polarize

Тебе было так одиноко В этой битве с собой По правилу «око за око» Теперь победитель слепой

      Тишину прерывает приглушенный хриплый кашель, что Сонхун пытается спрятать в изгибе локтя, но получается всё равно надрывно. Сону оборачивается и на мгновение его губы трогает улыбка, но тут же старается скрыть её под маской серьёзности.       — Ты в порядке?       — В полном, — кивает и снова давится воздухом.       Сону встаёт перед старшим и перегораживает путь. Глубоко вздохнув, он пытается насколько это возможно смотреть с укором. Пусть декабрь в Сеуле не пробирает до костей, и на земле тонкий слой инея тает стремительно быстро, но ходить зимой так, как это делает Пак Сонхун — кощунство.       Ледяной принц лишь внешне ледяной. Внутри он всё такой же человек, что дрожит от холодного дуновения ветра. Сону хочется закутать его посильнее, взять его руки в свои и сгореть, а потом отчитать за отсутствие перчаток. И не важно, что сам он их не носит, и что сам замерзает куда быстрее, но всё же остатки тепла бы отдал сейчас старшему.       Застёгивая чужой воротник на верхние пуговицы и поправляя шарф так, чтобы он прикрывал шею и нижнюю часть лица, а не болтался просто ради украшения, старается не поднимать взгляда. Тот, что напротив, уже и так на себе чувствует. На покрасневших щеках распускаются розы.       — Как профессионал фигурного катания может столько болеть?       — Беспокоишься? – Сонхун усмехается тихо, но дыхание его вместе с паром опаляют лицо напротив.       Сону пытается не задыхаться сам.       — Сколько тебя помню, ты никогда здоровым не ходил. Всего себя льду отдаёшь…       — Больше нечему.       В сердце колит больно. Поджимая губы и кивая головой, он разворачивается и продолжает идти дальше, но прислушивается, сделал ли то же самое и Пак.       Если бы Сону действительно был солнцем, как когда-то называли его в детстве, то хотелось бы ему сейчас действительно им стать. Чтобы растопить весь лед, что занимает место в жизни Сонхуна и что покоится в его сердце. Растопить весь лёд между ними, чтобы старший заметил что-то ещё возле себя.       Ну, или кого-то.       Доходит уже немного позже: не показалось ли?       Он и не сразу замечает эту деталь: оно похоже на наушник, практически незаметный. Сону оборачивается через плечо и смотрит на Сонхуна, что идёт чуть поодаль, отставая на пару шагов. Обескураженный внезапной догадкой, Ким словно прирастает к месту, и старший сталкивается с его плечом.       Пазл начинает складываться воедино, от чего на душе стало совсем тяжело. Молчаливость, нежелание участвовать в разговорах и постоянное избегание людей. То, что скрываешь за холодной коркой льда и старательно пытаешься спрятать ещё куда подальше. За черными прядками немного отросших волос, что он никогда не убирал за уши.       — И давно ты носишь слуховой аппарат?       — Полтора года.       — А как?.. — Сону не успевает договорить. Сонхун впервые за долгое время улыбается.       — Ещё в старших классах началось, но постепенно начало ухудшаться. Ничего такого.       Ну вот опять: словно по голове чем-то тяжёлым. Нахмурив брови, он продолжает смотреть в упор. Сонхун продолжает улыбаться, но голову опускает и идёт дальше. Сону тут же хватает его за локоть, заставляя развернуться.       Издевается? Лёгкая одежда в декабре, все эти смешки и реакция просто не поддающаяся здравому смыслу. Что за глупая и странная попытка самого себя закопать? Растоптать, раскромсать, смешать с пылью? Сону не знал, какие слова ещё сюда подобрать — в голове уже писк от продолжительной цензуры.       — Насколько?       Сону давится словами, давится своими же эмоциями и комом в горле. Сил убеждать самого себя вести спокойнее уже не остаётся.       