polarize

      Если подумать логично, то выглядело это всё странно, но сердце нарочно пропускало удары и заставляла сомневаться в любой, даже разумной, мысли.       Зато наивность так тепло растеклась внутри: становилось до одури приятно, и тело так податливо откликалось. Хотелось потянуться до хруста, вытянуть руки и поджать колени. Сону в очередной раз ощущает румянец на щеках и нарастающую черт возьми откуда взявшуюся тревогу.       — Почему именно туда?       Усмешка получается какой-то нервной, но собеседник на том конце провода”, кажется, не обратил на это никакого внимания.       — Я там никогда не был, всё просто.       — И вдруг захотелось сейчас?       Пак Сонхун непонятный. Лишних слов из него не вытащишь, а все изрекаемые — строго по делу. То ли одиночный вид спорта, то ли такой характер (или всё сразу?) сыграли свою роль, но воспринимать это было явно тяжело.       Сону любил поговорить, любил первым начать диалог и развить тему так, чтоб её корни ответвлениями уходили глубоко-глубоко. В уходящие часы, в вечер. Не с каждым, но дай повод и всё, пиши пропало.       Но, как бы ему ни хотелось, Сонхуну писать первому он себе всё же не позволял; словно боялся, что вновь поддастся обманчивым чувствам, всё равно о глубине там речи и не шло. Если бабочки в животе знак тревожный, то пускай: Сону всегда наготове бежать.       Первых шагов он уже сделал сполна, больше не хотелось совершенно.       Но за прошедшие две недели Пак писал сам. Приятно удивленный, что номер его всё еще сохранился в чужих контактах, Сону каждый раз сжимал зубы, и губы превращались в тонкую полосочку. Словно каждое сообщение могло бы нести в себе смертный приговор.       А вдруг выскажет о том, что произошло ещё давно?       Но почему-то всё было проще.       “Сегодня холодно, одевайся теплее”       Две фотографии с занесенными снегом улицами и короткой констатацией факта: “снег”.       “Что в Сувоне сейчас обычно заказывают?”       Или очередное фото, но уже без подписи.       Пак Сонхун словно учился общаться, и это забавляло. Сону продолжал диалог аккуратно, боясь отпугнуть. Часто его сообщения в ответ сами оставались без ответа, от чего уши краснели и хотелось выкинуть куда подальше телефон.       Но сегодня словно одна из границ была наконец-то стёрта.       Сону смотрит на всплывающее уведомление и не может ничего сделать. Ни открыть мессенджер, ни заблокировать гребанный телефон, ни сделать ровного вдоха.       Это всегда происходит в самые неожиданные моменты, когда казалось бы, ничто не может эту жизнь перевернуть, пошатнуть задеть. Когда совершенно забываешь о том, что иногда сердце может биться быстрее прежнего, а воздух резко заканчивается и вдруг иссохшим губам не за что ухватиться. Но в висках что-то глухо начинает стучать, а сквозь уши проносится тончайший писк, словно тоненькая грань разделяющая все “до” и “после”.       “Помнишь, мы хотели сходить в тот бар, у остановки”       Конечно, черт возьми, помнит. Как не дошли до места назначения, потому что кое-кто слишком поспешил и довел все до кульминации раньше времени. Всё это было два года назад. Там оно и останется.       Запихивая телефон в карман, он надеется, что декабрьский ветер сдует все это безумие из его головы проч. И из сердца желательно тоже. Тонкая корочка льда под ногами хрустит, стоит жесткой подошве к ней прикоснуться. Вдавить в асфальт и оставить лишь мокрый след.       Избегание не спасло; будь прокляты эти телефонные разговоры. Но с нажатием на зелёную трубку Сону все переживания прячет куда подальше. Главное, не показывать весь спектр эмоций тому, кто сам ими не наделён.       — Захотелось. Тебе не хочется?       Хочется только в ближайший сугроб зарыться, лишь бы не вспоминать ничего из пришлого, но придумывать у себя в голове тысячи новых сценариев, что никто не оживут. Да и слава богам, думать-то о таком все ещё было и страшно, и тошно.       — Сегодня вторник.       — Я знаю.       Отступая от одного опасного края, незаметно приближаешься к другому. И разлом тот без дна, одна темнота и острые камни, за которые точно будешь цепляться, пока летишь.       Улетев из страны аккурат после того вечера, ничего не сказав ни тогда, ни сейчас, когда наконец-то вернулся. Вся вина лежала на Сону, он это прекрасно понимал: простые жесты заботы и внимания воспринял слишком близко к сердцу. От скупого на эмоции человека подобное принимать словно и правда приятнее в тысячу раз. Но вот навоображаешь себе всякого, а потом впервые в жизни решаешься рискнуть и сделать первый шаг.       Всё вокруг не озарилось светом, и мир ярче не стал. Скорее поблек сильнее и обосновался на руинах мнимых надежд. Его поцелуй так и остался на приоткрытых губах, а дальнейшие слова навсегда застряли где-то глубоко. Хотелось поверить, но пришлось снова смириться — особенным для человека ты так и не стал, а доброту воспринял за симпатию.       Но всё брать на себя было бы грубо и некрасиво. Пака и правда ждала другая жизнь, в которой главное место занимал только лёд. Так совпало, и Сону себя утешал. Но обида колола внутри и, увы, продолжает болезненно о себе напоминать.       Должен ли снова сделать первый шаг он?       Нет, не хотелось.       Оно всё уже запечатано там, глубоко внутри. Даже на встречу не пойдет, уже наивно все про себя решил.       Только вот то, что хотелось отпустить, как оказалось, само отпускать не хотело.       А в стенах бара было душно.       Будучи не особым-то и любителем подобных мест, Сону сам оказывался тут, дай Бог, третий, а то и второй раз. Непривычная обстановку энтузиазма не вызывает, скорее отторжение и желание смотаться отсюда поскорей. И это странное давящее чувство, словно его пригласили не за компанию, а ради моральной поддержки. Ну или для чего он ещё понадобился тут фигуристу?       Несмотря на то, что сейчас лишь начало недели, людей тут было достаточно. Садясь за высокий столик подальше от центра, Сону не может унять волнение. Всё же так странно осознавать, что его сюда пригласили.       Пригласил Пак Сонхун, с которым они даже никогда не были друзьями или кем-то более значимым друг для другом; но с которым постоянно были связаны все странные случайности и все беспокойные сны.       Сонхун же ничего подобного кажется не испытывал. Руки — в карманах широких черных брюк, статично прямая осанка и взгляд нечитаемый. И что того так повело по всяким местам для пьянок ходить? Поздний юношеский максимализм? По-другому назвать это не получалось: примерный мальчик ничем кроме учебы и спорта не интересовался.       Что порой бесило неимоверно.       Даже сейчас он подготовился. Но ведь это в прочем как обычно: рубашки всегда идеальные без единой ненужной складки, а зубы идеально белые, несмотря на пристрастие к кофе и на перманентное желание постоянно курить. Сону почему-то был уверен, что все вредные привычки остались при нём. Хоть что-то должно было в нём разбавлять идеальный образ.        Мускулы на лице никогда не дрогнут, а руки не станут беспорядочно поправлять волосы, потому что никто не умеет контролировать себя так, как это делает Пак. Поправив галстук, он разрешит себе максимум тихо вздохнуть, возможно, приподнять густую бровь, но в жесте этом скорее читается нечто угрожающие для посторонних собеседников, чем для самого Сонхуна, который все эмоции прячет глубоко внутри себя и выпускает их лишь максимум с горьким дымом золотого мальборо.       Немногословность Сонхуна убивала и скручивала всё изнутри. Сону ненавидел больше всего когда в ответ молчали. А у Сонхуна и не спросишь ничего, чтобы этот ответ получить. Но, как бы не хотелось завалить вопросами, стиснув зубы продолжал гордо соответствовать чужому образу. Плохое быстро становится привычкой.       