говорит Саймон, когда дочь убегает. — Учитывая всё, что происходит…       Сердце Кларк пропускает удар. — Что ты имеешь ввиду?       — Ты не слышала?       — Нет…       — Где ты была всё это время?       — Это… э-э, долгая история. Но что случилось?       — Ты пропустила костёр.       — Костёр?       — Погребальный костёр. Нескольких наших людей растерзала пантера возле доков. Это были тяжёлые дни.       — Пантера? — переспрашивает Кларк, чувствуя, как холодеют руки. — Мне жаль, Саймон.       Он кивает. — Иногда такое случается, но обычно не так близко к городу, — он грустно улыбается. — Охотничья группа всё ещё в поисках, но мы её поймаем, и когда это произойдёт, будет настоящий пир.       — Кто-то... из моих знакомых? — спрашивает она.       — Не уверен…       — Но ты их знал? — он кивает. — Саймон, мне так жаль.       Его глаза блестят, он делает тяжёлый вдох, сдерживая слёзы. — Не бери в голову. Мы поймаем тварь.       — Послушай, мне нужно к Ренцо, но я загляну позже, хорошо?       — Конечно, конечно. Я рад, что ты вернулась, и Ренцо тоже будет рад. Поужинаешь с нами сегодня?       — Честно говоря, не знаю, смогу ли, но постараюсь. Было бы неплохо наверстать упущенное.       — Что ж, дверь всегда открыта.       — Спасибо.       Палатка Ренцо недалеко, и она замечает пожилого мужчину, пытающегося затащить внутрь тяжёлую бочку.       — Новичок, — кряхтит он. — Я уж думал, больше тебя не увижу.       — Давай помогу.       Вместе они заносят бочку в палатку, ставя её на две другие возле двери. Он вытирает руки, а Кларк пытается улыбнуться, но выходит гримаса усталости. Она практически падает на стул.       — Прости, что пропала.       — Пф, — отмахивается он, садясь рядом. — Не извиняйся. Хотя я уже начал беспокоиться.       — Меня узнали, поэтому пришлось прятаться в башне.       — Боги. Ты сказала Хеде? — она кивает. — Ну, тогда я уверен, что всё будет хорошо. Рад тебя видеть, хотя уже довольно поздно, — когда она ничего не отвечает, он накрывает её ладонь своей рукой. — Хочешь поговорить об этом?       Тёплые, участливые черты лица располагают к себе Кларк, и ей стоит огромных усилий, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Ей нужно с кем-то поговорить, но кому можно доверять?       Ренцо?       Он похлопывает её по руке и откидывается назад. — Что ж, ты должна знать, что твой Тригедасленг стал очень хорош. Я весьма горд, — говорит он. — Думаю, пришло время завершать твою инициацию.       Это замечание застаёт её врасплох. Язык стал настолько естественным, что ей даже сны снятся на Тригедасленге. Она уже не знает, кто она такая, и на глазах непроизвольно наворачиваются слёзы.       — Со временем всё наладится, — говорит он, сжимая её плечо. — Вот увидишь.       Хотя она ценит его оптимизм, он наивен.       — Ренцо, я здесь уже два месяца, и ничего не наладилось. Кое-что произошло, и я не знаю, сколько времени у меня осталось. Мне нужна твоя помощь.       — Я помогу, чем смогу.       Она открывает рот, собираясь спросить о Пайке и Мёрфи, об армии на перевале, но вместо этого с губ срывается то, что на самом деле разрывает сердце.       — Пора тебе рассказать мне о ней, — он молчит, заставляя её произнести это. — О Лексе.       — Ты же знаешь, что я не могу.       — Тогда, может, о Роане?       Он на мгновение задумывается. — Многого сказать не могу, но будь с ним осторожна.       — Ты ему не доверяешь?       — Я доверяю ему так же, как доверяю скорпиону – я знаю, что он ужалит.       — А о ней ты можешь сказать то же самое?       Он молчит, и это уже само по себе ответ. Внутри всё сжимается, словно гравитация засасывает её в чёрную дыру. Ей нужно опровержение. — Ренцо. Пожалуйста.       