Deliverance/Освобождение

Кларк

      — Спасибо, Ванхеда.       Кларк сворачивает свиток и устало откидывается на спинку трона, когда последний проситель покидает комнату.       — И так всегда? — спрашивает она Титуса на тригедасленге.       — Нет, — отвечает он. — В обычных обстоятельствах, Фейс ком Фейс решается за пару часов. Но сейчас обстоятельства далеки от обычных.       — И Лекса занимается этим каждый день?       Он кивает. — Затем ещё торговые переговоры, боевые тренировки, стратегические совещания и…       — Думаю, я поняла, — останавливает она его.       — Вести за собой трудно, — произносит он. — Но ты должна, потому что сама возвысила себя.       — Я никогда об этом не просила.       Он замолкает, но в воздухе повисает тяжёлое облако его недоверия и презрения. Кларк понимает: он будет держать рот на замке только потому, что Лекса ранена, и Кларк сейчас — единственный доступный ему рупор власти. Она презирает его в ответ за эту вынужденную лояльность.       Она встаёт и с наслаждением потягивается, благодарная за саму возможность двигаться. Кажется, будто она провела на этом «орудии пыток» целую вечность, хотя это и не так. За последние сутки она изучила планировку башни почти досконально –Титус таскал её из комнаты в комнату, заставляя решать бесконечные проблемы.       — Что-нибудь ещё? — устало спрашивает она.       — На данный момент - нет. Я распорядился подготовить для тебя комнату.       — Комнату?       — Да.       — Хорошо, но сначала мне нужно увидеть Лексу.       — Тебе не стоит беспокоиться о Хеде. Я пошлю Нико проверить её состояние.       — Титус, я иду к Хеде.       — В этом нет необходимости, — напряженно возражает он.       — Титус…       — Хорошо. Тогда я распоряжусь, чтобы еду и свежую воду доставили туда.       — Спасибо.       Они вместе идут к лифту. Титус молчит, погруженный в свои думы и Кларк благодарна за эту тишину. Весь день её окружали голоса. Город устоял, но работы впереди – непочатый край. Участки стены обрушились, строятся новые ворота, не говоря уже о колоссальной задаче по расчистке завалов.       Но главная проблема – голод.       Охотничьи отряды уже в лесах, а Водакру вышли на воду, чтобы забросить сети, но Роан успел уничтожить почти все запасы. Хотя улицы далеко не так забиты, как всего две недели назад, люди долго не протянут в таких условиях.       Найла разбавляет еду – подаёт простые блюда, которые насыщают, не имея особой питательной ценности. Это описание идеально подходит и для их нынешних отношений с Найлой. В теории это не должно быть проблемой, когда столько других дел требуют внимания, но эта мысль гложет её, отравляя мысли.       Отношения Кларк со всеми изменились.       Она всегда предполагала, что правда принесёт ей смерть, но реальность оказалась хуже.       На неё смотрят как на какого-то жестокого спасителя.       С ней обращаются так же, как раньше с Лексой: дрожа от страха, но при этом бесконечно требуя.       Большую часть дня она слушала чужие истории о похищенных и убитых, и её сердце разрывалось, когда близкие взывали к справедливости. И хотя они никогда не скажут ей этого в лицо, они считают её ответственной за всё. Они ждут, что она будет убивать ради их успокоения, но при этом не могут смотреть ей в глаза.       Горе, гнев и вина, возложенные на неё, — словно бездонный отравленный колодец внутри неё.       Они жаждут крови, и неважно, чьей именно. Сдержать их ярость невозможно, а бремя ожиданий почти парализует.       Та трещина в сердце, что появилась на Горе целую вечность назад, окончательно расколола её надвое, но теперь она наконец понимает то, что Лекса пыталась ей сказать.       Это не просто. Совсем не просто.       Поэтому она сосредотачивается на других, более понятных вещах. Остатки армии под надзором её людей собирают и сортируют мёртвых. Азгеда горят в общей могиле, а других павших готовят к погребальному костру. Потери велики, но она знает, что без помощи её матери, Кейна и Беллами они все были бы мертвы.       Двери лифта открываются, и Титус хмуро смотрит ей вслед, когда она выходит. Кларк первым делом проверяет кровать, но та пуста. Свет выключен, лишь десятки свечей зажжены и почти догорели. Кажется, Лексе просто нравится их мягкий свет, и эта мысль почему-то умиляет.       