Он и заказывает себе то же самое, что и старший. Присматривается к его выбору, жестам, манерам и словам. Если некогда его напористость действительно давила и служила причиной для глупых ошибок, то тогда Сону действительно впредь будет действовать максимально аккуратно. Не будет много болтать ни о чём, не будет проявлять никакой инициативы.       Они помолчат вместе. Сону всё равно уже ничего не надо. Ничего он больше не ждал и ни на что не надеялся. Для чего он нужен Сонхуну сейчас — непонятно, но сам он просто воспользуется этим моментом, чтобы побыть рядом. Восполнить этими моментами уже ушедшее время и напоследок дать почувствовать себе хоть какую то крупицу былого.       Он правда надеялся, что всё останется так, как есть.       Сону уже привык к стенам. Люди всегда делятся на два типа: те, кто с первых минут расскажут тебе всю свою подноготную, и те, кто и через недели, месяцы, а может и годы никогда тебе не раскроются. Первые, как правило ради приличия будут выжидать, но терпение лопнет, или тот неописуемый порыв, когда сложно держать в себе все, прорвётся наружу.       Иногда не понимаешь, а что правда есть хорошо. Умеют ли хранить секреты первые люди? Смогут ли хоть когда то стать родными те, что предпочитают держать язык за зубами.       Сонхун молчаливый до жути. С такими людьми чаще чувствуешь себя напряженным. словно играешь в игру, где одна небольшая ошибка приводит к тотальному проигрышу и все надо начинать заново. Сначала терпеливо и сквозь зубы, а потом со слезами на глазах. Тогда просто игру удаляешь и думаешь «к черту».       В играемой на фоне песне Сону не различает слов, сконцентрироваться на чем-то просто не получалось. Неловкость, но в то же время что-то приятное и правильно ощущалось где-то глубоко внутри, в самых закромах. Пока Пак осматривался вокруг, прислонившись плечом к стене, Сону всё украдкой осматривал его. Каждый раз, как он встречал старшего, что-то в нём менялось. Сразу понять было тяжело: то ли он стал ещё взрослее, то ли серьёзнее, то ли взгляд стал ещё безразличнее.       — Хорошо, что ты вернулся, — Сону пытается улыбнуться, но сам же улыбку прячет за стаканом.       Хотел спросить, завалить всеми возможными вопросами. Но они откатились на тысячи шагов назад. Примерно к тому времени, когда второй раз столкнулись в университете. Отличие в том, что тогда всё ещё было впереди, а сейчас...       Сонхун посмотрел неоднозначно, но без колкости во взгляде. Сону лишь приподнял брови, не понимая, что чувствовать и как вести себя дальше.       — Думаешь?       От неожиданного вопроса на вопрос он даже немного закашлялся. Перед глазами снова поплыли и замелькали разноцветные точки. Вопрос и правда звучал искренне.       Сону всегда прощупывал почву. Доверять первым никогда бы не стал, но на искренность был готов ответить тем же. Может, в теории он бы и мог взять и рассказать, ничего сложного в этом нет. Но доверие — мяч; если с другой стороны его не ловят, нет смысла снова пасовать.       Человек может принять твою правду. Поймает мяч и скажет: «отличный бросок!». Но какой смысл, если взамен ты не получаешь ничего? Сону боялся открыться тому, кто не сделает того же в ответ. Сам не зная почему считал это настоящим проигрышем, а возможно даже позором.       Вот ты открылся, снял с себя лишнее, показал свою уязвимость, стоишь перед человеком голый, а он полностью одетый и совершенно не готовый следовать тебе. Не стыдно ли? Сону вот безумно. Но, если человек первый открылся ему, если первый скидывал с себя мятую ткань, первый кидал ему в руки мяч — Сону ответит тем же.       Снимаешь толстовку? хорошо, и я тоже. Лови мяч обратно и не пропусти свою подачу.       Пасовали ли сейчас ему?       — А ты сомневаешься?       Тогда Сону мог лишь заискивающе разыгрывать следующую партию.       — Сейчас я мало в чём уверен, — Сонхун допивает содержимое, и впервые за вечер на лице проявляется слабая улыбка. Читалась в ней, правда, лишь какая-то грусть.       