Он может и не знать о предложении Роана, но он понимает суть вопроса. Ей нужна причина верить Лексе, хоть одна причина не принимать предложение Роана.       — Новичок, если тебе нужны гарантии относительно Командующей, мне больно говорить, но я не могу их дать, — Кларк сглатывает комок в горле, чувствуя прилив гнева. — Пожалуйста, не сердись. Я не отказываю тебе из вредности. У меня просто нет ответов.       — Есть.       — Нет, — он поворачивается к ней всем корпусом. — Из всего, чему я тебя учил — о нашем народе, истории, о Хеде и её предшественниках, о Белых землях и том, что мы защищаем — что ещё я могу сказать, чтобы помочь тебе сейчас?       Кларк трёт лицо руками, какая-то часть её разума цепляется за правду в его словах. Лекса — единственная причина, по которой в этом мире вообще есть порядок — единственная причина, по которой существуют семьи, песни и знания, и такие люди, как Ренцо.       Но какова цена этого порядка?       — Только ты знаешь то, что знаешь, — продолжает Ренцо. — И теперь тебе самой решать, во что верить.       Неважно, прав он или нет.       Ей нужно больше.       — У меня больше нет времени на эти загадки. Неужели ты не знаешь ничего полезного? Как насчёт её растущей армии? Что это значит?       Ренцо замирает, превращаясь в статую, а его лицо становится непроницаемым.       — Хеда не обсуждает со мной военную стратегию.       — Но это же означает войну?       — Я не знаю, — говорит он.       — Ты лжёшь.       — Я бы никогда не солгал тебе, Новичок.       — Тогда, пожалуйста, поговори со мной.       — Мне жаль, но это не те вопросы, на которые я могу ответить.       — Ренцо, мой народ в опасности. Твой народ в опасности. Пожалуйста… помоги мне остановить это!       Его плечи опускаются под невидимым грузом. — Возможно… тебе пора вернуться к своим.       Его слова выверены. Как всегда. Он говорит ей что-то важное, не произнося этого вслух, и скорбь на его лице не приносит утешения.       — Почему? — Кларк нервно теребит край рукава. — Я опоздала? Разум в панике рисует самые худшие сценарии, а мысли бессвязным потоком вырываются наружу. — Лекса пошла на Гору? Они знают, кто я? Разведчики… они мертвы?       — Новичок, прошу, помедленнее. Кларк падает локтями на стол, закрывая лицо ладонями. — Уверяю тебя, Хеда здесь, в городе. Скорее всего, прямо сейчас она направляется к рингу. А разведчики… это был трагический несчастный случай.       Кларк медленно опускает руки.       — Она убила их.       — Прости, но о чём ты говоришь?       — Разведчики, их казнили?       — Боги, нет! С чего бы Хеде убивать Ксана и Кению?       — Ксана… и Кению?..       — Да. И ещё несколько стражников. Народ скорбит, особенно по Ксану, — голос Ренцо становится глухим и отрешённым. — Эта пантера должна быть огромной, раз подобралась так близко к городу…       Кларк откидывается на спинку стула, сверля его взглядом. — Пантера убила Ксана… и Кению?       — Да, их тела нашли у гавани. Зверя пока не поймали, но охотники ищут, — он накрывает её ладонь своей. — Прости, что напугал тебя. Ты их знала?       Она медленно качает головой, с трудом сглатывая ком в горле. — Это была пантера? Ты уверен?       — Да, — твёрдо говорит он. — А кто же ещё?       Его тёмные глаза смотрят прямо в душу.       Его слова…       Никто за ней не пришёл…       Казни не было…       Кения не должна была умереть…       И никакая пантера не убивала Ксана…       Истина прорывается сквозь туман в сознании, вонзаясь острым осколком.       Шум города за пределами палатки сужается до одной точки - ринга. Смертельные игры начались, и мысли Кларк сосредотачиваются на призраке в центре кровавого круга.       Она встаёт, уходя так же внезапно, как и появилась, игнорируя встревоженный оклик Ренцо.       