Она находит неподвижную фигуру, растянувшуюся на диване, и невольно улыбается про себя, тихо снимая плащ и бросая его на стул. Лекса спит, откинувшись на спинку, на её груди лежит раскрытая книга. Она мерно дышит, и эта простая, живая реальность действует на расшатанные нервы Кларк как бальзам.       Присев на край дивана, она осторожно берёт потрёпанную книгу и смотрит на обложку. Это «Улисс». Кларк читала его на Ковчеге в рамках учебной программы, но мало что помнит из сюжета.       Она переводит взгляд на страницу, где остановилась Лекса.       — Стал именем я славным, потому что... — шепчет она., — ...всегда с голодным сердцем путь держа, я знал и видел многое, - разведал людские города, правленья, нравы, и разность стран, и самого себя.       — Мне отдых от скитаний, нет, не отдых, — раздаётся сонный голос. Заспанные зелёные глаза смотрят прямо на неё. — Я жизнь мою хочу испить до дна. Я наслаждался, я страдал - безмерно, Всегда, - и с теми, кем я был любим. И сам с собой, один…       — Это… прекрасно, — выдыхает Кларк.       Лекса согласно мычит, и Кларк больше всего на свете хочется сейчас наклониться и украсть поцелуй. После такого дня, после всего пережитого, быть честной хотя бы в этом теперь кажется сущим пустяком.       Она уже готова поддаться порыву, когда двери лифта снова открываются.       Входит Нико, и Лекса улыбается, видя досаду Кларк. В своих сильных руках он несёт большой, тяжело нагруженный поднос, и, кажется, не знает, куда его пристроить. Кларк откладывает книгу и забирает ношу.       — Спасибо, — говорит она.       — Ванхеда, — коротко бросает Нико. Его суровые черты мгновенно смягчаются, стоит ему взглянуть на Лексу. — Хеда.       — Я в порядке, Нико, — успокаивает та, садясь. — Рада тебя видеть.       Он медлит секунду, затем кивает и уходит так поспешно, словно у него земля под ногами горит.       Обе девушки сдавленно смеются, и Кларк ставит поднос на столик перед диваном.       — В нём больше сердца, чем он сам способен осознать, — говорит она, присаживаясь рядом с Лексой. — Но я начинаю думать, что это касается не только его.       — Твои наблюдательные способности просто поразительны.       Кларк бросает на неё многозначный взгляд и передаёт тарелку.       — Ты становишься всё лучше в искусстве подшучивания.       Лекса разглядывает еду, осторожно поджимая ноги и помешивая рагу ложкой.       — Правда?       Кларк протягивает ей хлеб и откидывается на спинку со своей порцией.       — Мои поразительные наблюдательные способности также подсказывают, что раньше ты просто сдерживалась.       Лекса отвечает своей фирменной раздражающей ухмылкой. Они принимаются за еду, и Кларк честно пытается сосредоточиться на трапезе, но это выше её сил. Бледность на лице Лексы стала не такой мертвенной. Повязку на плече нужно сменить, но внимание Кларк приковано вовсе не к ранам. Она всегда считала Лексу до безумия привлекательной – даже с туго забранными волосами, боевой раскраской на лице, и одетой в регалии воина. Но сейчас... со свободными прядями, рассыпавшимися по обнаженным плечам, в тонкой чёрной сорочке, подчёркивающий каждый изгиб её тела… Кларк не может припомнить зрелища прекраснее.       Они заканчивают ужин в уютном молчании. Пустые тарелки отправляются на поднос. Становится немного неловко. Отношения между ними изменились, стали глубже, но всё вокруг слишком хаотично.       Это их первый шанс просто побыть вместе после того, как Кларк открыла свои чувства. И теперь, когда представилась такая возможность, она просто не знает, как себя вести.       Всё, чего ей хочется, — это смыть с себя усталость этого бесконечного дня и свернуться калачиком рядом с Лексой.       Эта мысль пульсирует в сознании.       Она никогда раньше не хотела просто спать с кем-то, просто чувствовать чужое тепло в объятиях.       Это чувство ново и пугающе, но в то же время волнующе. Она могла бы бороться с этим, как и со всем остальным, но, честно говоря, больше не хочет.       — Титус приготовил для меня комнату.       — Правда?       — Полагаю, он решил, что ты захочешь вернуть свои покои себе.       — Моя комната снова моя. Просто теперь она и твоя тоже.       — Я… я старалась быть уважительной к твоему пространству.       — С каких это пор?       Лекса улыбается, сгибая локоть на подлокотнике дивана, чтобы опереться головой на ладонь.       — Полагаю… всё изменилось.       Лекса согласно мычит, и Кларк изучает её, втайне завидуя этому спокойному принятию.       — Как и твой Тригедасленг, — замечает Лекса.       — Я его даже больше не замечаю.       — Выглядишь ты определенно подобающе.       — Прости, если я перешла черту. Это всё Титус…       — Кларк, нет никого другого, кому бы я доверяла больше.       — Это… многое значит.       Они молчат, слушая, как потрескивает огонь, наполняя комнату теплом. Кларк откидывается на спинку дивана, на секунду прикрывая глаза.       — Похоже, не только мне нужен отдых.       Она моргает и поворачивает голову к Лексе. — Могу я просто остаться здесь с тобой на недельку и выспаться?       — При других обстоятельствах я могла бы на это согласиться. В нынешней ситуации я могу предложить тебе только ночь.       — Но ты всё-таки предлагаешь? — Лекса протягивает руку и накручивант прядь светлых волос на палец. — Ничего, если я сначала приведу себя в порядок?       — Тебе нужно моё разрешение?       — Ты ведь ничего не собираешься упрощать, верно?       — Если бы я думала, что ты действительно хочешь, чтобы всё было просто, возможно.       — Думаю, после такого дня мне нужно именно что-то простое.       — Тогда пусть будет просто.       — Вот так просто?       — Вот так просто.       — Это было просто, — на что Лекса тихо смеётся, и Кларк упивается этим звуком. — Хорошо, — говорит она, поднимаясь на ноги и беря с подноса свежий кувшин с водой. — Пока я не отключилась прямо здесь…       Перегородка, ведущая в уборную, почти не обеспечивает уединения. И хотя Кларк не из стеснительных, это заставляет её медлить. На лице Лексы играет всё та же раздражающе красивая ухмылка, и когда Кларк приподнимает рубашку, Лекса закутывается в меховое покрывало с дивана и выходит на балкон, оставляя её одну.       Кларк машинально совершает необходимые гигиенические процедуры, чувствуя себя дезориентированной на этой новой, не нанесённой на карту территории их отношений. Когда волосы наконец вымыты, а боевая раскраска и грязь дня смыты, она снова чувствует себя просто человеком.       Обычно она спит нагишом, но сейчас отыскивает синюю рубашку, оставленную для неё в первую ночь.       Лекса всё ещё на своём наблюдательном посту, и Кларк выходит к ней, позволяя ночному воздуху разогнать туман в голове. С неба опускаются пушистые хлопья и цепляются за всё вокруг.       Зима официально вступает в свои права.       Кларк обнимает себя и подходит ближе. Город внизу не спит, машины вывозят мусор, а на западе ярким пятном во тьме горит контролируемый костёр.       Лекса скидывает мех и накидывает его на плечи Кларк, и хотя Командующая умело скрывает свой дискомфорт, на её обнажённых руках тут же проступают мурашки. Кларк неуверенно приподнимает край меха, приглашая её войти в этот круг тепла.       После минутного колебания Лекса прижимается к ней сбоку, укладывая руку на поясницу.       Тепло окутывает их мгновенно.       — Что теперь? — тихо спрашивает Кларк.       Лекса вздыхает, глядя вдаль.       — Как ты и сказала, завтра на закате мы почтим павших. Затем Роана и Кейджа ждут допрос и казнь.       — Ты уверена в этом?       — Таков закон.       — Так, значит, это всё? Мы просто убьём их и начнём восстанавливаться?       — Остаётся ещё вопрос с Нией и, возможно, Рольфом.       — Рольфом?       — Отцом Роана.       — Значит, новая война? Так скоро... — Кларк качает головой. — Мы сможем это пережить?       — С помощью твоей матери это возможно.       — А другого пути нет?       — Только один: это выманить Нию с гор.       — Как мы можем это сделать?       — Не знаю. Но учитывая то, что сделал Роан, Белые земли, несомненно, расколоты, а народ потрясён. Это рычаг. В любом случае, теперь, когда твои люди с нами, мы хотя бы выиграли время.       — Ты действительно смогла бы это сделать? — Лекса хмурится. — Убить Нию…       — Да, — ответ звучит непоколебимо.       — Но… она же твоя мать.       — Кларк, она мне не семья, — Лекса смотрит на город. — Мой народ - вот моя семья. И, возможно, теперь ты.       