Deliverance/Освобождение

Кларк

      — Ты сегодня сосредоточена, — замечает Индра. — Впрочем, так и должно быть.       Кларк едва не пропускает удар, её внимание рассеивается, соскальзывая в сторону лагеря армии Лексы. Но, несмотря на это, она успевает среагировать: вовремя пригибается, уходя с линии атаки и восстанавливает равновесие. Индра ни разу не задела её — не сегодня.       Она слишком зла для этого.       — Заметила значит, — ухмыляется воительница.       Кларк молчит. Вместо этого она крепче цепляется за свою боль. Возможно, она не способна убить Лексу или даже по-настоящему возненавидеть, но у неё более чем достаточно воли, чтобы дать отпор этой надменной женщине.       Чобо свистит в воздухе, Индра делает выпад. Кларк поворачивается, перехватывает оружие и резким движением выкручивает его из рук наставницы. Не задумываясь о последствиях, она наносит ответный удар, попадая Индре прямо в нос.       Обе замирают, молча глядя сначала на шест, а затем друг на друга.       Когда старшая женщина смахивает тонкую струйку крови, на языке Кларк вертится извинение.       Но она проглатывает его.       Она не будет извиняться.       Больше месяца она терпела постоянные оскорбления и угрозы. Кларк натерпелась от этой женщины столько же словесных издевательств, сколько и физических; её постоянно тыкали носом в её слабости.       Индра была лучше — сильнее.       И она всё ещё сильнее.       Но этот разбитый нос она заслужила.       Шест вырывают из рук Кларк, и возмездие должно быть неминуемым.       Но она не отступит.       Она даже не вздрагивает, готовая принять любой удар, который может нанести эта закалённая старая стерва.       Но удара не следует. Вместо этого Индра убирает и упаковывает оружие.       — Мы закончили, — резко бросает она.       — Что? Один удар - и ты сдаёшься?       Индра закидывает свёрток с оружием на плечо.       — Не будь дурой. Я могу…       — Да-да, ты во всём меня превосходишь.       — Мы закончили.       Индра делает несколько шагов прочь.       — Трусиха.       Воительница разворачивается и в ярости бросается обратно, но Кларк не сдвигается с места, даже когда искажённое гневом лицо оказывается прямо перед ней.       — Ты стоишь здесь, став сильнее и способнее только благодаря мне, — шипит Индра. — Наконец-то то, что я пыталась вдолбить в твою толстую бледную башку, дошло до тебя, и у тебя хватает наглости называть меня трусихой? — был ли это комплимент? Трудно сказать. — Ты всё ещё не понимаешь? — презрительно усмехается Индра. — Скажи, почему, по-твоему, ты только что смогла меня ударить?       — Мне наконец-то надоели твои угрозы.       — Нет. Эмоции дают нам причину. Наша любовь, потребность защищать, жажда выжить - они побуждают нас работать, истекать кровью и сражаться. Но если их не контролировать, они ведут к гибели. Сегодня ты обуздала свои эмоции, подчинила их воле, взяла этот гнев и использовала в своих интересах. Это сила духа, и это единственный способ победить любого врага.       Кларк моргает. — Так… все твои ядовитые комментарии, угрозы – это было всего лишь…       — Правдой.       — Но ты говорила это, чтобы… мотивировать меня?       — В тебе не было огня. Я разожгла его, и это заняло гораздо больше времени, чем следовало, но теперь он у тебя есть. Теперь ты знаешь, каково это. Мы закончили.       Индра снова поворачивается, чтобы уйти, и Кларк следует за ней.       — Подожди, я ещё не тренировалась обращаться с оружием…       — У тебя есть лук.       — Да, но…       — У нас нет времени, — на этот раз Кларк не удерживается и смотрит в сторону армии. Там движение. Они не просто заняты - они готовятся. — Тебе действительно никогда не приходило в голову, что это была не просто угроза?       Индра уходит, и Кларк смотрит ей вслед.       Угроза всегда висела над головой, как домоклов меч. Мать, Роан, Лекса, Ренцо – все предупреждали её десятками разных способов. Она едва может вспомнить время, когда не чувствовала лезвие у своей шеи. Но даже сейчас, после того как Лекса всё объяснила, какая-то упрямая часть её души отказывается принимать реальность.       