Её ноги несут её прочь, но не к спасительным воротам, как следовало бы. Как и в тот первый день, она пробирается сквозь толпу, к стене ринга, где можно встать повыше.       Пара, прислонившись к ящикам, болтает о последнем бое, но она не обращает на них внимания.       Ей нужна Лекса, и эта потребность настолько всепоглощающая, что больше не может быть отвергнута.       Внизу, в море ревущих людей, Командующая расхаживает по песку, раскинув руки, призывая бросить ей вызов.       Вот она – настоящая пантера.       На поляну выходит женщина, и они сходятся лицом к лицу. На мгновение воцаряется тишина, которая тут же взрывается звоном стали.       Сердце Кларк замирает, когда топор летит прямо в голову Лексы и ликующий крик взмывает к небесам.       Командующая падает на одно колено, едва успевая поднять блок, но инерция удара отбрасывает её противницу назад.       Стойка Лексы безупречна. Мощная, устойчивая.       Они кружат. Клинки Лексы танцуют ленивыми дугами, такими же небрежными, как и довольная усмешка на её губах.       Топор снова опускается – на этот раз метя в живот, и Лекса блокирует его, но древко описывает дугу и бьёт её в челюсть.       Толпа ахает, включая Кларк.       Ответ мгновенный: мечи перехватывают следующий удар, и рукоять топора с хрустом врезается в нос владелице.       Толпа хохочет, и улыбка Лексы становится шире.       Противницу это приводит в ярость. Она обрушивает на Командующую шквал ударов, от которых та уклоняется с текучей грацией воды.       Кларк вспоминает тренировки. Очевидно, Лекса ждёт момента, выматывая противницу. И когда он наступает, в поразительной демонстрации мастерства, топор перехватывается, проворачивается и отбрасывается, оставляя безоружную женщину с лезвием у горла.       — Сдаёшься? — спрашивает Лекса на родном языке.       Женщина кричит и бросается к упавшему оружию, но едва её пальцы касаются рукояти, сапог Лексы с хрустом опускается на её кисть.       Крик боли перерастает в отчаянный рёв.       — Сдаёшься?       Она должна сдаться. Глупо умирать так, но в конце концов гордость берёт верх. Женщина пытается встать, и Лекса рубит по ноге, чуть выше колена, отсекая конечность.       Кларк отворачивается, когда крики агонии тонут в ликовании толпы.       Неужели никто не понимает, что это за чудовище?       Когда Кларк осмеливается взглянуть снова, Лекса уже выдёргивает клинок из груди женщины, тело которой лишь через несколько секунд обмякает. Тонкие пальцы Командующей скользят по безжизненному лицу, закрывая глаза, шёпот освобождает душу. И Кларк снова оказывается в этом запутанном состоянии между образом друга и врага.       Существует ли такое понятие, как милосердный монстр?       Слуги выбегают, чтобы убрать обе части тела, в то время как Лекса поднимает окровавленные мечи, приветствуя зрителей.       Кто она? Хищник, только что насладившийся хорошей трапезой? Или женщина, переживающая шок?       Под бездонными глазами залегли тёмные круги, а походка кажется неустойчивой. Она опьянена жаждой крови или травмирована?       Она поднимает подбородок, грудь тяжело вздымается – от триумфа или отчаяния?       Лекса объясняла ей, что всё это значит: прикосновение, слова.       Она говорила, что ненавидит это. Но сейчас, здесь...       Узы этих людей, доступ к знаниям, безопасность и порядок… всё это хорошо, но…       Внезапно шум стихает. Тишина становится осязаемой, мрачной, словно внутренняя борьба Кларк выплеснулась наружу. Даже Лекса опустила руки и замерла.       Кларк следует за направлением их общего внимания и видит мальчика лет одиннадцати, вошедшего на ринг, с мечом, почти таким же большим, как он сам.       