Эти слова заставляют сердце Кларк пропустить удар, потому что она чувствует, что Лекса предельно искренна. Блондинка поворачивается в её объятиях, прижимаясь лбом к виску Командующей.       — Я верю тебе, — шепчет она.       — Наконец-то.       Кларк невольно улыбается.       — Я понимаю, почему ты считаешь это необходимым, — говорит она через некоторое время. — Я просто не хочу, чтобы ты делала то, чего на самом деле не хочешь.       — В конечном счёте неважно, чего я хочу.       — Мне важно.       Лекса опускает взгляд. — Что изменилось, Кларк?       Мысль о неуверенности Лексы кажется Кларк почти нелепой, ведь её собственное понимание мира стало намного глубже. Она могла бы объяснить, но на самом деле это не относится к вопросу.       — Не думаю, что что-то изменилось. Просто мне пришлось принять то, что я и так уже знала.       — И что же ты знала?       Кларк осторожно поворачивает лицо Лексы, поглаживая большим пальцем высокую скулу. Она чувствует, как уязвимая душа Лексы замирает в ожидании.       — Я… доверяю тебе.       Лекса изо всех сил старается сохранить беспристрастность, но Кларк теперь видит едва заметные детали, которые раньше ускользали от неё.       — Ты в этом уверена?       — Я знаю о тебе достаточно, — отвечает Кларк, — чтобы хотеть узнать ещё больше.       — Даже если я казню Роана, Кейджа или собственную мать? — спрашивает Лекса.       Она опускает ладонь на острую линию челюсти Лексы.       — Разве этого хочешь ты?       — Ты слушала сегодня людей?       — Да.       — И что ты поняла?       Вопрос риторический.       Лекса лишь напоминает ей, что народ жаждет справедливости, жаждет мести, и это чувство эхом отзывается даже в самых тёмных уголках сердца самой Кларк.       Но, как сказала Лекса, неважно, чего она хочет. Интересы людей для Хеды выше собственных.       Этого же ждут и от Ванхеды.       Где-то там, под толщей долга, всё ещё живёт Лекса. Раньше Кларк ненавидела её за это подчинение законам, но теперь она лишь ненавидит то, что Лекса вынуждена так поступать.       — Они забрали Ренцо, — шёпотом произносит Кларк.       Лекса разделяет тяжесть этой новости, её плечи едва заметно опускаются.       — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть наших людей домой.       — Как?       — Нам нужно укрепиться и выжидать. Поговорить с Роаном и разработать стратегию, прощупать почву, сможем ли мы заставить их подчиниться. Оценить настроение людей.       — Ренцо не переживёт плена. Не в его возрасте.       — Это… маловероятно.       — Ты ведь любишь его?       — Да.       — Кажется, теперь я понимаю.       — Что именно?       — Как всё, что ты делаешь, может казаться таким… жестоким и бездушным со стороны, как ты прячешь боль, хотя на самом деле всё чувствуешь. Я руководила всего один день и уже на грани. Думаю, через пять лет такой жизни я бы вообще перестала что-либо чувствовать. Я уже об этом думала.       — Значит, ты наконец поверила, что любовь - это слабость?       Кларк грустно улыбается. — Нет. Я поняла другое: было бы намного проще не чувствовать ничего. Твой путь – гораздо труднее.       Взгляд Лексы становится отстранённым. — Сострадание не всегда давалось мне легко, или, возможно, мне следует сказать, что я более избирательна в этом. Но я поняла, что наши судьбы связаны, всех нас. Я знаю, кем стану, если перестану чувствовать, и я отказываюсь превращаться в Нию.       Кларк снова прижимается макушкой к её виску, и на этот раз Лекса отвечает тем же. Кларк думает о том, что даже если все войны утихнут, требования людей не закончатся никогда.       Хеда никогда не будет свободна, потому что народ никогда не станет самостоятельным.       — Ты когда-нибудь сомневаешься, стоит ли оно того? — спрашивает она.       — Что ты имеешь в виду?       — Даже если люди получат всё, что хотят, они всегда будут ожидать большего.       Лекса обдумывает это, снова глядя на город.       — Это жертва, на которую я готова пойти.       — Я знаю, — твёрдо говорит Кларк. — Поверь, теперь я это знаю.       — Ты ещё злишься на меня?       Кларк обнимает её крепче. — Нет. Я просто не знаю, сможем ли мы когда-нибудь обрести мир.       — Я боюсь того же.       