Все звуки снова сливаются в один фоновый шум, а уличные фонари гудят слишком сильно. Вся наивная легкость, попытка начать надеяться вновь, минутное счастье — всё рассыпается и со снежинками осыпается на землю.       Сонхун неоднозначно пожимает плечами и снова в свою холодную ладно берёт руку Сону, что вцепилась намертво в его рукав.       — Прости, — Сонхун поджимает губы и разворачивается в другую сторону, — я устал, пойдём.       Сплошной туман, и голова кружится. Он снова сдаётся и позволяет завершить этот диалог, увести себя вперёд. Под глазами начинает щипать, а сердце почему-то сбавляет темп и бьётся всё медленнее. Словно ещё немного и его склонит в сон, а потом утянет в очередной кошмар.       В квартире у Сонхнуа прохладно, но не от того, что перед уходом хозяин её забыл закрыть форточку или от того, что дома в целом-то было пусто. Нет, прохлада эта ощущалась как обратная сторона мягкой подушки, что не впитавшая в себя человеческое тепло, остужает лицо. Как спасение во время жаркого дня.       И пусть сейчас за окном зима и ветер вдруг начал завывает так, что слышно даже здесь, за закрытыми окнами на последнем этаже, Сону ощущает, что кожа его, подогреваемая чем-то из самой глубины, сгорает. Виноват то пеший подъем на двенадцатый этаж (и почему лифты так так часто ломаются?) и чрезмерно тёплый пуховик, что при каждом шаге всё больше и больше сковывал тело. А может сама сложившаяся ситуация. Он не знал, но времени на разбирательства не было.       У порога стояло несколько больших сумок. Многие вещи после приезда так и не были разобраны, хотя прошло уже чуть больше месяца. Зашумевший на кухне чайник зазывал идти.       На подоконнике маленькая ёлочка, на столе пара чашек, пустая конфетчица и стеклянный шар: потряси его и полетят серебренные блёстки. Пока Сонхун заваривал чай, Сону лёг на собственные руки, расположенные на краю стола. В мутном отражении стеклянного шара он рассматривает самого себя. Нелепое, кривое, искаженное — всё, что можно разглядеть. Зато не видно тех синяков под красными глазами, что остались с ночи словно неаккуратные поцелуи луны. У Сонхуна таких изъянов не было.       Ему не хочется говорить о своих чувствах лишь потому что не хочет слышать ответа на свою жалостливую исповедь «все будет хорошо». Проще молчать, проще похоронить это в себе, проще написать на бумагу и сжечь чем сказать кому-то. Никто помочь ему все равно не сможет, а дежурные слова лишь раскачивают сильнее, от чего хочется выть. Но ему буквально хочется залезть под кожу Сонхуна, самому всё увидеть, понять; самому прочувствовать всё то, что чувствовал он. — Я никому не говорил кроме мамы. Даже отец и тренер не знали. Это не должно было ничего решать. А теперь.. я уже не знаю. Видимо, на этом всё. Как стало хуже, я просто решил вернуться.       Помешивая чай, он усмехается и наконец-то смотрит в глаза. У Сону непроизвольно дёргаются уголки губ, но он тут же поджимает губы и понимающе кивает.        По итогу недуг сам решил всё за него. В начале пути, когда перед тобой открыты все двери, уже заранее нужно было смириться с неизбежным. Но если Сонхун не понимал как жить после достижения нужной высоты и сбывшийся мечты, Сону не знал, как эту мечту найти. Все те детские мечты стать фотографом и жить так, как хочется, уже давно канули в лету. Сейчас бы просто спокойно жить с крышей над головой, да не с пустым желудком.       Внутри раздается скрежет подобный тому, как белым мелом скребут по школьной доске, и раздражающий гул, напоминающий басы абсолютно отвратительной музыки, что пробивается сквозь стены разделяющих от соседей во втором часу ночи. Неприятно и деваться некуда. — Как ты с этим справляешься? — Молча.       