Часть 30
10 марта 2026 г., 22:22
Кларк
Кларк вскидывается на постели, её дыхание рваное, прерывистое. Желудок сводит тугим узлом тошноты, но это пройдёт. Должно пройти. Ей просто нужно время и капля терпения. Вцепившись в волосы на висках, она упирается локтями в колени, чтобы прийти в себя. Очередной кошмар. Она не помнит деталей, и за это беспамятство она глубоко благодарна. Просыпаться в холодном поту достаточно мучительно и без образов, терзающих разум во сне. В первые секунды реальности мало что помогает, но рядом – Лекса. Её ровное, мерное дыхание во сне становится для Кларк якорем. Она осторожно перебирает пальцами несколько тёмных прядей, и тошнота постепенно отступает. За окном всё ещё царит тьма, хотя рассвет уже дышит в затылок ночи. Тело умоляет о сне, но Кларк знает: подсознание больше не является для неё убежищем. Стараясь не шуметь, она спускает ноги на пол и на цыпочках идёт в уборную. Ледяная вода обжигает щёки, но женщина в зеркале смотрит на неё с осуждением. Кларк не может найти логичного объяснения своим ночным кошмарам. То, что она совершила на поле боя, было не более чудовищно, чем гора Везер или история со Жнецом, которого она держит в темнице. Но расплачиваться приходится именно сейчас – когда она, кажется, окончательно лишилась сострадания. Необходимость жестоких поступков больше не служит надёжным щитом от их последствий. У её матери есть медицинские теории о травме. У Лексы – мудрость о медитации и разделении эмоций. Ни то, ни другое не работает. Те «магниты» души, что Кларк когда-то разъединила, так и не притянулись обратно. И она не уверена, что это вообще возможно. Но, с другой стороны, может, она просто этого и не заслуживает. В зеркале отражается ещё одно лицо, и родные руки обвивают её талию. Кларк растворяется в этом объятии, пока Лекса убирает её отросшие волосы в сторону. Лицо, которое она любит, медленно возвращается к прежнему виду, и блондинка ловит взгляд зелёных глаз, когда подбородок Хеды устраивается у неё на плече. Отёк сошёл. Тёмно - фиолетовый синяк двухнедельной давности сменился бледной желтизной, тающей с каждым днём. На виске остался тонкий шрам, почти скрытый тёмными прядями. Для Кларк нет лучшего лекарства для её терзающих мыслей Лекса всё понимает, но молчит. Она не станет допытываться или спорить – эту бурю нельзя унять доводами. Она просто рядом, словно надёжное укрытие в шторм. У Кларк никогда раньше такого не было. Солнце начинает пробиваться сквозь окна, когда Кларк берёт руку Лексы в свои. Швы уже пора снимать. Она нежно проводит большим пальцем по тонкому красному шраму, что портит кожу. Свободной рукой Лекса притягивает её к себе, и Кларк оборачивается, не выпуская её ладонь. Она держится за неё, как за спасательный круг, — связь, о которой она думает с горько-сладкой нежностью. За то недолгое время, что им было отведено, чтобы узнать друг друга, это знание ушло вглубь. Лекса касается её щеки и наклоняется ближе. Кларк трепещет от этого поцелуя, наполненного явным обожанием. Обычно инициативу проявляет Кларк, но в последнее время Лекса стала решительнее. Эти украденные мгновения – бесценный, сладкий мазохизм. Она погружается в этот момент, обнимая тонкую талию и усиливая контакт их тел. Она ничего не может с собой поделать. Хоть Лекса и стала чаще проявлять инициативу, она всё равно отстраняется, когда её переполняют чувства. Так она и делает, улыбаясь своей неповторимо жестокой форме пытки. Кларк придвигается ещё ближе, прижимаясь лбом к виску Лексы, не желая её отпускать. — Нас ждёт ещё один «весёлый» денёк, — тихо произносит Лекса, ласково проводя пальцами по руке Кларк. Кларк стонет от этого напоминания и зарывается лицом в шею Лексы. Та по-девичьи хихикает и мягко отстраняется, притворно хмурясь. — Я почти жалею, что ты нашла это место у меня за ухом, — говорит Лекса. — Это... унизительно. — Ну, что ж, ты заслужила это за то, что испортила момент. — Я сказала «почти». Лекса отступает, и Кларк со вздохом признаёт поражение перед наступающим днём. — Хочешь принять ванну здесь или в другой комнате? — спрашивает Лекса, как и каждое утро. — Сначала, — говорит Кларк, — нам нужно снять швы. Лекса послушно садится на кровать. Кларк достаёт свою сумку с инструментами и начинает с руки, работая с ювелирной точностью. — Как ты намерена извлечь нить из моей... артерии, кажется? Кларк улыбается, откладывая в сторону очередную нить. — Тот шов не вынимают. Он рассасывается сам. Скорее всего, от него уже ничего не осталось. — Поразительно, — Лекса качает головой. — Ваша медицина не перестаёт удивлять. — Ну, мама работает с Нико, так что, скоро это уже не будет казаться таким уж удивительным. Кларк заканчивает с рукой и приподнимает край рубашки Лексы, обнажая бедро. Она аккуратно приступает к своей задаче, безмерно благодарная за то, что Лекса смогла пережить всё это, и молясь про себя, что переживёт и то, что их ждёт впереди. Пока она работает, Лекса накручивает прядь её волос на палец. Это отвлечение сводит Кларк с ума. — Они отрастают, — бормочет Лекса. — Да, и я решила их оставить. — Хорошо. Кларк поднимает на неё взгляд. — Тебе нравятся, когда они длинные? — Да. — Учту это. — Пожалуйста. Несмотря на отвлечение, она заканчивает работу и, не удержавшись, наклоняется, целуя место бывшего шва. Она чувствует, как напрягается мышца под её губами, и улыбается про себя. У Хеды, может, и больше силы воли, но и у неё есть предел. — Ладно, дай-ка я проверю твоё плечо. Оно больше не требует повязки, так как покрылось корочкой, но она хочет убедиться, что заражения нет и не будет. Рана в порядке, хотя шрам останется заметным. — Я помоюсь в другой комнате, — говорит Кларк, выбрасывая использованные нитки в маленькую корзинку у стола. Когда она выпрямляется, Лекса берёт её за руку, чтобы притянуть обратно. Подарив ей последний поцелуй, Кларк уходит, прихватив ботинки и плащ. Её собственные покои кажутся безжизненными, несмотря на соответствующий уровень роскоши. Здесь нет Лексы, но есть свежая вода и чистое бельё, так что она быстро выполняет свои утренние процедуры. Её волосы в ужасном состоянии. Длинная часть почти достигает талии, а отросшие волосы по бокам находятся в той неловкой стадии, когда они уже слишком длинные, но ещё слишком короткие. Она оставляет большую их часть распущенной по плечам, чтобы скрыть бока, но убирает назад прядь сверху, чтобы та не лезла в глаза. Осталось последнее, и она боится этого. Маленькое украшение, которое