Deliverance/Освобождение

Лекса

      — Ты готова? — спрашивает Анья.       — Разве к такому можно быть готовой?       Анья опускается на скамью подле Лексы. Её наставница не подаёт виду, что чувствует тяжёлый дух тления, пропитавший стены, но этот запах здесь повсюду. Подготовка погребального костра затянулась, и Лекса знает, что на самом деле эта задержка — лишь плод её собственного эгоизма. Мэди разлагается, потому что смерть неумолимо берёт своё, но Лекса никак не может заставить себя отпустить её.       — Что мне делать? — шепчет она.       — Ты сделала всё, что было в твоих силах. Теперь они знают правду.       — Это ничего не значит. Они по-прежнему ждут от меня – от Кларк, от Хеды Огеды – казни Скайкру. Они жаждут нового витка этого вечного цикла.       — Разумеется, жаждут, — Анья пожимает плечами. — Закрывать глаза на истину куда проще, чем меняться самим.       Лекса бросает короткий взгляд на наставницу. Само присутствие Аньи здесь — не что иное, как чудо. Это должно было бы наполнять её сердце радостью, но внутри у неё больше ничего не работает должным образом.       Она не может ни есть, ни думать, ни спать. Порой ей трудно даже дышать, не говоря уже о том, чтобы вести за собой людей. И всё же она должна продолжать делать вид, будто ничего не изменилось, будто они победили — хотя во многом так и есть.       Горцев больше нет.       Нии больше нет.       Скайкру уничтожены.       Народ — точнее его жалкие остатки — воссоединился, но эта победа горчит на языке. Они её не заслужили. Враги повсюду, они погребены в их крови и костях, в самой структуре их общества.       Любая тактика, которую она когда-либо применяла, вела к определённому результату. А теперь, словно заглядывая в хрустальный шар, она ясно видит будущее, но при этом она ещё никогда не чувствовала себя такой беспомощной и неуверенной.       — Ты всё это время знала? — внезапно спрашивает Анья.       — О чём?       — Правду о нашей истории.       — Нет. Ния никогда не делилась со мной ничем личным. Она всегда выставляла наших предков безжалостными и расчётливыми. Некоторые и были такими, но не с самого начала. Было время, когда мы действительно были благородны, но народ потребовал правосудия.       — Jus drein jus daun, — Анья печально качает головой. — До сих пор не могу в это поверить. Моя семья, весь вольный народ... Али освободила Белые земли. От нас самих.       — Ты не несёшь ответственности за дела предков.       — Знаю, но... когда я всерьёз задумываюсь об этом... это слишком многое объясняет. То, какие мы есть... наши традиции и Командующих, нашу вечную злобу, — Анья пристально смотрит на неё. — Нас изгнали из дома именно за это, а мы так и не изменились. Мы веками лгали сами себе.       — Не все перемены к лучшему, — роняет Лекса. — Моя семья, возможно, и освободила Белые земли, но в итоге мы сами превратились в тех, кого ненавидели. Похоже, человеческой природе свойственно развращаться, становиться эгоистичными от власти, искать избавления в мнимом правосудии. И никто не преуспел в этом больше меня.       — О да, — в голосе Аньи проскальзывает знакомый сарказм. — Объединила кланы, раскрыла правду, пожертвовала всем, что тебе дорого, ради общего блага. Ты и впрямь чудовище, Лекса.       Лекса криво усмехается, но этот проблеск лёгкости исчезает так же быстро, как и появился.       — Я больше не могу ими править...       — Ты - не твоя мать.       — Но я такая же, Анья.       — Лекса...       — Когда мы были моложе, когда ты только взяла меня к себе...       — Ты слушала и училась.       — Разве? — Лекса переводит взгляд на Мэди.       — Мы все совершаем ошибки.       — Не все ошибки обходятся так дорого.       — А Ние было бы плевать на цену.       — Ты сама научила меня этому. Я бы вырезала всех, чтобы добраться до Нии, если бы ты меня не остановила, — она снова смотрит на неподвижное тело сестры.       — А ты... — Анья делает паузу. — Ты научила меня терпению.       Лекса качает головой. — Ты никогда не изменишься.       — Ну, как ты сама сказала: не все перемены к лучшему.       Кларк откидывает полог палатки и замирает, увидев Анью.       — Простите, — шепчет она. — Я не хотела мешать.       — Ты не помешала, — Анья медленно поднимается; она идёт на поправку, но тело всё ещё отзывается болью на каждое движение. — Я подожду тебя снаружи.       Когда Анья выходит, Лекса встаёт навстречу Кларк. Потребуется время, чтобы привыкнуть к её новому облику – к коротким волосам, едва касающимся плеч. Если бы только можно было вернуть ту пулю обратно в ствол. Если бы только можно было исправить хоть что-то: Мэди, войну со Скайкру, Горцев...       