А Сону кричал каждый раз, когда всё вокруг рушится. Тихо, в подушку, ведь соседи могут услышать, а ему этого совсем не хотелось. Он мечтал бы заорать во весь голос, чтобы земля под его ногами пошатнулась и желательно раскололась на двое, чтобы Сону мог бы провалиться до самой преисподни.       Ад к нам ближе чем рай. Одного недосягаемо, второе же под твоими ногами. Если бы жизнь на земле не была адом, то люди как минимум могли бы летать. Руки бы могли достать до облаков, а взору бы открылись звёзды такими, какие они есть на самом деле. А так, ползай и выживай. Неужто в настоящем аду хуже? Но, кажется, даже там тебя не заставляют досрочно выбирать смысл собственного существования, чтобы в дальнейшем иметь ресурсы на так называемую жизнь. Самая антигуманная вещь на свете — позволять людям так жить. Бога точно не существует.       — Сону, ты тогда.. не был виноват. Я просто..       — Всё хорошо, я понимаю.       Камень падет в воду и тонет. Больше его среди других не найти.       К прошлому дорисовываются новые картины, появляются потерянные частички пазла. И всё сводится к одному. Что в этом и была их схожесть: какими бы разными они не были, оба оказались одинаково одинокими. И одиночество это не из приятных, когда наконец-то остаёшься со своими мыслями наедине и можно спокойно вздохнуть.       Такое одиночество, когда до твоих мыслей вообще никому нет дела, хотя оставаться с ними уже невыносимо. В комнате полно людей, но ты в ней один? Скорее ощущается хуже, как во сне: открываешь рот, а крик застревает в горле и сжимает его в тисках. Никто твой голос не услышит, никто и не захочет. Такое одиночество разъедает изнутри.       — Останешься?       За окном шумят салюты, но у Сону в голове наконец-то тихо.       СОн мысленно подсчитывает, сколько же дыр осталось в нём самом, да сколько их может быть найдено в Сонхуне. Они их явно не залатают, но присутствие друг друга чудесным образом помогает этой странной эрозии не губить то, что еще живо, дышит и питает хоть какую-то надежду. В исцеление верить бессмысленно, но возле Сонхуна спокойно.       Откуда это чувство? Оно зарождается глубоко, в самой пучине океана, куда Сону сам боялся нырять с головой. Было страшно представить даже самому, что может быть там, в кромешной тьме, среди подводных монстров и зыбучих песков. Там глубокая впадина, а может даже водоворот. Погружаться туда значило лишь одно — не вернуться.       Уснуть не получалось, как ни старайся. Слишком это прозаично — лежать рядом с тем, кого любишь всё же неоправданно сильно, а ни сказать, ни коснуться не можешь, да даже не позволить себе думать «во всю силу». Даже признаться себе до конца не получалось, не хватало смелости.       И почему лёжа здесь, в чужой несправленной кровати, он думает о том, как одинок. Не жалостливо на сердце, скорее привычно. Как надо, как бывает всегда. И мыли по голове медленно расползаются, словно склизкие холодные змеи.       Опять остался один? Ну и что, с кем не бывает.       Слова не дороже разменных купюр, так стоит ли надеяться на них? Верить хочется, надеяться хочется, а только смысла водить вилами по воде никакого. Тишина зато всегда будет рядом, а разрушить ей тебя или нет — только твой выбор. В пустоте легче найти то что тебе нужно, стоит лишь только захотеть.       Но в тишине Сону слышит тихое хриплое дыхание, и сердце ритм свой подстраивает под него, от чего самому хочется задохнуться.       Сону наивно и совершенно по-глупому хочется верить в абсолютную любовь. Осознанно давать себе слепую надежду на то что несмотря ни на что можно просто любить и быть любимым в ответ. Ему не хотелось даже думать о том, что люди встречаются и строят отношения лишь благодаря простому влечению, симпатии, что шаг за шагом становится ступенью на пути к чему-то. Что люди выбирают для себя человека, просто чтобы он был.       