ей теперь положено носить, поблёскивает на подставке у раковины. При помощи капли бальзама она прикрепляет его между бровей. К счастью, когда она вызывает лифт, Лекса уже там. — Мы сегодня в унисон, — замечает Кларк, заходя внутрь. — Это добрый знак. — Ты суеверна? Лекса пожимает плечами. — Это традиция. А наш народ на них помешан. — Чересчур. Это последние секунды того крошечного счастья, что есть в их дне, и Кларк крадёт поцелуй, страшась того клина, который вот-вот встанет между ними. Когда двери открываются, Лекса меняется. Это происходит мгновенно, маска Хеды застывает на её лице, холодная и непроницаемая. Кларк берёт её за руку. Лекса всё ещё чувствует себя некомфортно при публичных проявлениях чувств, или, вернее, Хеда. Для Кларк кажется безумием, что такая мелочь, как держание за руки, может быть воспринята как слабость, хотя её собственная демонстрация у северных ворот начисто развеяла все подобные общественные предрассудки. Просто в её днях не остаётся никакой радости, когда верх берёт Хеда и Ванхеда. Держаться за руки – это единственный способ сдерживать обоих монстров, позволяя сохранить остатки человечности, пока они исполняют то, что превратилось в фарс. Они подходят к тронному залу, и Лекса распахивает дверь достаточно широко, чтобы они могли войти вместе. Кларк старается смотреть только под ноги, чтобы не встречаться взглядом с троном. — О, вы пришли, — замечает их Ренцо. — Доброе утро, — отзывается Кларк, хотя даже для её собственных ушей это звучит монотонно. Остальные приветствуют их вскользь и сразу возвращаются к своим спорам. Кларк это только на руку. Она мечтает лишь об одном: чтобы этот день поскорее закончился. Они занимают два пустых места. На столе – скудный завтрак. Кларк механически ковыряет кусок хлеба с сыром, стараясь стать невидимой, буквально слиться с мебелью. Эти бесконечные дни изматывают обеих, но Лексе приходится тяжелее всего. Кларк даже представить себе не может, как можно сидеть здесь, есть и пить, пока вокруг буднично обсуждают смерть твоей собственной матери. Сама мысль об этом выжигает душу, хотя Кларк уже не уверена, что у них обеих она ещё осталась. Она отламывает кусочек хлеба и предлагает Лексе. Та порывается отказаться, но Кларк знает – не откажется. Они уже это обсуждали. Кларк ненавидит принуждение, но на кону здоровье Лексы. Поэтому её возлюбленная принимает хлеб и молча жуёт, пока они обе вполуха вслушиваются в гул голосов. — Нам обязательно снова всё это проговаривать? — ворчит Декс. — Да, — в один голос отрезают Тамсен и Индра. — Мы должны быть готовы, — продолжает Тамсен. — В пылу боя разум способен на самые странные выкрутасы. Декс вскидывает руки, признавая поражение. — Мы вообще не должны этого делать, — подаёт голос Титус. — Можно просто дождаться, когда Ния уйдёт. — Ты видел последних беженцев? — бросает Тамсен. — Люди голодают, а Ния и не думает отступать. — Она не сдвинется с места, — подтверждает Индра. Губы Титуса сжимаются в тонкую бледную линию. — Через несколько часов, — начинает Индра, — мы завершим последнюю проверку снаряжения. Восхождение на гору займёт два дня. Здесь велики риски схода лавин или засады, — она тычет пальцем на точку на карте. — А в этом районе, — она указывает на другую, — вражеские аванпосты. Лекса сама тянется к хлебу и сыру, и Кларк едва заметно улыбается ей. — Вчера я отправила две группы захвата, — докладывает Тамсен. Они возьмут аванпосты под контроль и будут удерживать их, пока мы не достигнем контрольных точек. — Мы используем аванпосты, чтобы разбить лагеря, — добавляет Индра. — Заберём их припасы, это облегчит переход. — Когда доберёмся до ворот, — говорит Тамсен, — Рольф обеспечит нам вход. Однако, если что-то пойдёт не так – я дам сигнал к отступлению. — А я скомандую запуск ракет, чтобы снести эти чёртовы ворота, — вставляет Беллами. — Армия двинется вглубь, — продолжает Индра. — Если пройдём незамеченными – сразу ко дворцу. Если нет – будем пробиваться с боем. — Вы должны гарантировать гражданским убежище, — напоминает Титус. — Иначе вам не к кому будет возвращаться. — Армия в курсе, — заверяет Тамсен. — У многих там семьи. — Это хороший план, — говорит Ренцо, улыбаясь Кларк. Титус лишь сверлит её тяжёлым взглядом. — Три отряда обойдут по домам, — чеканит Индра. — Предложим убежище каждому, кто сдастся. Тех, кто согласится, оставим прятаться в своих домах. Несогласных усмирим мирно, если удастся. Каждую проверенную дверь пометим краской. — Я поведу оставшуюся часть армии на штурм дворца вот здесь, — Тамсен указывает на сложное переплетение линий на карте, — но остановлюсь здесь, — она указывает на другую точку, — на безопасном расстоянии от ворот. — Ворота в город железные, — говорит Беллами. — Но я заложу заряд и взорву эти бля… — взгляд Эбби заставляет его запнуться. — Т-то есть... вскрою их. — Воины со щитами сформируют «черепаху» и прикроют его, — добавляет Индра. — Чтобы защитить от стрел и других снарядов. — А двое моих снайперов снимут часовых с парапетов отсюда, — Беллами, указывает на две точки. — Мы ничего не сможем сделать с осадными орудиями, пока не откроем дворец, — говорит Индра. — Но они станут приоритетом для армии, как только мы окажемся внутри. А дальше — открытый бой до самого тронного зала. — Пинта эля Найлы на то, что я доберусь до Ледяной Королевы первым, — Беллами азартно толкает Кларк локтем. Кларк замирает, не дожевав. За столом повисает мертвенная тишина. Все глаза устремлены на Беллами. Кларк из последних сил сдерживается, чтобы не отвесить ему подзатыльник. — Ния - моя, — произносит Лекса тем своим пугающе тихим тоном. Она смотрит на карту так пристально, будто пергамент вот-вот вспыхнет. Кларк крепко сжимает её пальцы под столом, чтобы вывести из этого состояния. — Тамсен, — Лекса резко встаёт. — Я хочу пройтись по нашим рядам, посмотреть, как осваиваются новоприбывшие. Возможно, немного поспарринговать. Здесь, кажется, всё под контролем. Кларк отчаянно хочет уйти вместе с ней. Они обе сейчас – лишь марионетки на ниточках. С тех пор как они заговорили о побеге, эта стало их единственным спасением, частой темой ночных разговоров, фантазией, которую они облекают в плоть, деля подушку, просто чтобы насладиться самой этой надеждой. Но реальность, вроде дурацких шуток Беллами, всегда бьёт наотмашь. — Вообще-то, — подаёт голос Декс, — нам нужно обсудить детали казни. — Я же здесь, — перебивает Кларк. — Пусть идут. Благодарность в глазах Лексы стоит этой личной