Подхватив свои вещи, она направляется в город. Больше нет альтернативного маршрута для исследования, она не может пойти ни в одно неизведанное место. Сейчас ей нужно передохнуть и успокоиться перед уроком с Ренцо, хотя вряд ли она сможет научиться у него чему-то новому – по крайней мере, тому, что он готов обсуждать.       — Клекса!       Мика подлетает вихрем и чуть не сбивает Кларк с ног крепким объятием.       — Привет, малышка.       — Пошли! — кричит она, дёргая Кларк за руку. — Я повсюду тебя искала!       — Ладно, ладно, — говорит Кларк, спотыкаясь на ходу.       — Что тебя так взволновало? — Мика хитро щурится, глядя на неё снизу вверх. — А, ты играешь в шпионку, да? — девочка буквально сияет от восторга, демонстрируя дырку от недавно выпавшего зуба. — Это из-за твоего зуба?       Маленькая девочка хихикает. — Нет.       — Тош наконец-то съел твоего брата? — в ответ раздаётся лишь звонкий смех. — Он вкуснее, чем тост?       — Ты смешная.       — А тебе нужно притормозить.       — Тебе нужно поторо… Дядя! — девочка ускоряет шаг, её внимание переключается мгновенно, как у белки. — Дядя! Я нашла её!       Кларк переходит на бег трусцой, чтобы не отставать.       — И правда нашла, — говорит Ренцо, опускаясь на колено, чтобы подхватить племянницу.       Она устраивается у него на бедре.       — Всё... в порядке? — спрашивает Кларк.       — Полагаю, всё зависит от того, кого ты спросишь.       — Что ты имеешь в виду?       — Увидишь, — он бросает взгляд через левое плечо. — Идём.       Она следует за ним, хотя с каждым шагом решимость тает. В последние дни паранойя стала её постоянной спутницей. Сердце отчаянно пытается заглушить голос разума пустыми банальностями вроде: что бы это ни было, это не может быть так уж плохо. Это же Ренцо. Ренцо не причинит вреда.       Или причинит?       Во всяком случае, он не повёл бы её на смерть или в плен с племянницей на руках.       Верно ведь?       Никому не доверяй.       Это очевидный ответ. Рациональный. Единственно безопасный.       И всё же это иллюзия.       Она была достаточно глупа, чтобы прийти.       Она была достаточно глупа, чтобы остаться.       Но достаточно ли она глупа, чтобы продолжать идти за ним сейчас?       Она оглядывается назад, на лагерь армии, а затем на западные ворота.       Она могла бы попытаться сбежать.       Но ничто не кажется необычным.       Люди приветствуют их и занимаются своими делами.       Разве это выглядит подозрительно?       Сколько ещё оправданий она найдёт, чтобы остаться?       Что должно случиться, чтобы она сдалась, как Лекса?       Лекса…       Мысль о побеге снова вспыхивает в сознании, скребётся где-то на подкорке, дразнит, но ускользает прежде, чем Кларк успевает за неё ухватиться. Теперь это навсегда часть её, как призрак, обитающий в каждом пыльном уголке её разума.       Ренцо останавливается, и она чуть не врезается в него, возвращаясь в реальность.       — Таверна? — она хмурится.       — А ты чего ожидала, темницу?       Он улыбается, но ей совсем не смешно. Из всех людей именно он должен понимать её опасения, если уж не может их разделить. Теперь уже бежать слишком поздно, но и играть в эти игры нет сил.       Она не уйдёт.       Она умрёт здесь, гоняясь за призраками.       Принять эту судьбу особенно трудно.       — Мика, — говорит он, опуская девочку на землю, — почему бы тебе не проводить Клексу?       Переполненная важность момента, Мика тянет Кларк внутрь. Зал полон людей, что совершенно обычная картина, но сегодня все смотрят на неё. Гектор, обнимая Зейну за плечи, поднимает кружку в знак приветствия.       Саймон сидит за центральным столом, отгоняя чумазые ручонки Кольта от чего-то на столешнице, но даже малыш визжит, словно приветствуя её.       Элиас и Сири, Эльда и Анри — все, кого она успела узнать и полюбить, разношёрстная компания изгоев, с которыми она часто делила хлеб и смех последние пару месяцев. Даже Нико…       Они все здесь.       Все, кроме одной.       Впервые с прибытия в Полис она рада, что её признают, хотя и не уверена в истинной причине.       Мика решительно тащит её к столу, усаживая рядом с собой на скамью.       — Что происходит? — шепчет Кларк.       Мика ухмыляется, болтая ногами.       — Мы здесь ради тебя, — говорит она своим звонким голоском, и Кларк с трудом сглатывает подступивший к горлу ком.       — Пауна тебе язык откусила? — поддразнивает Гектор.       Раздаётся дружный смех, и Саймон бросает на стол кусок замши. Кольт радостно взвизгивает, хватая его, но тут же теряет интерес, замечая предметы поинтереснее.       На столе появляется небольшой молоток, огромная изогнутая игла, что-то похожее на клеймо и баночка с чернилами.       При виде этих предметов толпа оживляется, но Кларк едва не задыхается.       — Дыши, новичок, — шепчет ей на ухо Ренцо.       — Тебе это понадобится, — говорит Найла, ставя на стол кувшин и две чашки.       Что бы там ни было, пахнет оно крепче любой медовухи.       Ренцо выпрямляется во весь рост и обращается к собравшимся.       — Около двух лун назад Клекса ком Азгеда сбежала из оков и нашла приют в нашей семье. Как вы знаете, по мудрости коалиции, любые кру могут присоединиться к нам, — Ренцо кладёт тяжёлую ладонь ей на плечо. — Ты хотела стать частью нашей семьи, а у каждой семьи есть обязательства.       Собравшиеся одобрительно гудят.       — Сегодня я стою здесь, чтобы засвидетельствовать: Клекса впитала нашу историю с живым интересом, решив не только узнать о нашем народе, но и понять нас, стать частью нас. Взамен она поделилась своим сердцем и разумом. Она внесла вклад в наше целительство и искусство, и проявила мудрость в самоанализе и росте, — он сжимает её плечо крепче.       — Её здесь полюбили многие, и я в том числе.       Кларк всматривается в лица вокруг. Их безоговорочное принятие затрагивает в её душе древние струны: одни отзываются чистой, щемящей мелодией принадлежности, столь глубокой, что сжимается сердце, но другие звучат фальшиво, диссонансом, вызывая жгучий стыд.       — Сегодня, — говорит он, глядя ей прямо в глаза, — ты по-настоящему становишься одной из нас.       Это ложь.       Они даже не знают, кто она на самом деле…       Возражения готовы сорваться с языка, но вместо слов к глазам подступают слёзы.       Боль остаётся не высказанной, но весь её немой укор обращён на Ренцо.       — Не плачь, — просит Мика.       — Ренцо, — выдыхает Кларк, чувствуя, как ужас леденит спину.       Он наклоняется к ней, разливая тёмную жидкость по кружкам, и шепчет: — Ты мне доверяешь?       — Это неправильно, — шепчет она в ответ. Мика хмурится на неё снизу вверх.       — Ты мне доверяешь? — настойчиво повторяет он.       Он выпрямляется и протягивает ей кружку, словно снова спрашивая о доверии.       Это больно.       Больно наконец-то почувствовать себя на своём месте.       Больно осознавать, что стала частью всего этого лишь благодаря обману.       Больно от мысли, что они возненавидят её, когда узнают, кто она такая.       Они стали её семьёй, её опорой, и она любит их. Но смогут ли они в ответ когда-нибудь полюбить её настоящую?       Она принимает кружку, и на её и без того тяжёлое сердце ложится ещё один камень. Он берёт вторую себе, и все в комнате поднимаются для тоста.       — Всем своим существом, — провозглашает он, — за всех вас.       Зал эхом повторяет за ним слова клятвы, которые она читала много раз. Теперь её очередь.       Это невыносимо трудно. Голос готов сорваться, но она набирает в грудь воздуха и с трудом выдавливает:       — Всем своим существом... за всех вас.       Всё это ложь, но в этом есть и великая правда.       Она отдала себя этим людям без остатка.       Все пьют, и после мгновения глубокой задумчивости Ренцо поворачивается к ней.       — Отныне ты - Клекса ком Сангеда.       Радость наполняет таверну до краёв, переливаясь в оживлённую музыку и гул голосов, и эта частичка нормальности приносит хрупкое утешение её смятенным чувствам.       — Ладно, — говорит Саймон, вытаскивая пугающе длинную иглу. — Есть идеи, куда её хочешь?       По залу прокатывается смех. Даже Ренцо посмеивается вместо того, чтобы одёрнуть брата.       Кларк чувствует, что теряет контроль, хотя не может себе этого позволить. Всё тело ноет, она напряжена как струна, пальцы вцепились в край скамьи так, что на дереве наверняка останутся вмятины.       Ей не обязательно это делать. Лекса так и сказала.       