Желать невозможного — горькое, но сладостное утешение.       Вслед за Кларк заходит Тош. Пёс слегка прихрамывает, но с тех пор, как Кларк нашла его на западном поле, где пепел Мики смешался со снежной землёй, он повсюду следует за ней.       — Я могу чем-нибудь помочь? — мягко спрашивает Кларк, подходя ближе к телу Мэди.       Она прерывисто выдыхает и тянется рукой, чтобы коснуться свежего шрама на светлой брови Кларк. Лицо блондинки осунулось: щёки впали, под глазами залегли глубокие тени. Лекса знает, что если решится взглянуть в зеркало, то увидит там то же самое. Прошло всего несколько месяцев, но они обе повзрослели не по годам.       — Просто... побудь здесь.       Кларк берёт её под руку, кладёт голову ей на плечо, и они некоторое время стоят в тишине рядом с телом Мэди.       — У тебя... что-нибудь изменилось? — спрашивает Кларк.       — К сожалению, нет. А у тебя?       — Кроме того, что я обзавелась собакой и лишилась примерно половины волос? — Лекса улыбается, но улыбка выходит натянутой. — Нет, я по-прежнему не знаю, что нам делать дальше. Лекса протягивает руку к Мэди, благоговейно касаясь покрытого тканью лба. — Давай просто действовать шаг за шагом, хорошо?       — Что ты имеешь в виду?       — Есть кое-что, что мы можем сделать прямо сейчас, чтобы стало лучше, — Кларк крепче сжимает её ладонь. — Для неё.       Пришло время позволить сестре уйти с достоинством — тем единственным, что Лекса ещё может ей дать, раз не смогла обеспечить достойную жизнь. Подняв тело, Лекса прижимает его к груди, и они выходят из палатки. Анья ждёт их с зажжённым факелом, а затем они втроём бредут к западному полю.       На каждого живого здесь приходится по два десятка мёртвых. Погребальные костры переполнены, насилие обнажено до костей, и с этим ничего не поделать. Ресурсов слишком мало, чтобы почтить каждого, а зная правду, Лекса ловит себя на мысли, что, возможно, они этого и не заслуживают.       Лекса кладёт сестру на костёр справа – туда, где покоятся Тамсен, Титус и другие близкие люди. Там же лежит Линкольн, над которым склонилась Октавия. Ей так же трудно разжать руки и отпустить.       Лекса заставляет себя опустить ношу, заставляет себя отступить, в последний раз оставляя сестру, чтобы встать рядом с Аньей и Кларк и взглянуть на этих «незнакомцев».       Кажется, что погребальные костры уходят за самый горизонт, и каждое тело — словно кирпич в нововозведённой стене вокруг её сердца. Анья передаёт ей факел, когда последние лучи солнца тонут за краем долины.       Пора. Но она по-прежнему не готова.       Факел неестественно тяжелеет, пылающая смола на его конце, словно свинцовая, тянет вниз, грозя вырваться из хватки. Густые капли, стекая, обжигают костяшки пальцев, словно умоляя бросить огонь — отпустить.       Лекса медлит, лишь изредка моргая, когда её глаза начинает нестерпимо щипать. В её сознании бушует море отчаянного отрицания, отказываясь признавать, что ситуацию уже не спасти.       Всё рухнуло, как и всегда. Это стало неотъемлемой частью её жизни, её постоянным спутником. Но было время, когда, несмотря на все трудности, её стремление к лучшему миру сияло маяком во тьме. Теперь же, когда эта решимость была нужна ей как никогда, её свет не просто погас – его место заняло нечто холодное и ползучее.       Она тщетно ищет хоть искру былой веры в свой народ, но ничего не осталось. Она прокрутила в голове все варианты, но её талант стратега иссяк, оказавшись бессильной помочь тем, кто не желает спасения.       Те, кто остался в живых, стоят рядом — постоянные, требовательные спутники, полные скорби и немого осуждения. Всё потеряно, с неё будто содрали кожу, обнажая её уязвимость.       Если бы она только могла отпустить…       Но как только пламя погребального костра разгорится, потеря станет слишком реальной.       Вглядываясь сквозь дрожащее пламя факела вправо, она видит тело.       Её разум снова пытается, ощупывая сердце в поисках искры. Но перед глазами лишь ряды деревянных носилок, расходящихся веером в сумерках. Останки на них так же холодны, как и она сама. И даже из могил они чего-то от неё ждут.       Это ожидание горьким привкусом оседает на языке, напоминая о причине её опустошения. Возможно, её искра не исчезла вовсе, а лишь вырвалась из неё, обретя конечное воплощение на кончике этого факела – как последняя дань, которую эти люди у неё заберут.       Это ещё одна вырванная часть, но ради чего?       Ради кого?       Ни время, ни сожаления не воскресят мёртвых.       Прошлое не изменить.       Будущее – тоже.       