жертвы. — Спасибо, — шепчет та. Последнее сжатие пальцев – и Лекса выходит. Тамсен следует за ней. — Что это сейчас было? — недоумевает Беллами, как только двери закрываются. Эбби молча задаётся тем же вопросом, но это история Лексы, а она — человек крайне скрытный. Кларк даже своей матери не рассказала без разрешения. — Не бери в голову, — говорит Эбби. — Ла-адно, — тянет он. — Итак, — продолжает Декс. — Казни состоятся сегодня вечером. — Да. Это ещё больше воодушевит народ, — добавляет Титус. — Празднование уже началось. Кларк отодвигает тарелку и отключается от разговора, тут же жалея о своём решении остаться. Казнь предрешена. Ещё больше тел, которые она не будет оплакивать. Это не будет смертью от тысячи порезов. Народ не примет участия, потому что Титус настоял, чтобы это сделали они с Лексой. Якобы, это укрепит их совместное правление и поможет Лексе вернуть честь. Но это ложь. Это всего лишь очередной пир для кровожадного монстра, что сидит на троне в сердце этой нации. — Народ не посмеет пойти против Ванхеды, — убеждённо говорит Декс. — Люди жаждут воссоединиться со своими близкими, — возражает Титус. — Ничто, даже их уважение к Ванхеде, не остановит бунт, если всё пойдёт не так. Эти слова жалят. Кларк смотрит в свою чашку с водой, не желая ничего больше, кроме как исчезнуть и найти уединённое место, чтобы порисовать. Ей не хватает сада Найлы, хотя она не уверена, что смогла бы сейчас там рисовать, будь такая возможность. Теперь, когда правда раскрылась, друзей у неё почти не осталось. В отражении воды она видит своё лицо, и этот золотой символ между бровей. Всё изменилось, и она знает в чём причина. Вероятно, маска Лексы — это не её осознанный выбор, а инструмент, выкованный годами подобного к ней отношения. — Ванхеда? — Ренцо касается её плеча, и Кларк вздрагивает. Все смотрят на неё и она со смущением ставит чашку на стол. — Простите, я... я не расслышала. — Ничего страшного, — мягко улыбается Ренцо. — Мне нужна твоя помощь в одном личном деле, если позволишь. Кларк выдыхает и встаёт. — Да, конечно. — Прошу прощения, — обращается он к остальным за столом. — Нам нужно обсудить и другие вопросы, — говорит Декс. — Мы скоро вернёмся, — отвечает Ренцо. — Что ж… ладно, — соглашается Декс. Кларк следует за ним в коридор, готовясь к очередным испытаниям, с которыми ей придётся столкнуться. — Пройдёмся, — предлагает он. Ренцо выводит её в город. Полис гудит: людской дух на небывалом подъёме. Грядущие казни для них — не просто расправа, это триумфальное завершение эпохи страха над Горными Людьми, символ долгожданного воссоединения. Кларк рада, что конец близок, но вид ринга заставляет её сжаться. В центре воздвигли помост с двумя столбами. Дети со смехом бегают по нему, превратив орудие смерти в детскую площадку. Этот образ бьёт наотмашь. Кларк отворачивается, но картинка уже выжжена на сетчатке. Каждый взрыв смеха, каждая песня, каждый уличный торговец, зазывающий зевак на кровавое зрелища, как на спортивное состязание, напоминает ей о цене. О том, что она сделала и что ей ещё предстоит. Она чувствует себя эгоистичным монстром, среди ликующей толпы. — Хочешь поговорить об этом? — наконец спрашивает Ренцо на Гонасленге. — О чём? — Начни с того, о чём думала там, в зале, пока я тебя не вытащил. — О, прости. Я просто… отвлеклась. — Расскажи мне об этом. — Ничего особенного, — она пытается уйти от ответа, но под его взглядом сдаётся. — Я думала о том, как всё изменилось. — Да, — кивает он. — Ты вершишь великие дела. Кларк сглатывает подступившее отвращение. — Тебя это не радует? — он ждёт ответа, но Кларк молчит, боясь сорваться на крик. — Ну же, Ванхеда. Надеюсь, ты знаешь, что можешь быть со мной откровенна. — Я ненавижу это имя. — Ох... значит, когда ты говоришь, что всё изменилось, ты имеешь в виду саму себя? — Да. — И тебе не нравится, кем ты стала? — Нет, Ренцо. Совсем не нравится. — Почему? — Потому что я не должна быть этим… человеком. Ренцо картинно ахает. — Так ты, выходит, самозванка? Он улыбается, и она не может не улыбнуться в ответ. — Иногда мне именно так и кажется. — Тогда кто ты на самом деле? — Честно говоря, я уже сама не знаю. Он, как всегда, терпелив, зная, что со временем её мысли прояснятся сами собой. Проблема в том, что, хотя она и доверилась бы ему, облечь свои чувства в слова невыносимо трудно. — Ты ведь знаешь Лексу с детства? — начинает Кларк после долгой паузы. — Да. — И ты думаешь, что действительно её знаешь? — Не совсем понимаю, к чему ты клонишь. — Она - два разных человека. На людях она - Хеда, воин, ведущий за собой тысячи, холодный палач на ринге, та, кто бросается на каждый меч ради спасения других, — он усмехается. — Но когда мы одни, она... Лекса. Тёплая, забавная и... странная. Ты знал, что она любит поэзию? — он улыбается. — Цветы... и свечи, подумать только... — Всегда любила. — Значит ты понимаешь, о чём я? — Да. — Тебя это не беспокоит? — А почему меня это должно беспокоить? — Ей приходится скрывать свою суть, делать то, что она презирает, — она указывает на город. — Ради них. А они... за это же её и ненавидят. — Понимаю, — он закладывает руки за спину. — Но ты ведь тоже чувствуешь это? Внутри тебя двое: Кларк и Ванхеда. — Да. — И ты ненавидишь Ванхеду. — Да. Некоторое время они молчат. — Ты любишь Лексу, — наконец говорит он. — Да. — А Хеду? — Раньше я её ненавидела. Но теперь... теперь я понимаю, что её заставляют быть такой. Он качает головой. — Но её не заставляют. Как и тебя. — Оглянись, Ренцо! Они этого требуют! — Не совсем, — спокойно отвечает он. — Люди смотрят на неё из-за того, кто она есть, а не из-за того, какой они хотят её видеть. И по той же причине они смотрят и на тебя. Она останавливается как вкопанная. — Это неправда. Она ненавидит то, что они заставляют её делать, так же сильно, как и я. — Может, она и не открывается всем, но эти имена, что ты используешь, Лекса и Хеда, - это один и тот же человек, — он продолжает идти, и она следует за ним. — Она - и то, и другое. И ты тоже. Кларк не уверена, что на это ответить. Если он прав, то она не сможет с этим жить. Но глубоко внутри она знала это ещё на Горе. Она не умеет сдаваться. Она надеялась, что объединение их народов станет искуплением, но лишь увязала всё глубже. Даже её победы на вкус как поражения. В какой момент цель перестаёт оправдывать средства? — Не уверена, что смогу с этим жить. — Почему нет? — Ты знаешь, что я сделала. — Да, знаю. — Я больше не чувствую