Просто…       Да, всё это – притворство, но, может, именно поэтому ей нужно насладиться тем немногим временем, что осталось. Если она переживёт то, что грядёт, она никогда не захочет забыть этих людей и то, что они для неё значат, даже если в итоге они её возненавидят.       Ради них она и пришла.       Это то принятие, которого она искала — для себя, для своего народа, для них всех. И эта глубокая, неожиданная привязанность — именно то, что поможет ей выстоять, когда не останется больше ничего.       Она делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает.       Пальцы разжимаются, мышцы невольно расслабляются.       Правда в том, что ничто из происходящего никогда по-настоящему не было под её контролем, что её заставили оказаться в этой ситуации ужасные, контролируемые другими людьми интриги, но теперь всё это не имеет значения. Она делает свой выбор. Она выбирает этих людей, потому что они стали ей родными.       Всё её существо — за них всех.       — На моей заднице. Слева, прямо под той маленькой родинкой.       Гектор взрывается хохотом, а Саймон краснеет. Кларк и подумать не могла, что этот мужчина способен краснеть.       — Ну, я… я… — запинается он. — Я думал о твоей руке…       — Она тебя подловила, — сквозь смех говорит Ренцо. — Наконец-то кто-то отплатил тебе твоей же монетой.       — Ладно, ладно, — бормочет тот, жестами пытаясь всех успокоить, но тщетно.       — А что такое «задница»? — спрашивает Мика.       Кларк, только что сделавшая глоток портвейна, едва не распыляет его через весь стол.       — Милая, — мягко поясняет Ренцо. — Это… такой ослик.       Снова раздаются смешки.       Мика хмуро смотрит на Кларк. — Ты хочешь татуировку на ослике? — Кларк притягивает девочку к себе. — Я не понимаю.       — Я тоже, — говорит она, оставляя ребёнка наедине с её размышлениями.       — Развращаешь нашу молодёжь, — поддразнивает Гектор. — Уверена, что ты не из Водакру?       — Нет, — отвечает Кларк, салютуя кружкой. — Я из Сангеды, но, спорим, всё равно тебя перепью.       — О нет, — стонет Зейна. — Я не смогу дотащить его до дома.       — Он здесь не останется, — предупреждает Найла. — В прошлый раз он вырубился прямо у двери, и понадобилось десять человек, чтобы сдвинуть эту тушу.       — Может, задница Клексы дотащит меня до дома, — хмыкает Гектор.       — Ладно, — говорит Ренцо, подхватывая Кольта. — Давайте оставим их.       Люди расходятся — кто выпить, кто попеть.       Чувствуя, как желудок скручивает узлом, Кларк снимает плащ, полная решимости покончить с этим поскорее.       — Правая рука - хороший выбор, — говорит Саймон, отправив Мику играть и усаживаясь рядом.       — Плечо, — возражает она, стягивая рубашку под какофонию свистов и одобрительных выкриков.       — А… это… это тоже сойдёт, — мямлит Саймон.       — С каких это пор ты стал таким скромником?       Он игнорирует вопрос, обильно покрывая пластину клейма чернилами. Когда поверхность чернеет, Кларк различает эмблему Сангеды, искусно выкованную из стали или серебра — она не уверена. — А теперь… — он осторожно прикладывает пластину плашмя к её плечу, один раз прижимает и быстро убирает. На коже остаётся чёткий отпечаток. — Обопрись на стол и устройся поудобнее. Когда начнём, двигаться нельзя. Это займёт время.       Кларк поднимает палец, прося минуту, и допивает кружку до дна, морщась от жжения крепкого алкоголя. Эй нужно это тепло. Как только последняя капля проглочена, у неё вырывается негромкая отрыжка, и зарождающаяся хмельная дымка чуть притупляет тревогу.       Гектор удивленно смотрит в свою кружку, а она, словно принимая вызов, снова наполняет свою до краёв.       — Не стоит её недооценивать, — предупреждает Нико, хлопая Гектора по спине.       Гектор залпом осушает остатки медовухи и направляется к бару за добавкой.       — Вот чёрт, — сокрушается Зейна ему вслед.       Саймон собирается макнуть иглу в чернила, но Кларк перехватывает его руку.       — Постой, — говорит она. — Дай сюда.       Она берёт иглу и, склонившись над столом, держит острие в пламени свечи около тридцати секунд.       — Зачем ты это сделала? — спрашивает Саймон, принимая инструмент обратно.       — Огонь стерилизует.       