Женский крик пронзает воздух, всё внимание теперь обращено на мать мальчика, которая бьётся в руках стражников у стены.       — Нет! Нет! Пощади, прошу! Хеда, пощади!       Лекса поднимает руку, приказывая толпе молчать.       — Что ты делаешь? — спрашивает она юношу.       — Я пришёл сразиться.       По рядам пробегает ропот. Лекса гасит его одним взглядом.       — Как тебя зовут?       — Эйден.       — Ты оказываешь мне честь, Эйден, — он улыбается ей, и она опускается перед ним на одно колено, чтобы быть с ним на равных. — В отступлении нет славы. Но и позора тоже. Ты можешь уйти… — она повышает голос, обращаясь к трибунам. — И никто не посмеет думать о тебе плохо.       Кларк едва дышит, когда мальчик расправляет плечи.       — Нет, Хеда. Я пришёл сражаться. И я знаю, что могу победить.       — Нет! — снова кричит мать. — Нет!       Лекса подходит ближе к мальчику, шепчет что-то ему на ухо. Вокруг настолько тихо, что кажется, слышно, как червь роет землю, но Кларк не может разобрать слов из-за грохота собственного сердца. Мальчик снова качает головой, и плечи Лексы опускаются.       — Эйден, ты уверен? — спрашивает Лекса ещё раз. — Ты понимаешь, что делаешь?       Кларк не верит своим глазам. Лекса всерьёз спрашивает? Она готова допустить это? Готова потакать детскому самоубийству?       Эйден вздёргивает подбородок и вытаскивает меч.       Толпа взрывается одобрительным гулом, и сердце Кларк подпрыгивает к горлу, когда они начинают спарринг.       Эйден очень хорош, лучше любого взрослого из Скайкру, но очевидно, что Лекса сдерживается. Его попытки не достигают цели, он открывается, пытаясь компенсировать недостаток роста скоростью.       Лекса не пользуется его ошибками.       Возможно, это милосердие, позволяющее ему сразиться и сохранить честь, но эти люди ценят не попытки, а только победу.       Лекса отпустит его.       Она должна отпустить его.       Через несколько минут Лекса выбивает меч из рук мальчика, ставя его на колени.       — Ещё не поздно, — снова пытается она. — Если ты сдашься…       — Нет, Хеда.       — Эйден, ты окажешь мне честь, если сдашься.       Со своей точки обзора Кларк не может разглядеть лица мальчика, но чувствует ту же проклятую гордость, что сжигает его изнутри.       Он бросается к своему мечу, и Лекса отпихивает его ногой.       — Сдайся, Эйден.       — Нет! — кричит он, и его мать эхом вторит ему.       Вопль женщины настолько отчаянный и пронзительный, что Кларк кажется, что это кричит раненый зверь. Она хочет отвернуться, но не может.       И всё же момент, когда тело мальчика обмякает, почти ускользает от внимания.       — Нет! — кричит Кларк, но её крик тонет в вое матери.       Женщину наконец отпускают, и она бежит к телу сына. Лекса бережно укладывает мальчика на песок, чтобы совершить свой надоевший ритуал.       Но это ничего не значит, не в этот раз.       Лекса поднимает глаза. И, как в ту первую ночь, эти бесцветные глаза находят Кларк. В них — пустота. Чёрная дыра, поглотившая всё человеческое.       Кларк никогда не видела, чтобы Роан делал что-то подобное. Но слишком многие приходили к ней в поисках семьи. Слишком многие оплакивали жителей Белых земель в таверне Найлы. Роан не заслуживает доверия, но, очевидно, и Лекса тоже.       Возможно, вопрос не в том, кому можно доверять, а в том, кто меньшее из двух зол.       — Вы довольны? — голос Лексы гремит над рингом. — Мальчик мёртв… — она встаёт, тишина давит на уши. — Мальчик мёртв, и ради чего - трона, славы?       Она с лязгом вгоняет мечи в ножны. — Это путь Азгеды. Старые обычаи ваших угнетателей. Вы действительно хотите так жить?       Она уходит с ринга, не дожидаясь ответа. Никто не смеет проронить ни слова. И Кларк, наконец приняв решение, срывается с места и бежит следом.