ничего. Будто я просто... опустошена. — Я знаю тебя не так долго, как Хеду, но с первой встречи я понял, что ты такая же особенная, как и она, — она издаёт короткий возглас отвращения, но Ренцо поднимает руку, призывая к терпению. — Я прожил шестьдесят три года и видел многих правителей. Я знаю, каково это — жить в Белых землях, и уверяю тебя: то, что ты сделала, — это благо. Кларк качает головой. — Как ты можешь так говорить после Мики? — Её смерть - не твоя вина. Рольф и Роан убили мою племянницу, не ты. — Может, я и не так плоха, как они, но ты должен понимать, что в моих поступках нет ничего хорошего. — Ты требуешь от себя совершенства? — Нет, но… убивать людей? Пытать их? — И именно поэтому я знаю, что ты хороший человек, — он останавливается. — Если бы тобой двигало что-то иное, кроме любви, ты бы не страдала от тёмных сторон своей натуры. — Но именно в этом и дело. Я не страдаю! Я их не чувствую! — И всё же, — он указывает на её напряжённое лицо, — ты мучаешься из-за этого. Некоторое время они идут молча, пока она обдумывает услышанное. — А разве я не должна страдать? — спрашивает она. — Ты хочешь быть наказанной? — А разве я не заслуживаю этого? — А Лекса заслуживала? И всё же ты её любишь. Её голос полон искренности. — Я просто так зла, Ренцо. И это меня пугает. — Я понимаю, — он берёт её руку и кладёт себе на сгиб локтя. — Но твой гнев неуместен. Ты любишь наш народ достаточно, чтобы жертвовать собой ради него, — он ждёт, пока она обратит на него внимание. — Как это может быть неправильным? — Я думала, любовь — это слабость. Он саркастически улыбается. — Возможно, стоит оглядеться вокруг. Ты не единственная, кто полон противоречий. Мы все из них сотканы. Она следует его совету. Несмотря на все перемены, всё осталось таким же, как и во время её первой прогулки по Полису. При всём их позёрстве насчёт силы и выживания, они по-прежнему наслаждаются смехом, песнями и любовью, возможно, сейчас даже больше, чем когда-либо. Она замечает одно до боли знакомое лицо и замирает. Лекса и Тамсен спаррингуют на поляне за северными воротами под критическими взглядами воинов. Движения Лексы не так плавны, её тело всё ещё восстанавливается. Кларк не может отделаться от истекающей кровью образа, от недель борьбы, потраченных на то, чтобы умилостивить этих неблагодарных лицемеров. — Мы жертвуем собой ради них, но им всегда мало, — говорит она. — Мы любим их, а они нас ненавидят. — Люди слабее тебя, и ты осуждаешь их за это, — Ренцо смотрит ей в глаза. — И ты осуждаешь себя за то, что сильнее их. — Я не могу испытывать комплекс неполноценности из-за своего комплекса превосходства. Он улыбается доброй, понимающей улыбкой. — Ты сражаешься на многих фронтах, Новичок, но в войне с самой собой тебе не победить. Ты та, кто ты есть. Люди те, кто они есть, — он указывает на Лексу. — Она та, кто она есть, и никто, ни один из нас, не идеален. Его слова ранят. — Я не смогу так жить. — Никто не может, — говорит он. — Они боятся стать мягкими, ты боишься стать жёсткой. Но истина в балансе. Пока мы не примем обе свои стороны, никто не обретёт покоя. Гнев внутри неё оседает тяжёлым камнем. — Иди к ней, — мягко подталкивает её Ренцо. — Используй этот день, чтобы вспомнить, кто ты и ради чего сражаешься. Вот почему он увёл её. Не просто чтобы прогуляться или поговорить. Это было предложение уединения для них обеих. — Но воча… — Пф-ф, — машет он рукой. — Я тебя прикрою. Один день они справятся сами, — она улыбается ему, хотя и без особого энтузиазма. — И пожалуйста, постарайся быть добрее к себе. — Не уверена, что смогу, — Кларк обнимает его, чувствуя мимолётное тепло. — Но я попробую. — Конечно, попробуешь, — он крепко сжимает её в ответ. — Ведь в этом вся твоя суть. Он отпускает её, подталкивая вперёд. Она делает несколько шагов за ворота и останавливается. Её мысли слишком тяжелы, чтобы сейчас с кем-либо общаться, поэтому она остаётся в стороне, прислонившись плечом к стволу ближайшего дерева. Лекса всегда держит спину прямой. Будь то на поле боя с мечом или на диване с книгой. Она излучает силу, которую носит с поразительной лёгкостью. Эта уверенная, стоическая выдержка выделяет её в любом месте и при любых обстоятельствах. Резкий порыв ветра заставляет Кларк обнять себя, пока он треплет каштановые пряди Лексы, в которых на солнце вспыхивают медные искры. Сегодня они распущены – свободные, как и сама Лекса в эти редкие минуты. Именно эта искренность когда-то покорила Кларк, хотя именно тёмные наклонности Командующей оставили её у дверей Горы. Даже на расстоянии Кларк видит неоспоримую жизненную силу, сияющую в румянце на её слегка загорелой коже, особенно когда она улыбается удачно спланированной атаке. В этой улыбке нет фальши, и Кларк вспоминает такую же сегодня утром в уединении их комнаты. Всё, что она знает о Лексе и Хеде, — всё здесь: тихая мощь и щемящая уязвимость, единство интеллекта и сердца. Она — это странные причуды и злая ирония, обёрнутые в смертоносную точность и просчитанный риск. Она — Хеда, но без сомнения и Лекса тоже. Она — и то, и другое. Первый инстинкт Кларк — отвергнуть сказанное Ренцо, но она знает, что это правда. Она лгала самой себе, и это съедает её заживо. Она больше так не может, но как принять ту же правду о себе самой? Они — родственные души. Разные, как день и ночь, но способные на одинаковую любовь и одинаковую ненависть, способные одинаково гнуться и одинаково ломаться. Обе много раз возрождались в крови и возродятся ещё много раз, прежде чем их бой закончится. Это причиняет боль, потому что уже слишком поздно. Независимо от того, что сделала Лекса, Кларк любит её всю – и прекрасную, и уродливую. Скорбь вырывается наружу беззвучными слезами. Она бессильна перед ними. Как и много раз до этого, она оказывается прямо за воротами Полиса, желая найти силы, чтобы убежать, спрятаться, но не может, не без Лексы. Даже на расстоянии эти глаза находят её, словно зелёные лазеры. Они в мгновение ока сжигают защиту Кларк, обнажая все её тайны. Это оставляет её беззащитной, но она не может найти в себе силы, чтобы устыдиться. Мгновение слабости проходит, и она стирает его остатки со щек, хотя под рёбрами по-прежнему надсадно ноет. Ещё несколько ударов, и спарринг заканчивается. Тамсен и Лекса вкладывают оружие в ножны, обмениваются братским рукопожатием, и Хеда направляется к ней. — Поехали со мной, — Лекса протягивает руку. Кларк берёт её без колебаний. Воины снуют по своим делам, пока её