Они на мгновение замолкают, обе погружаясь в себя, а затем Кларк отстраняется, ещё более уставшая, чем прежде.       — Пойдём. Нужно сменить тебе повязки.       Лекса покорно следует за ней в комнату и ложится на кровать. Кларк достаёт медицинскую сумку, садится на край и на мгновение замирает, поглощая взглядом картину перед собой. Лекса лежит на животе, подложив здоровую руку под голову, а разрез на её одеянии обнажает длинную, стройную ногу.       Кларк осторожно поправляет ткань, ради них обеих.       — У тебя руки твоей матери, — замечает Лекса.       Кларк ухмыляется. — Да уж, когда ты заперта с хирургом и тебе некуда бежать от скуки, волей-неволей кое-чему научишься.       — Тебе там не нравилось? Наверху?       — Нет, совсем нет.       — Почему?       — Ты видела «Ковчег». Представь, что ты никогда – слышишь? – никогда не сможешь его покинуть.       — Почему вы не могли уйти?       — В космосе нет кислорода.       — Кислорода? — повторяет Лекса.       — Да, воздуха, чтобы дышать.       Лекса хмурится. — Тогда как же вы жили?       — У нас был воздух на «Ковчеге».       — Вы были взаперти, — Кларк кивает. — Но у тебя были друзья, мама?       — Некоторое время.       — Что ты имеешь в виду?       Кларк прерывает свою работу. — Моего отца и меня арестовали. Его приговорили к смерти, а меня заключили в тюрьму.       Лекса медлит с ответом. — За что?       — За попытку рассказать всем, что у нас заканчивается кислород.       — Они убили его за попытку спасти ваш народ?       — Да, отправили его в плавание.       — Что это значит?       — Его выбросили в открытый космос, чтобы он задохнулся.       Лекса садится и осторожно смахивает слезу со щеки Кларк.       — Ты его очень любила.       — Очень.       Кларк сжимает ручку сумки. Лекса накрывает её ладонь своей.       — Жаль, что я его не знала.       — Мне тоже.       — Как думаешь, это странно? — спрашивает Лекса. — Хранить вещи тех, кого больше нет?       — Наверное, — признаёт Кларк, глядя на свои сломанные наручные часы. — Но я всё равно это делаю.       — Я тоже. Я сохранила ту прядь волос Аньи, — Кларк могла бы разрыдаться от этого признания. Потребность быть честной ошеломляет, но уже и так слишком много ущерба, который нужно контролировать. — Ещё у меня есть прядь Костии, и ещё пара вещей.       — Они приносят тебе утешение?       — Нет, но это и не их предназначение. Обе их смерти на моей совести, и они служат напоминанием о моих ошибках, чтобы я их не повторяла, — Кларк хочет возразить, по крайней мере, на счёт Аньи, ведь её вина в той смерти тоже велика, но не находит сил столкнуться с этим стыдом.       Она открывает рот, чтобы признаться, чтобы взять на себя это бремя, которое принадлежит ей и только ей, но Лекса перебивает её.       — Если твои люди посадили тебя в тюрьму, как ты оказалась здесь?       — Нас было сто человек, — говорит Кларк, утирая щёки, — мы потребляли кислород, которого итак не хватало. Вместо того чтобы казнить, они отправили нас сюда, как подопытных крыс – проверить, пригодна ли земля для жизни.       Они обмениваются горькими усмешками, и Кларк продолжает обрабатывать рану.       — Что бы ты делала, если бы всё сложилось иначе?       — Полагаю, — говорит она, накладывая новую повязку, — стала бы хирургом, как мама, — Кларк переключается на плечо Лексы, убирая её волосы. — А ты, я так понимаю, вышла бы за Роана и продолжила бы наследие своей семьи.       — Я скорее выбрала бы смерть.       Кларк лукаво смотрит на неё. — Ты вообще умеешь говоришь о чём-то, кроме своей смерти? — они обмениваются мягкой улыбкой. — И я просто дразнюсь, Лекса, — снова воцаряется тишина, пока Кларк заканчивает. — Как ты себя чувствуешь?       — Жить буду.       Улыбка Лексы становится теплее. Кларк качает головой, убирает сумку, и когда поворачивается обратно к кровати, между ними на мгновение повисает нерешительность.       Лекса берёт инициативу, подвигаясь, чтобы Кларк могла забраться. Они устраиваются под одеялом лицом друг к другу, переплетая пальцы.       — Как ты себя чувствуешь, на самом деле?       — Мне больно и я чертовски устала, но бывало и хуже.       Кларк придвигается немного ближе, шепча: — Знаешь, я рада.       — Чему?       — Что ты будешь жить.       — Я тоже, Кларк.