Он непонимающе склоняет голову набок.       — Это предотвратит заражение, болван, — поясняет Нико.       — Ла-а-дно, — тянет Саймон, наконец обмакивая иглу. — Целители…       Кларк складывает руки на столе и напрягается всем телом, не зная, чего ожидать. Сама игла всего пару дюймов в длину, зато деревянная ручка — добрых полфута. Сначала она чувствует лишь лёгкое царапанье по плечу, но затем он берётся за молоточек.       Следующая минута ожидания мучительна, и она делает ещё один глоток портвейна, надеясь, что не подпрыгнет до потолка и не останется изуродованной, когда он наконец начнёт.       — Что ты там возишься? — не выдерживает она. — Рожаешь, что ли?       — Тебе ли не знать, что художник должен быть точен, — он бесцеремонно поворачивает её голову, убирая волосы. — А теперь не двигайся.       Она вздрагивает от первого удара, но скорее от стука дерева у самого уха, чем от боли.       — Не двигайся, — повторяет он.       — Саймон, ты ещё пожалеешь об этом.       — И что же ты сделаешь? Сожжёшь мои иглы?       Она не может сдержать смешок.       — Я сказал, не двигайся!       — Не смеши меня тогда.       Она делает ещё глоток; стук становится ритмичным. Не так уж и плохо, словно крошечные укусы разной глубины, пока вокруг продолжается веселье. Но чем дольше это длится, тем чувствительнее становится плечо.       Через час каждый удар молоточка ощущается как тычок в свежий синяк, а от запаха палёной кожи и жареного мяса, у неё, как ни странно, урчит в животе.       А может, это и от портвейна.       — Долго ещё? — спрашивает она, обнаружив, что кувшин пуст.       — Мы на полпути.       — Серьезно, Саймон?       — Знаешь, Клекса, я давным-давно усвоил, что есть несколько типов людей, которых лучше не злить, — он кладёт тяжёлую ладонь ей на бедро, чтобы остановить нервное постукивание ногой. — Один из них - тот, кто готовит тебе еду, а другой - тот, кто держит острый предмет у тебя за спиной, — он возвращается к работе. — А теперь, чёрт возьми, перестань ёрзать и жаловаться, или я нарисую здесь голую девку.       — Ренцо, — зовет она. — Ренцо!       — Ренцо! — передразнивает он писклявым голосом.       Наконец появляется старший брат.       — Ты звала?       — Что он там делает?       Он явно решает, что она не в себе, но затем замечает пустой кувшин. — А, у тебя закончилось топливо. Теперь понятно.       Он забирает кувшин и исчезает, а хихиканье Саймона за спиной звучит подозрительно.       — Саймон, прости, — он смеётся. — Серьёзно… — она косится на него через плечо. — Пожалуйста, не рисуй там свой автопортрет.       Его улыбка гаснет, а она мило ухмыляется и для верности пару раз хлопает ресницами.       Ренцо возвращается со свежим кувшином, и Кларк готова расплакаться от счастья.       — Благослови тебя Бог, — говорит она, наполняя кружку дрожащей рукой.       Он поворачивается, чтобы уйти, но она так торопится его остановить, что проливает портвейн на подбородок.       — Постой, — бормочет она слегка заплетающимся языком; Саймон за спиной тяжело вздыхает. — Посмотри на моё плечо и скажи, что он там рисует.       Ренцо переводит взгляд с неё на брата, прежде чем обойти стол.       — Ну, я вижу круг и лучи солнца Сангеды. Очень чётко прорисовано.       — Спасибо, — говорит Саймон. — Но она вертится как уж на сковороде.       — А лабиринт… очень похож на песчаного паука. Ровные линии, хотя ещё не закончено. И… это ещё что?       — Что? — спрашивает она, снова дёрнувшись. — Что там?       — Саймон, — укоризненно тянет Ренцо. — О чём ты только думал?       — Что там?! — в панике спрашивает Кларк.       Ренцо качает головой и уходит, не проронив больше ни слова.       — Ты же этого не сделал, — обвиняет она.       Саймон с явным удовольствием снова прижимает иглу к коже.       — Я это закончу, и если дёрнешься — я не остановлюсь. Сама будешь виновата, если выйдет криво.       — А разве они обычно не бывают немного кривыми?       Он усмехается, а она стискивает зубы – боль становится всё острее. К концу второго часа ей это осточертело.       — Знаешь что? С меня хватит.       — Успокойся, — говорит он, протирая рану влажной тряпкой. Ощущение такое, будто по коже прошлись наждачкой. — Всё готово.       — О, хвала всем святым, — выдыхает она, вертя головой туда-сюда, пытаясь разглядеть результат.       Ничего не выходит.       — Если когда-нибудь захочешь ещё одну, меня не проси.       — С какой стати я захочу ещё?       — Поверь мне. Ты захочешь ещё.       — Сомневаюсь.       — Что ж, когда захочешь, попроси Ормана.       — Ормана? — глупо переспрашивает она. — Того здоровяка, что стрижёт коз? — Саймон кивает, и Кларк морщится, вспоминая, как грубо этот тип обращался с животными. — Зачем мне просить его делать татуировку?       — Потому что он напрактиковался усмирять таких строптивых коз, как ты.       — Ха-ха.       — Может, ты имела в виду «бе-е-е»?       — Всё равно, уж лучше Орман. Он со мной мил.       — Он хочет переспать с тобой.       Она морщится, а он смеётся, промывая иглу водой.       — Думаю, я бы предпочла переспать с козлом.       — Не могу тебя винить.       К тому времени, как он убирает инструменты, появляется Найла с двумя тарелками жареных сосисок и картошки.       — Дай Бог тебе здоровья, Найла, — стонет Саймон.       — Не привыкай, — отрезает та.       — О, Найла! — окликает Кларк. — Там всё плохо? — спрашивает она, снова пытаясь увидеть своё ноющее плечо.       Найла молчит, но проходя мимо Саймона, отвешивает ему смачный подзатыльник.       Кларк накалывает сосиску на вилку и яростно впивается в неё зубами.       — Знаешь что? — бормочет она. — У Найлы вкуснее.       Саймон замирает с ножом в руке и пристально смотрит на неё.       — Возьми свои слова обратно.       Она пожимает плечами и откусывает ещё, заметно повеселев. — Это уже слишком, Клекса.       — Слишком? — возмущается она, проглотив кусок. — Ты нарисовал член у меня на спине!       Он расплывается в улыбке. — Это правда.       — Саймон, пожалуйста, скажи, что ты не…       — Ладно, не рисовал.       Ей нужно добраться до зеркала, но она слишком голодна и не может встать. Наверное, дело в портвейне, но это не мешает ей осушить ещё одну кружку. Напиток отлично идёт под еду, которая, впрочем, как-то подозрительно быстро исчезла с тарелки.       — Куда она делась? — бормочет она, заглядывая под стол.       — Куда делось что?       — Моя еда.       — Ты её съела, — с иронией говорит Саймон. — Как я и говорил - коза.       — Но там же было много…       — Пять минут назад - конечно, — она хмурится. — Может, тебе стоит завязывать с портвейном? — на что Кларк осторожно отодвигает кувшин подальше от него, словно защищая сокровище. — А может, и нет.       Полная решимости найти добавку, она хватает тарелку и встаёт, хотя ноги предательски подкашиваются.       — Может, сначала наденешь рубашку? — слышится насмешливый голос за спиной. — И рану нужно перевязать.       — Хеда, — говорит Саймон, выпрямляясь. — Я просто хотел дать коже подышать.       — Всё в порядке, — говорит Лекса, мягко кладя руку на здоровое плечо Кларк, чтобы удержать её от падения. — Я сама.       Присутствие Лексы, её прикосновение мгновенно проясняют затуманенный разум Кларк.       Откинувшись обратно на скамью, она завороженно следит за каждым движением Командующей — за тем, как Лекса небрежно суёт рюкзак Нико под мышку, как приветствует всех со спокойной непринуждённостью. Кларк редко слышала, чтобы кто-то из присутствующих дурно отзывался о Командующей, но только теперь понимает почему.       Она видит неподдельную теплоту в том, как Лекса гладит волосы Мики, и в том, как игриво щекочет пухлый подбородок Кольта.       Красная полоса ткани снова на месте, волосы распущены и обрамляют это чистое, мягкое, непозволительно притягательное лицо – совсем как в ту ночь в саду.       Кларк невольно улыбается своим воспоминаниям.       — Чему лыбишься? — спрашивает Саймон. — А! Понятно. Ну, ты и смельчак.       — Что?       Он тычет пальцем в свой подбородок. — У тебя тут слюни потекли.       Она поспешно проводит рукой по губам, но они сухие. Саймон довольно хихикает.       — О чём ты? — хмурится она.       — Ну… ты же явно на неё запала.       Кларк прыскает со смеху, пытаясь скрыть смущение. — Может, это тебе хватит пить?       — Да ладно тебе. У тебя чуть ли не течка.       — Это бред.       — Ничего страшного. Ты не первая заметила, какая она красивая, хотя ни одна душа и не рискнёт взобраться на это дерево.       — Что это значит?       — Она красива, потрясающе умна и искусный воин, но она - неприступная ледышка.       — Это неправда.       Он вскидывает руки в защитном жесте. — Я не хотел обидеть. Именно такой и должна быть Хеда.       — Серьезно, Саймон, всё совсем не так.       — Ты защищаешь её или отрицаешь собственное вожделение? — он ухмыляется.       Кларк готова наброситься на него, но замечает, что Лекса направляется к их столу. Она судорожно сглатывает, а Саймон, закусив щеку, мгновенно утыкается взглядом в свою тарелку.       Кларк охватывает острое, отчаянное желание убежать и спрятаться, хотя она не уверена, от чего именно. Возможно, от Лексы, но ведь это лишено всякого смысла. Все последние месяцы она стремилась лишь к одному: добраться до Командующей.       Держаться подальше — вот что было настоящим испытанием.       На это обратила внимание даже сама Лекса.       Кроме того, какой-то сверхъестественный инстинкт подсказывает, что, чем бы это ни было, от этого не убежать. Оно будет преследовать её повсюду.       Возможно, она всё это время ошибалась.       Она не гонится за призраками.       Она сама и есть призрак.       Даже если Саймон неправ, — а он определённо неправ! — он теперь будет нещадно дразнить её, и от отрицания станет только хуже. Она оглядывается по сторонам, гадая, не заметили ли это другие. Но ведь это неправда, так как же они могли заметить?       Лекса ей даже не нравится.       Почему это происходит?       Должно быть, виной всему алкоголь…       Её бросает в жар, когда длинные, ловкие пальцы Лексы касаются кожи, умело перевязывая рану.       Воздуха.       Ей нужен воздух. Но странный коктейль из зарождающегося влечения, уязвлённого самолюбия и алкоголя в крови действует парализующе. Пальцы легко касаются шеи, и по спине бегут мурашки.       — Стоило догадаться, что ты ни для кого другого так смирно сидеть не будешь, — замечает Саймон. Кларк испепеляет его взглядом. — В чём дело? Пауна опять язык откусила?       Наконец она обретает голос, но получается не слишком красноречиво: — Кажется, меня сейчас стошнит…       Перелезая через скамью, она выскакивает за дверь, сбегает по ступеням и, скрывшись за ящиками у входа в сад, давится рвотой, пока желудок решает, насколько сильно её опозорить.       После нескольких сиплых, но безрезультатных спазмов, тошнота отступает, оставляя лишь тупую, давящую боль в животе. Кожа покрыта липким потом; ночной холод остужает её слишком быстро, но это действует отрезвляюще.       — Держи, — говорит Лекса, протягивая рубашку.       Плащ Кларк перекинут через другую руку Командующей. Кларк берёт обе вещи и одевается, натягивая одно поверх другого, дрожащими руками.       — Спасибо.       — Ты в порядке?       — Да. Слишком много портвейна.       — С кем не бывает, — Лекса улыбается.       Она, чёрт побери, улыбается. И это так красиво, что Кларк хочется её за это возненавидеть.       — Что ты здесь делаешь?       Улыбка гаснет.       Пальцы Лексы сцепляются за спиной в замок. Это защитная поза, которая сохраняет видимость открытости. Должно быть, это удобно для дипломатических бесед, но Кларк не хочет, чтобы Лекса её так воспринимала.       Она не дипломат, не посол и не Командующая Смертью.       Она просто Кларк.       И почему-то важно, чтобы Лекса её увидела.       Увидела по-настоящему.       Лекса постоянно принимает эту позу рядом с ней.       Теперь Кларк ненавидит и это.       — Я услышала, что здесь происходит, и решила выразить поддержку.       — Ты тоже? — спрашивает Кларк.       — Я тоже?       — Ты и Ренцо… поддерживаете это? — Кларк указывает на плечо, и Лекса, кажется, понимает.       — Ну, да… не каждый день увидишь своего злейшего врага с татуировкой в виде фаллоса.       — Он ведь не… — Лекса усмехается. — Я его убью.       — Кларк, они просто дразнили тебя. Твоя татуировка - вполне приемлемый, совершенно обыденный знак отличия Сангеды.       — Тебе я тоже не доверяю.       Лекса кивает. — Знаю. Но я всё равно говорю правду.       