ведут к большому строению на краю лагеря. Ржание лошадей доносится до неё задолго до того, как она их видит. Кларк проводит рукой по пушистой морде, пока Лекса подходит к крепкому вороному жеребцу, шерсть которого отливает синевой. Конюх помогает его оседлать, и Лекса без усилий взлетает в седло, протягивая руку Кларк и помогая устроиться сзади. Лошадь бьёт копытом, грызя удила, и искра головокружительного восторга проносится по телу Кларк при мысли о скорости. Лекса отводит руки назад, обхватывает её колени и придвигает к себе ближе. Кларк в ответ подаётся бёдрами вперёд, пока их тела не прижимаются друг к другу настолько плотно, что границы тел стираются. Она обвивает руками талию Лексы, и та кладёт свою руку поверх. Их пальцы переплетаются, пока лошадь рысью направляется к выходу. Как только перед ними оказывается лишь открытое пространство, они останавливаются. Лошадь бьёт копытом о землю в общем предвкушении, и Лекса оглядывается через плечо. — Держись крепче, — бросает та. Кларк кивает. Удар шпор – и лошадь срывается с места, как ракета. Снег летит из-под копыт, ветер обжигает лицо и треплет волосы. Невероятная скорость наполняет её кровь адреналином, но тело в её объятиях — крепкое, безопасное, родное. Впервые в жизни она видит проблеск свободы, и из горла невольно вырывается смех. Хотя она и не слышит его за свистом ветра, она чувствует его вибрацию в груди Лексы. Она прижимается щекой к плечу Лексы, и обе, наклонившись вперёд, летят по полю, а её мысли испаряются, как замёрзшее дыхание. Ей хочется продолжать, не останавливаться никогда, осуществить свои желания, хотя бы в этот миг, но она знает: от того, что внутри, не убежать. Когда они достигают кромки леса, лошадь вынуждена замедлиться, но они продолжают двигаться вглубь. Кларк поднимает лицо к кронам деревьев, слушая пение птиц. Солнечные лучи пробиваются сквозь снег, преломляясь на ледяных ветвях, словно призма, и отбрасывая бледные радуги. Какое-то время это согревает её лицо, и она наслаждается близостью этого сильного и абсолютно женственного тела в своих руках, под ладонями, между бёдер. День принял странный оборот: и хорошее, и плохое борются за место в её сердце, но становится лучше, когда в поле зрения появляется старая, полуразрушенная парковка. Мысль о том, чтобы остаться с Лексой по-настоящему наедине, где нет ни малейшего шанса, что их осудят или прервут, кажется почти непозволительной роскошью. Лекса ведёт лошадь к участку, где из-под снега пробиваются высокие стебли сухой травы, чтобы она могла пастись, и помогает Кларк слезть, прежде чем спешиться самой. Им есть о чём поговорить, но ни одна из них не хочет разрушать этот тёплый пузырь спокойствия, который они создали. Они молча спускаются в маленький уголок, который Кларк видела лишь однажды. Внутри царит кромешная тьма, и Лекса исчезает в черноте за пределами света от входа, словно призрак, которым и является. Кларк какое-то время ждёт в абсолютной тишине и темноте, пока Лекса не высекает искру. Жаровня вспыхивает, мгновенно освещая уютное пространство мягким светом. Она улыбается про себя, наблюдая, как Лекса тут же зажигает несколько свечей, и пользуется этим моментом, чтобы осмотреться. Как и всё в этом мире, осколки ушедшей эпохи здесь умело перепрофилированы. Место небольшое и явно обжитое. Простая кровать, заваленная мехами, пара маленьких столиков и книжная полка, забитая текстами и свитками. В углу на небольшом пространстве выставлен необработанный лук, который только-только начал обретать форму, а на стене над книжной полкой висят два наброска: Полис и портрет самой Лексы. Она подходит к ним ближе. Отсутствие этого рисунка в её альбоме долго было для неё болезненным ударом. Она надеялась, что он уничтожен, и молилась, чтобы никто другой его не увидел. Он слишком личный. — Я должна была вернуть его тебе, — произносит Лекса, зажигая очередную свечу. — Но не смогла заставить себя расстаться с ним. — У меня теперь есть и другие твои рисунки, — дразнит Кларк. — Если тебе так нравится любоваться собой. Лекса сдерживает усмешку. — Меня привлёк не объект изображения. — Уверена? Она довольно приятна на вид. Лекса качает головой. — Он напоминал мне о времени, когда ты смотрела на меня без ненависти и боли, — Лекса переходит к другой свече. — О чём-то, что, как я думала, я потеряла навсегда. — Пару месяцев назад я бы сгорела со стыда, узнав, что он у тебя. — А сейчас? — Сейчас - нет. Лекса продолжает распространять свет и тепло в месте, которое должно было стать бетонной гробницей. Но это не так. Это священное место, где Лекса предстаёт в своей истинной сути без роскоши башни и давящего бремени командования. Перед Кларк просто женщина, зажигающая свечи, и Кларк движется к ней. — Это прекрасно, — бормочет она, проводя пальцами по витиеватым узорам на деревянной шкатулке. — Ты сама её сделала? Лекса кивает, туша фитиль. Кларк обводит контуры сложной резьбы на крышке, прежде чем открыть её. Внутри лежат безделушки, но внимание приковывает локон волос. Палец Лексы нежно гладит его по всей длине. — Я до сих пор по ней скучаю. Думаю… всегда буду. — Лекса, я… мне так жаль. — Это не твоя вина. У Кларк сжимается горло. Может, она и не убивала Анью, но она солгала, и больше не может с этим жить. Как она может утверждать, что любит эту женщину, и продолжать причинять ей боль недомолвками? — Я не убивала Анью, но я… я была не до конца честна с тобой. Брови Лексы сходятся на переносице. — О чём ты говоришь? — Индра была права, — Кларк достаёт косу. — В тот день, в твоём шатре - когда мы впервые встретились. Это… — она протягивает её. — Это не… Она сглатывает, не в силах закончить фразу, борясь с подступающими слезами. Лекса берёт инициативу на себя. — Тогда чья же? — Я… я даже… не знаю. Лекса глубоко вздыхает, и на её лице появляется та самая фирменная невозмутимость, которую Кларк надеялась больше никогда не увидеть. — Что с ней случилось? — спрашивает Лекса отстранённым, холодным голосом. Кларк обхватывает себя руками. — Сначала она не хотела бросать ваших людей в Горе, но у нас не было выбора. Она взяла меня в плен, планируя передать тебе для получения информации. Боже… — смех Кларк звучит дёргано. — Я совсем её не знала, но сейчас, когда я думаю об этом, понимаю, что она так была похожа на тебя: умная, спокойная, невероятно сильная и такая... такая упрямая, — Лекса усмехается, но с обидой. — Она была невыносима, правда. Никакие слова не могли убедить её работать со