Вглядываясь сквозь пламя вправо, она видит тело. Одна из многих потерь, с которыми она должна смириться. Жизнь щедро одарила её такими испытаниями, но эта утрата — апоплексическая скорбь, которую невозможно вместить.       Всё это, вся её жизнь, последние пять лет страданий, борьбы и жертв – всё напрасно.       Её рука дрожит, костяшки белеют, всё расплывается перед глазами, и она судорожно вдыхает, изо всех сил стараясь оставаться сильной и удержать факел. Тошнота подступает к горлу, и это становится переломным моментом, заставляющим её пальцы разжаться.       Крик рвётся из груди, но застревает где-то в горле. Мучительное желание остановить происходящее, но уже слишком поздно.       Масло вспыхивает, пламя с рёвом вздымается вверх, и из неё вырывается выдох, оставляя её пустой и задыхающейся.       Их так много.       Сквозь пламя справа, она видит тело.       Погребальные накидки рассыпаются в прах, кожа под ними трескается, обнажая плоть, которая меняет цвет с розового на белый, затем на красный и, наконец, превращается в уголь.       Она моргает, но это не приносит облегчения.       Ничто уже не будет прежним.       Всё стало непомерно тяжёлым, слишком ярким и обжигающим.       Нет больше ни Землян, ни Горцев, ни Азгеды, ни Скайкру, ни семьи, ни Хеды.       Есть только тела.       Сама суть её народа прогнила до основания. Впервые в жизни она не может найти в себе любви к ним, потому что они забрали всё, оставив лишь презрение.       Её сердце цепляется за это презрение, позволяя ему прояснить разум и превратить её горе в нечто полезное.       Она не может бороться с этим.       Но и убежать от него не может.       Но она может вырвать бьющееся сердце из монстра, которое их терзает.       Она поворачивается к Индре, и воительница тут же выходит вперёд.       — Хеда?       Титул звучит как пустой звук.       — Не называй меня так.       Индра кивает.       — Возьми лучших воинов и принеси мой трон. Он должен быть здесь и сейчас, в целости и сохранности, — Индра хмурится. — Ты слышала меня. Мой трон. Вынеси его сюда. Сейчас же.       Взгляд Индры испытующий, сомнительный приказ медленно укладывается в голове, но она забирает своих людей и уходит.       Лекса снова поворачивается к огню и крепко зажмуривается, словно это её защитит. Но даже сквозь веки она чувствует жар пламени. Когда она снова открывает их, этот новый мир безвозвратно разрушен.       Проходит время, люди скорбят. Кто-то касается её плеча, тёплая рука пытается утешить, но тщетно. Вскоре возвращается Индра, за ней волокут нечто чужеродное, но не менее холодное, чем тела вокруг.       Мужчины напрягаются, таща на спинах тяжёлый обелиск из корявого дерева и костей. Ей знакомо это чувство. Это олицетворение её власти. Они хотят, чтобы она сидела там и провела остаток своей жизни, увядая в ничто - агнцем на алтаре бессмысленной смерти и неблагодарного долга, где её народ будет ей лицемерно поклоняться.       Не желая больше ждать, она хватает один из ближайших горшков с маслом, и люди разбегаются, чтобы избежать брызг. Они шепчутся, смотря на неё с опаской и отступают.       Этот трон пережил их всех, бесчисленное количество раз восставая из их крови, пота и слёз. Они хотели бы, чтобы его жестокость пережила их и сейчас, словно сама мысль об их свободе была для них чем-то чудовищным.       Но не в этот раз.       Уже ничего не исправить, но она может лишить их этого символа.       Она сожжёт трон – символ её власти, её народа, её семьи, её имени. Она сровняет его с землёй, посыплет солью и умоет руки. Странная мысль — пронзающая онемевшие рёбра тем, что казалось немыслимым всего месяц назад.       Но теперь…       Теперь, после всего, что она пережила за последние четыре месяца, её сердце переполняет лишь ледяная ненависть.       Стражники отшатываются, когда она достаёт ещё один факел из жаровни. Связь с народом разорвана, словно перерезана нить. Пламя охватывает трон ещё до того, как его успевают поставить, и они роняют его, отшатнувшись от внезапного жара.       Выбеленное дерево чернеет, наконечники копий раскаляются и деформируются. Люди кричат в бессильной ярости.       Она их не слышит.       Вглядываясь сквозь пламя вправо, она видит пепел.       Это слабое утешение — забрать так мало по сравнению с тем, что потеряла. Но это хоть что-то, и всё кончено.       Она знает, что делать, потому что ей больше не нужно ничего делать.       По крайней мере, этот урок она усвоила.       Она собирает всю свою боль, поворачивается спиной и уходит.       Кларк догоняет её, и без раздумий и колебаний их пальцы переплетаются.