Это задевает Кларк сильнее, чем она ожидала. Она отталкивается от ящиков и идёт вглубь сада, уверенная, что Лекса последует за ней. Там пусто и холодно. Все чудесные ароматы и цветы исчезли — их забрала зима.       Они садятся рядом прямо на сухую листву, и Кларк поднимает взгляд к небу. Оно чистое, сияния звезд не коснулась смена времён года.       Хотя, если память об уроках её не подводит, они тоже давно погасли, а их свет — лишь предсмертный вздох, который слишком долго добирался до Земли.       — Мне стыдно, — наконец признаётся Кларк.       — Понимаю, — Лекса делает долгий, тяжёлый выдох. — Мысль о том, что всё скоро закончится, должна бы принести покой. Но когда ты здесь… что ж, в этой правде нет утешения ни для одной из нас, — Лекса поворачивается к ней, и в её взгляде читается искренняя убеждённость. — Неужели я ничего не могу сказать, чтобы убедить тебя уйти, пока не поздно? — она достаёт кинжал и протягивает его Кларк рукоятью вперёд. — Или сделать то, что необходимо, чтобы спасти оба наших народа?       Кларк берёт кинжал, ненавидя то, что он символизирует. Ненавидя то, что она сама чуть было не совершила с его помощью.       Когда она начала всё это ненавидеть?       — Неужели я ничего не могу сказать, чтобы убедить тебя принять узы связывания?       — Боюсь, что нет.       — Тогда ты знаешь мой ответ.       — Я лишь хочу защитить тебя.       — А я… — Кларк осекается, но с некоторым усилием. Всё её нутро вопиёт о честности в этот момент. Спиртное должно было стереть все барьеры, но есть такие истины, которые, будучи озвученными, уже нельзя забрать назад. — Я не стану убивать тебя, — это не вся правда, но тем не менее это правда. — Ты сказала, что найдёшь другой выход.       — Утром ты получишь ответы.       — Завтра?       — Да.       — Что ты узнаешь к утру такого, чего не знаешь сейчас?       — Ничего.       — Значит, другого выхода нет? — Лекса опускает голову, её лицо скрывает красный шарф. Кларк протягивает руку и опускает ткань. — Лекса, прошу, позволь мне это сделать…       — Я готова почти на всё, чтобы спасти наших людей или тебя, — говорит Лекса, накрывая её ладонь своей. — Но это - исключение.       — Я не понимаю.       — Моя судьба была предрешена с самого рождения. За что же я тогда сражаюсь, если сама стану тем, чему противостою?       — Но это моя идея. Ты меня ни к чему не принуждаешь.       Лекса улыбается, хотя и с глубокой печалью. — Я знаю, ты пожертвовала бы своим счастьем ради блага нашего народа. Но ты просишь меня принять лживую клятву от человека, который никогда не выбрал бы меня, будь у него хоть какой-то другой выбор, — она отпускает руку Кларк. — Как я могу на это пойти? А ты бы смогла?       Сердце Кларк колотится от множества невысказанных слов.       Если бы она дала ему волю, оно сказало бы этой женщине, что в океане её гнева и недоверия затаилась любовь. Оно сказало бы, что в мире, полном безграничных вариантов, она всё равно была бы для неё единственной.       Но её сердцу придётся истекать кровью молча. Этому не бывать, потому что этот океан слишком глубок, и чудовища таятся в каждой тёмной расщелине.       — Нет. Я бы не смогла.       Эти слова повисают в воздухе, сдавливая грудь.       — Клекса?       Они обе оборачиваются - к ним подходят Мика и Найла.       — Тебе надо вернуться! — кричит Мика, подбегая и забираясь к Кларк на колени. — Дядя сейчас будет петь. Знаешь песню про Трикерион и ту девушку, что сбегает с парнем? — Кларк кивает. — О, а ещё там сладкие булочки!       — Простите, — говорит Найла. — Она была непреклонна.       — Всё в порядке, — Лекса встаёт, отряхивая одежду. — Не хочу отнимать внимание у почётной гостьи.       Кларк спускает Мику на землю, чтобы тоже подняться.       — Тебе не обязательно уходить.       — Мне нужно быть в другом месте.       — Как жаль, — хнычет Мика, и Лекса легонько касается подбородка девочки.       — Съешь сладкую булочку за меня.       — Завтра? — спрашивает Кларк.       — Завтра.       — Доброй ночи, Хеда, — говорит Найла.       — Доброй ночи.       Лекса делает всего несколько шагов и исчезает, растворившись во тьме, словно была соткана из самих теней.       — Пойдём скорее! — нетерпеливо тянет её за руку Мика.