Ни тогда, ни за всё это время он так и не понял, что происходило с Паком. Даже сейчас ответы на свои вопросы он, кажется, не получит. Это ранило сильнее всего.       Сону сам доверял крайне осторожно. Доврем на доверие. Потому что так и зарождается связь. Так крепнут нити, так в груди теплеет и что-то начинает прорастать, пуская свои корни в самую глубь.       Жаль что доверие не вещь. И все слова материальным не являются. Хотелось собрать их в чемодан и унести с собой; они так и останутся жить пустыми. Останется от них оболочка, потому что смысл в определённой степени теряется.       Остаётся лишь от собственных слов отказываться, отдирать их о тебя вместе с кожей, менять себя, чтобы при удобном случае сказать «это больше не моя проблема».       С одной стороны, Сону хотелось всё еще оставаться незнакомцем для старшего. Забрать все слова, мысли, поступки назад. Не вмешиваться в чужую жизнь и калечить свою. Он никогда не был инициатором, так что нечего было и начинать. Хотелось оставаться таким же пустым и непонятным, как и до первых встреч.       С другой — перевернуть бы все с ног на голову. Но пока все чувства притупляет идиотский страх, ничего решено быть окончательно не может.       Освещение внутри отдаёт оранжевым, от чего даже лицо Сонхуна в этот момент казалось тёплым, но в то же время подобно чему-то расплывчатому. Словно тот растворяется в блеклом освещении и словно голограмма отражает блики подвесных ламп. Сону представил, как тыльной стороной ладони ощущает мягкость и тепло, а на языке ощущается незнакомый сладковатый привкус.       За алкоголем язык часто развязывается вопреки здравому смыслу, но после опрокинутого в себя шота, Пак, кажется, лишь погрузился в себя сильнее. Тогда, две недели назад он казался другим, практически располагающим к себе. Что меняется на этот раз?       Можно вообразить себе, что Сонхуну просто комфортно с Сону рядом молчать. Глупое сердце даже практически было убеждено в этом. Но тревожный разум продолжать требовать ответов.       Но пока рано.       Содержимое небольшого стакана горчит, и Сону тут же морщится. Он и не подумал, что старший, в отличии от него, в теории мог справляться с крепким алкоголем лучше. На практике, то и доказывал. Очередная оплошность.

***

      Все остальные встречи — бессмысленные. Так он себя убеждал.       Их было немного, но Сону мысленно ругает себя за то, что вновь начинает привыкать. Меж ребер и колит всё сильнее, но и нечто приятное продолжает медленно по всему телу оседать.       Правда сны продолжают утягивать в глубь. Кажется, что Сону видит кошмары всю свою жизнь. Как бы не закончился день, ночь встречает не с распростёртыми объятиями, а с очередным вызовом. Мягкая подушка, чуть прохладная комната, любимая пижама — ничего из этого не благоволит отсутствию очередных игр разума       Сухими, красными глазами он смотрел в окно. Там уже наконец-то наступила зима. К середине декабря снег уже успел пару раз растаять, но наконец то покрыл улицы окончательно. Белый, невесомый и пушистый — он падал на грязный асфальт. Лужи замёрзли и вся слякоть покрылась коркой льда.       Ещё пара часов и от мокрой серости ничего не останется. Как и от еще зелёной, но вялой травы в клубах и вдоль дороги. Бутоны завядших цветов окончательно иссохнут и превратятся в плыть, а опавшие листья станут с землей одним целым.       Снег все похоронит под собой. Заморозит и землю и время. Сону кажется, что и время для него встало, замедлилось, поддаваясь медленно падающему снегу. Он был готов оставить всё прежнее там, глубоко под землей, чтобы оно окончательно покрылось снегом и ушло в небытие.       По весне точно что-то да переродиться, точно что-то вырастит опять. Но сейчас не хотелось думать об этом. Хотелось просто стоять на месте, тут — в настоящем, не думая о будущем и не вспоминая прошлого.       