мной, но я продолжала пытаться, пока она тащила меня через лес на поводке. — Переубедить её всегда было нелегко, — бормочет Лекса. — Не думаю, что я заслужила её доверие, но, кажется, в конце концов я заслужила её уважение. — Как? — В лесу многое произошло, я перехватила инициативу. Я дотащила её до челнока, но он оказался покинут. Там она снова напала на меня. Это была самая отчаянная битва в моей жизни. Мы обе уже были на пределе… Честно говоря, думаю, это единственная причина, по которой я смогла её одолеть, — Кларк нервно ёрзает. — Я не хотела причинять ей боль, но я так устала. Я была готова сдаться, и я… я не буду тебе лгать… я собиралась… убить её, — Лекса отворачивается, отдаляясь ещё сильнее, и Кларк уходит в себя. — Она лежала там, полумёртвая, вся в грязи и крови… но она улыбнулась мне и сказала: «Ты хорошо сражалась». Лекса прислоняется к полке, разглаживая косу в руках. — Это так похоже на неё. — Она была в не лучшем положении, чем я, но я знала в тот момент, что она встанет и пойдёт дальше, если сможет, несмотря ни на что. А потом я увидела маяк своих людей и… — говорит она, умоляя поверить. — Я не смогла этого сделать. Но и не смогла убедить её помочь, поэтому потащила её с собой к Ковчегу, — от эмоций её голос становится гуще. — Когда мы туда добрались, я просто решила её отпустить, и думаю, именно это наконец убедило её помочь. Она сказала, что ты была её «второй», и согласилась устроить мне встречу с тобой. Я тогда не знала, насколько это личное понятие, но… — Кларк утирает лицо. — Она уже уходила. Ещё немного, и с ней всё было бы в порядке, но кто-то… они… они просто застрелили её. Без всякой причины, — её слёзы возобновляются. — Было так много крови, и я пыталась, Лекса. Клянусь, я пыталась спасти её, но… Она поддаётся своему горю, и Лекса крепко обнимает её. Это всё, что ей нужно, но ничего из этого она не заслуживает. Лекса должна ненавидеть её, должна быть той, кто скорбит, а не наоборот. — Я не понимаю, — говорит Лекса, когда Кларк немного успокаивается. — Почему ты не могла просто привести её ко мне? Кларк отстраняется, её дрожащие руки сжимают талию Лексы. — Кто-то ударил меня прикладом, пока я пыталась ей помочь. Когда я очнулась, мама объяснила, что маяк привлёк нежелательное внимание. Был приказ стрелять на поражение. В темноте, под слоем грязи, они приняли нас обеих за Землян. Они убили нескольких в тот день. Если бы мама не узнала меня под всей этой грязью, меня бы сожгли в яме вместе с остальными. Судьба Аньи тяжёлым бременем нависает между ними. — Так ты срезала локон с другого тела. — Да. — Зачем? Кларк беспомощно жестикулирует. — Мне нужно было, чтобы ты мне поверила. Анья действительно собиралась помочь. — Да, но откуда ты знала, что так нужно сделать? — Я видела, как она сделала это с Трис. — Ты знала Трис? — Нет… После моста Анья попросила меня помочь ей, — Лекса хмурится. — Ты не знала? — Нет. — Она похитила меня и Финна, сказала, что Трис - её вторая, и если та умрёт, умрёт и Финн. Мы сделали всё, что могли, но… — Кларк качает головой. — После она отрезала одну из кос Трис. Это… запомнилось мне. Лекса спокойно убирает руки Кларк, молча кладёт волосы обратно в шкатулку и аккуратно закрывает крышку. Несправедливо спрашивать, но Кларк должна знать. — Ты… ты сможешь… простить меня? — Здесь не за что прощать, — говорит Лекса, её руки всё ещё лежат на шкатулке. — Тебе не пришлось бы лгать, если бы я была готова слушать, — её голос срывается на шёпот. — Анья могла бы выжить, если бы не та же ошибка. — Значит, ты это хранишь в напоминание о своих ошибках? — Лекса не отвечает, но это и есть ответ. — Я не позволю тебе этого делать, не с этим, — Кларк подходит ближе. — Лекса, посмотри на меня, — это занимает мгновение, но Лекса наконец поднимает глаза. — Это сделала я. Я. Не ты. — Ты солгала, чтобы спасти свой народ. Я совершала поступки куда хуже. — Что ж, я тоже. Лекса со вздохом берёт лицо Кларк в ладони, её тон более чем нежен. — Я знаю это, Кларк, — её взгляд скользит по чертам Кларк, и какое же это облегчение - не найти в нём отчуждения. — Я знаю, кто ты, — её рука опускается на сердце Кларк. — И здесь нечего прощать. Кларк поражена. — И это всё? — спрашивает она. — Вот так просто? Я солгала о твоей семье, и это… это просто, нормально? — Это не… нормально, — говорит Лекса. — Но сейчас всё по-другому, — она сильнее прижимает ладонь к сердцу Кларк. — Здесь нечего прощать. Не сейчас. — Как? — Ты сама знаешь как, иначе бы ты здесь не стояла. Кларк медленно поднимает руку и накрывает ладонью сердце Лексы, чувствуя его ровный ритм. — Здесь тоже нечего прощать, — повторяет она. — Ты это серьёзно? Тон Кларк торжественен. — Всем сердцем. Лекса наклоняется, и Кларк встречает её на полпути. Она хотела подтвердить, успокоить и подчеркнуть эти непоколебимые истины, но поцелуй оказывается настолько глубоким и волнующим, что воздух, кажется, электризуется. Когда они отстраняются, нижняя губа Лексы дрожит, и Кларк больше не удивляется неуверенности той, кто кажется такой уверенной. Она гладит её пухлую губу, предлагая безмолвную поддержку. Лекса прижимается в ответ, давая понять, в чём нуждается. Её губы, прежде нежные, теперь горят нетерпением, но руки выдают смятение — они дрожат, тщетно ища опору в охватившем их хаосе. Пальцы слепо хватаются за плащ Кларк и тянут его на себя в немом вопросе. Блондинка отстраняется, в ответ пожимая плечами и сбрасывая его. Они снова притягиваются друг к другу, пальцы ловко расстёгивают пуговицы и крепления, пока оружие и слои одежды не оказываются на полу. В этой открытой уязвимости рождается новое доверие. Лекса — властная, и в то же время такая хрупкая, будто у неё нет сил даже стоять. Кларк бережно направляет её к краю кровати. В глазах Лексы отражается целый океан обожания и покорности. В этом миге полного единения, в их взаимной капитуляции, Кларк вдруг осознаёт: это чувство жило в них всегда, просто только сейчас оно вышло на свет. Перед Кларк женщина из плоти и крови, предательница и союзница, убийца и спасительница, враг и возлюбленная. Кларк любит каждую её грань. Ей никогда не приходило в голову, что Лекса сможет принять её так безоговорочно, но вот оно, отражается в её глазах с невозможной покорностью. Это удивительно и, может быть, пугающе, но это отзывается внутри неё истиной, которую нельзя отрицать. И вместо того, чтобы бороться с этим, весь тот гнев и скорбь в её груди вырываются на волю и уносятся прочь. Это истинное