Чтобы было кого обнять, чтобы было с кем проснуться по утрам, чтобы строить семью и планы на будущее. Без клокочущего нечто внутри, что похоже на оголённые провода, без встревоженных бабочек в животе, что доведут тебя либо до эйфории, либо до головокружения и тошноты, или может и до того и до другого. «В здоровых отношениях человек должен чувствовать спокойствие, а не бабочек в животе. Тревожный знак». Сону на это было абсолютно все равно.       Он даже думать не хотел о возможности кого-то себе искать, ходить на свидания, знакомиться раз за разом, подпускать к себе кого-то, а потом пожимая плечами, мол «не по пути, прости» идти дальше. Слишком просто для такого сложного чувства, как любовь.       Сону наивно хотел чтобы оно просто было. Чтобы возгоралось как огонь, чтобы пожаром захватывало всё, что стоит на пути. И чтобы потом хлынул сильный-сильный ливень, затушив языки пламени, дым которых рассеется под серым небом. И то будет не концом, а абсолютным началом. Любовь будет воздухом, смешанным с запахом гари или, наоборот, сладких полевых цветов, что покачиваются где-нибудь на окраине города от проезжающих мимо машин по шоссе.       Любовь въестся в корни, проползет до самой глубины, прорастет тонким стеблем обратно, что вытянется, устремив свои нежные лепестки повыше к солнцу. Любовь станет водой, приятной журчащей, или волной, что способна разрушить целые города. Пусть круговорот ее будет вечным и каким бы он не был, Сону готов на всё .       Только мечты всегда разбиваются в дребезги. Даже если от них и остаётся что-то, то малая часть. Не так просто прийти к состоянию «что бы было», не так просто позволить себе открыть сердце для подобных чувств.       Но лёжа рядом со спящим Сонхуном и прижав дрожащую ладошку к сердцу, понимает: оно подступает. Вот-вот и обрушится лавиной, захлестнёт тяжёлой синей волной и утащит на дно, оставит лишь пепел а потом развеет далеко далеко. Второй такой же дрожащей рукой он осторожно, насколько возможно, убирает черную отросшую прядь волос с лица напротив. Хотелось плакать от того, насколько он красивый. Сонхун лежит перед ним абсолютно естественный, беззащитный, абсолютно такой как есть. Он ровно дышит но меж бровей периодически появляется маленькая морщинка, что Сону хочет разгладить, но успевает одёрнуть себя.       Каждую родинку хочется поцеловать. Согреть их губами, словно тем может быть холодно. Сонхуна всего хочется согреть, будто тот уже и изнутри и снаружи покрылся льдом. И пускай его плечи широкие, а мышцы крепче в сравнении с мягкотелым Сону, хотелось заключить его в объятия, прижать к себе и не отпускать больше никогда.       Жаль, что когда чёрные глаза полусонно откроются, то всему конец. И порывистой смелости и несдержанным чувствам. Сону спрячет их снова и не посмеет никогда показать.       Осколки разбитого сердца вряд ли соединяться когда то вновь. Но, даже если очень постараться, даже если собрать всё до крохотного кусочка и неведомым образом скрепить их друг с другом, шрамы останутся на веки. На руках, что их собирали, на легких, что разодраны сколами до изнеможения и невозможности вдохнуть полной грудью, на желудке, рёбрах, печени... на том, что называют душой.       Её, открытую и слепую, перемешали в мясорубке с остатками стекла, и самые маленькие крошки того, что разбилось, навсегда останутся в ней, как не пытайся выскребать. Даже если привыкнешь к ним, примешь как данность и забудешь, никогда не будет вероятность ровна нулю, что однажды они дадут о себе знать. И всё внутри резанет вновь.