Под снегами всё хотелось похоронить не ему одному.       Сонхун снова делает шаг первым. Хотя, скорее лишь деликатно протягивает руку и приглашает увести за собой. Продолжая соглашаться на эти авантюры раз за разом, Сону сам уже не понимал, чего хочет: отпустить или вцепиться мёртвой хваткой? Но что будет его ждать на этот раз?       Думать много — вредно. Иногда нужно перестать маяться этой ерундой, как ограничивая себя на время от сладкого. Эти простые прогулки и вылазки всё равно ничем не заканчиваются.       За это время получилось узнать лишь то, что вернулся в Корею Сонхун один, без семьи. Вероятно, тому было просто в какой-то мере одиноко или скучно, потому и таскал за собой периодически Сону — человека знакомого и более менее для себя понятного.       В преддверье праздников на улицах становится шумно и ярко. Всё на витринах зазывающее, блестящее и пахнет всё по-особому вкусно. Подарки родным он успел купить ещё в начале декабря, но всё равно безумно хотелось зайти в любую дверь, всё рассмотреть, всем полюбоваться.       Сонхуну приходилось останавливаться с ним каждый раз. Он лишь тихо вздыхал и, засовывая руки в карманы пальто, смиренно ждал, пока Сону отлипнет от очередной витрины. Того это даже веселило: можно вообразить себе, что те парочка, беззаботно прогуливающаяся по торговому центру. Ещё больше Сону нравилось думать о том, что всё это лишь его воображение. Личный секрет, который на этот раз никто не узнает. Вкрапления безумия уже прорисовывались в разгоряченном сознании.       Но идея этой прогулки принадлежала не ему. О цели он её и не задумывался, как и о том, почему Сонхун сам проходит мимо всего, куда-то в глубь.       За углом очередного поворота на цокольном этаже показался небольшой каток. Всё теперь становилось на свои места.       Волнение смешивается с азартом. Подобный спорт, ну, или в данном случае развлечение, были явно не для него. Со стороны безумно красиво, и хотелось также плавно и свободно нарезать круги на льду, но на деле всё тело тут же сковывало, и даже от малейших стараний уже дико напрягалась спина. Усмехнувшись про себя, он представил, как Сонхун вероятно сдерживает смех, глядя на то, как Сону пытается хотя бы удержать равновесия.       Он мог бы надуться и высказать, что вообще-то это нечестно. Профессиональный фигурист и «слон в посудной лавке» Сону — смешно. В первую очередь он сам себе пообещал ни на что не жаловаться и ни о чем не сожалеть, поэтому и цепляется за рукава чужого пальто и подначивает старшего ехать вперёд.       Убеждает себя не обращать внимания на то, как его рука уже оказывается в чужой ладони. Но происходящем любуется.       На льду Сонхун выглядит так, словно рожден был лишь для этой стихии. Ни солнце, ни вода, ни порыве ветра, ни электрические разряды или гладь мерцающих на свету драгоценных камней не имели на него никакого права. Весь он принадлежал безжизненной мерзлоте, что скована под тонкой коркой.       Сонхун сам изо льда, насколько бы приевшись не звучали все те холодные метафоры, что могли бы описать его облик. Но он был таковым. Сону никогда не понимал как кожа может быть настолько белой, как фигура чья-то способна уподобляться вырезанному из мрамора произведению искусства. Автор его точно положил всю свою жизнь на кон, дабы создать нечто такое, что выглядит для этого мира слишком.       Пусть сотню раз звучит это глупо, пусть кто-нибудь над Сону посмеётся, но мнения своего он никогда не поменяет: Сонхун абсолютно прекрасен. И сейчас на льду он раскрывается совершенно иначе, вся красота его конвертируется в нечто, что не передать простыми словами. Лишь сердце может почувствовать эту боль и радость при виде на него.       Словно сверкающий лёд.       Спустя два года... странные знакомые ощущения овладевают каждой клеточкой тела всё больше. Словно всё как и в прошлом, но почему-то такое другое.