освобождение, которое не дали бы ни снятые оковы, ни скачка по полю, ни фантазии о побеге. В голове всплывают слова Лексы. Свобода - это состояние ума в той же мере, что и возможность жить свободно. Кларк хочется смеяться, а может, плакать. Хеда — это Лекса, Ванхеда — это Кларк, и люди разделяют все эти понятия. Они несовершенны, но цельны, и связаны любовью к своему народу и друг к другу. Это причина пытаться, подниматься, когда они терпят неудачу, потому что ничто из этого никогда не было ради мира. Нельзя сражаться за мир, но можно сражаться за свободу, а без свободы не может быть мира. Она снимает бюстгальтер, больше не стыдясь быть увиденной обнажённой. Это ещё одна капитуляция, и Лекса принимает это приглашение, в ответ стягивая свою рубашку с плеч. Взгляд Лексы скользит по телу Кларк, оставляя за собой мурашки и сладость предвкушения, пока Кларк изучает рельефы своей возлюбленной: упругую грудь и женственные изгибы, впадины и вершины мягкой кожи, чудесно отливающей бронзой в свете огня. Лекса откидывается на меха, и этот жест побуждает Кларк последовать за ней. Она взбирается на тело Лексы, нависая над ней, упиваясь зрелищем. Шрам на бедре Лексы отражает шрамы на её сердце, и она наклоняется, чтобы запечатлеть на нём долгий поцелуй, заставляя бёдра многообещающе приподняться в ответ. Есть и другие шрамы, и все они рассказывают историю — историю долгих страданий, выносливости и жертв. Они говорят о предательстве, но также и об искуплении, и она читает их, как шрифт Брайля, в безоговорочном принятии покрывая поцелуями, скользя по тазовым костям, рёбрам, вершине каждой груди и линии гордого подбородка. Свет огня пляшет в глазах Лексы, отражая блеск нахлынувших эмоций. Кларк вновь проводит пальцем по её пухлой нижней губе, безмолвно приглашая свою возлюбленную говорить телом и просить о чём угодно. Лекса касается щеки Кларк; одинокая слеза срывается с её ресниц и скользит мимо понимающей улыбки. Какой же дурой она была, сомневаясь в понимании любви этой женщины. Кларк улыбается в ответ, слегка оттягивая её нижнюю губу. Она подаётся вперёд, намереваясь прильнуть к ней и попробовать на вкус, но замирает в последнем сантиметре, упиваясь жаром и трепетом предвкушения. Это вызывает тихий стон и прерывистый выдох, который Кларк впитывает, — безмолвную мольбу о близости, которая пока игнорируется, но не из жестокости. Слишком сладостно длить этот миг, когда здесь ещё столько всего, чем можно насладиться. Желание нарастает. Лекса изгибается под ней, ища контакта. Подобно пульсирующему жару внизу живота Кларк… Или тому, как их дыхание едва касается обнажённой кожи, так легко и так дразняще… Но Кларк всегда ускользает в самый последний момент. Лекса податливо изгибается под ней, раскрываясь навстречу, и бёдра Кларк подаются вперёд, создавая дразнящее давление, но этого всё равно недостаточно. Да и не должно быть достаточно. Рука Лексы накрывает грудь Кларк, нежно и вместе с тем страстно мня плоть, от чего кожа напрягается в ожидании. Это почти лишает самообладания, но она продолжает сдерживаться. Ногти Лексы неистово, требовательно скользят по её спине и рёбрам, и на этот раз Командующей не будет отказано. Она приподнимается, и её язык касается языка Кларк – мягко и настойчиво. Кларк стонет от этой уверенной ласки, от восторга быть желанной без всех тех масок, что она носит перед миром. Рука блондинки скользит вниз, едва касаясь напряжённых мышц, чтобы миновать последний барьер между ними. Ей хочется лишь мельком взглянуть, увидеть намёк на то, что ей ещё предстоит открыть; она находит шёлковый островок, щекочущий ладонь, пока её палец медленно погружается во влажный жар. Тело Лексы отзывается так остро, что поцелуй приходится разорвать. Она смотрит, заворожённая этой фарфоровой женщиной, и молит небеса, чтобы взгляд, которым Лекса сейчас на неё смотрит, никогда не стал для неё чем-то обыденным. Это сокровище. Она двигает пальцем снова и снова, ощущая, как плоть поддаётся, становясь горячее и влажнее с каждым движением. Грудь Лексы вздымается, лёгкие с трудом вбирают воздух, и нежнейшие стоны срываются на каждым выдохе. Кларк ускоряет темп и добавляет второй палец, проникая внутрь, надавливая и лаская там, где томление сильнее всего. На ключицах Лексы расцветает румянец, поднимаясь к тонкой шее, которая изгибается, утопая в мехах. Её длинные волосы рассыпались позади, словно ореол, а полуприкрытые глаза затуманены страстью. Ноги Лексы сжимаются вокруг бёдер Кларк. Она ещё не видела ничего более притягательного, чем миг, когда Лексу накрывает, и её тело содрогается в волнах эйфории. Кларк пытается впитать каждую драгоценную деталь, но мощь момента слишком велика, и она утыкается лицом в грудь Лексы, пока они вместе пережидают этот шторм. На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и треском дров в очаге. Кларк приподнимается, чтобы прижаться щекой к щеке Лексы. — Ты такая красивая, — шепчет она. Ответа нет, поэтому Кларк оставляет успокаивающие поцелуи на обнажённом плече, длинной шее и идеальной линии подбородка. Запах Лексы изменился, привычная землистость теперь пропиталась густыми дымными нотками. Кларк снова нависает над ней, на мгновение вглядываясь в лицо своей возлюбленной, прежде чем отстраниться. Лекса приподнимается вслед за ней, нетвёрдо опираясь на локти. — Ты куда? — спрашивает она. Кларк встаёт и расстёгивает брюки. — Никуда. Взгляд Лексы жадно очерчивает каждый сантиметр открывающейся кожи. Кларк не торопится, постепенно обнажая манящие изгибы бёдер. Закончив, она снова забирается на меха и опускается на колени. С предельной нежностью она снимает с Лексы ботинки и носки, игриво перебрасывая их через плечо. Это дарит ей ещё одну улыбку, и каждая из них сейчас – на вес золота. Когда дело доходит до кожаных штанов, Лекса приподнимает бёдра, помогая ей, а затем сгибает колени, позволяя Кларк одним плавным движением убрать последние преграды. Когда Лекса снова ложится – открытая и дрожащая – Кларк медлит, любуясь линиями ее рёбер, рельефом живота и россыпью родинок, которые ей хочется соединить кончиками пальцев, и розоватым отблеском желания в самом сокровенном месте. Она берёт Лексу за ногу, приподнимает лодыжку и пробует её на вкус, прежде чем проложить дорожку из поцелуев до самого колена. Она скользит губами выше по внутренней стороне бедра, останавливаясь у самой вершины, чтобы взглянуть наверх, утыкаясь лицом в тёмные завитки. В глазах Лексы горит голодное пламя ожидания. Кларк упивается этим чувством, проводя языком от бедра к бедру, почти касаясь её сути. Но этого недостаточно. Возможно, никогда не будет достаточно, но она упивается желанием, что разгорается в её собственном животе. Бёдра Лексы извиваются, её пальцы закрываются в волосы Кларк. — Ты не веришь в очерёдность? — спрашивает она севшим, хриплым голосом, что лишь сильнее возбуждает Кларк. — О, я ещё возьму своё. Она прижимается к ней, оставляя влажный поцелуй на лоне Лексы, её язык касается легко, как пёрышко, дразня. Пальцы в её волосах сжимаются сильнее, кончики царапают кожу, посылая мурашки удовольствия по спине. Кларк целует снова, устраивается удобнее и обхватывает бёдра Лексы, притягивая их к себе, пока Командующая не вынуждена откинуться назад, окончательно раскрыться и покориться. Первое настоящее прикосновение её языка — уверенное, глубокое, медленно исследующее шёлковистую плоть. Этот вкус пробуждает в ней нечто дикое, первобытное и ошеломляюще сокровенное. Он солоноватый, с едва уловимой терпкостью земли и речной воды. Судорожные движения Лексы лишь подстёгивают её, заставляя сосредоточиться на скользящих кругах, которые заставляют и её бёдра двигаться в общем, бессознательном ритме. Кларк прижимает палец к самому входу – лишь лёгкое давление, и бёдра Лексы подаются навстречу. Этот внутренний трепет — лучшее приглашение, и Кларк входит в неё до упора. Раздаётся глухой, гортанный стон, ноги Лексы расходятся шире, а пятки впиваются в меха. Это невероятно — когда тебе так доверяют, когда ты принадлежишь кому-то, и Кларк не хочет ничего больше, чем быть достойной такого доверия, такой самоотдачи. Стон нарастает, кожа лоснится от пота, тела напряжены до предела. Кларк приходится прижать её бёдра в разгар этой бури, знаменующей возвращение на землю. На этот раз поток оргазма Лексы — горячий и липкий на её языке, пульсирующий у подбородка и на пальцах. Хватка не ослабевает, но и Кларк не отступает, пока Лекса не оказывается полностью сокрушённой, дрожащей и обессиленной на мехах. — Кларк… Это звучит как неохотное отступление, но тело под ней обмякло. Кларк кладёт голову ей на бедро, и обе пытаются отдышаться. Время теряет смысл, но когда Лекса тянет её на себя, Кларк подползает и ложится рядом. Командующая тут же сворачивается калачиком в руках Кларк, чтобы прийти в себя, а та запускает пальцы в её длинные волосы. Её тело сверхчувствительно, особенно остро ощущается колено, устроившееся между её бёдер, но какая-то глубинная часть её души абсолютно довольна, паря в блаженном спокойствии. Огонь потрескивает в очаге, и она прижимается носом к макушке Лексы, чтобы вдохнуть этот свежий аромат и пробудить уютные воспоминания. Сон медленно окутывает её чудесно затуманенный разум, по крайней мере, до тех пор, пока палец Лексы не скользит вниз по её шее. Это начинается почти незаметно: палец мягко чертит мучительно медленный путь по груди и обводит сосок. Когда он отстраняется, ощущается острая потеря, но ладонь тут же скользит вверх по чувствительной коже, прежде чем ногти дразняще проходятся по ней обратно вниз. Возбуждение вспыхивает с новой силой. Полные губы прижимаются к её челюсти, затем к шее — влажные, жадные поцелуи, которые поглощают и заявляют права. Зубы прикусывают точку пульса, учащая его ритм, особенно когда язык оставляет огненный след до самого уха. Бёдра Кларк начинают неосознанно двигаться, ища трения. Лекса меняет положение, завладевая её ртом и скользя рукой между их телами вниз. При первом же касании Лекса стонет ей в губы, и Кларк понимает почему. Она настолько возбуждена, настолько готова, что всё её тело выгибается в благодарном порыве. Ей приходится разорвать поцелуй, чтобы вздохнуть и уткнуться лицом в шею Лексы – иначе она не удержится и начнёт тереться бёдрами об исследующую её руку. Но ей нужно больше, и она готова молить об этом, если придётся. Мир вращается и через секунду Кларк, под удивлённый стон от демонстрации силы, оказывается на коленях Лексы — открытая и беззащитная. Властные пальцы очерчивают изгибы Кларк, благоговейно лаская грудь и исследуя округлости ягодиц, прежде чем обхватить и помассировать её лоно. Кларк тянет руку Лексы к своему лицу, обводя языком влажный палец, и чувствует полное удовлетворение, когда зрачки возлюбленной расширяются. Эта чернота больше её не пугает. Эротизм момента разжигает в Лексе хищное пламя. Она целует Кларк – жадно, всепоглощающе, с языком, втягивая и прикусывая её нижнюю губу. Что вообще от неё останется, когда этот зелёный огонь насытится ею? Внезапно в неё входят два пальца, и всё нутро Кларк с радостью сжимается вокруг них, умоляя остаться. Она издаёт тихий стон и без стеснения жадно насаживается на них. Но пальцы не остаются на месте. Они выходят, но тут же возвращаются — жёстко и требовательно. Ей приходится опереться о плечи Лексы, но волноваться не о чем. Сильная рука обвивает её талию, прижимая к себе и помогая удержаться. Она готова расплакаться от того, как ей хорошо, от этой наполненности после месяцев пустоты. Когда Лекса убирает волосы с её лица, Кларк больше не удивляется нежности во взгляде, устремлённом на неё, даже сквозь эту черноту. Она беззастенчиво движется на её пальцах, снова и снова насаживаясь на них. И становится только лучше, когда рот Лексы находит её грудь, теребя зубами и успокаивающе лаская языком. Первая волна эйфории накрывает её так тонко и долгожданно, что даже когда она стихает, тело отказывается останавливаться. Ей нестерпимо жарко, пот собирается в ложбинке между грудей и стекает между лопаток, но её тело продолжает извиваться, насаживаясь на Лексу. Её кожа липкая, дышать трудно, но она жаждет большего, и Лекса даёт ей это. Большой палец прижимается к её клитору, и через три толчка Кларк буквально взрывается изнутри. Сердце стучит в ушах, тело содрогается в конвульсиях. Лекса снова поддерживает её, продолжая ритмичные толчки и вырывая из её горла каждый стон, пока Кларк окончательно не обмякает на сильном плече. Объятие надёжное и уверенное, и какое-то время она просто отдыхает в нём. В какой-то момент её перемещают, и Кларк сожалеет о пустоте, что следует за уходом пальцев Лексы, но руки возлюбленной снова обвивают её, и она расслабляется в них, без тени сомнения зная, что её любят — безоговорочно, всю, целиком. И она знает, что никогда больше не познает такой любви. — Я люблю тебя, — лениво бормочет она. Лекса прерывисто выдыхает, сжимая объятия крепче. — И я тебя.
