Покровительство

Орсон давится собственным стоном, пока телу под фирменной рубашкой становится всё теснее и та начинает липнуть к взмокшей коже. Мужчину ведёт от горячего дыхания в собственную шею, от впивающихся в мягкую кожу зубов, пока правая сторона кителя окончательно съезжает по предплечью. Живот машинально втягивается от прикосновения к коже перчаток, скользящих дальше к талии, тем самым ещё шире раскрывая рубашку, пуговицы на которой остались лишь чудом целы. Директору не дали снять китель. Не дали спокойно расстегнуть рубашку. Позволили лишь повесить плащ на ветвистую вешалку, стоявшую при входе в личные покои, после чего мгновенно впечатали в стену, выбивая из лёгких воздух от неожиданности. Горячий язык прошёлся по кадыку, кожу на котором спустя мгновение прикусили, вынуждая промычать и сдавленно сглотнуть. Ритм менялся так же резко, как в бой врывались повстанцы, противостоящие великой Империи. Медленный в совокупности с мягким, затем грубый, с болезненными нотками и так далее по кругу, вынуждая ноги подкашиваться, а дыхание бесповоротно сбиваться. Наконец чужие губы накрыли его собственные, жадно вжимая Орсона в стену напором. Талию же грубо сжимали одной рукой, пока вторая без всякого стыда мяла столько привлекательную ягодицу, заставляя Кренника сдавленно охать в поцелуе. И вот рука с талии неожиданно хватает его за волосы, тянет назад и вновь открывает острым зубам беззащитную шею, которую стремительно принимаются истязать. Рубашку отводят в сторону, от чего та сползает вслед за кителем и оголяет острое плечо, что сразу же сначала целуют, а после и кусают. — Кому вы принадлежите? — Горячее дыхание обдает кромку уха, вызывая табун мурашек по спине директора. — Вам. — Шепчет в ответ Орсон. — Громче. — Приказ доходит прямиком до самых глубоких уголков сознания, раздаваясь там эхом. — Вам. — Громкий голос, с нотками солдатского устава, расходится словно ураган в разные стороны, сотрясая собой воздух в помещении. Кренник на мгновение ощущает себя на плацу, где выстроенные в ряд офицеры в один голос вещали заевшее «Слава Империи! Слава Императору!». Из этих мыслей его вывел новый укус, оказавшийся прямо на так лестно выпирающей ключице. Картина выйдет чудесной, особенно когда все эти следы проявят себя в полной мере и добавят вес словам: «Вы моя собственность», что Кренник слышал весьма часто. Меж его ног снова вклинивается чужая нога, на которую он волей-неволей чуть опирается. Собственные ноги уже не держат его, от чего Кренник лихорадочно пытается уцепиться за плечи напротив, ища там опору и некое спасение. Наконец над ним решили сжалиться, чуть отходя в сторону и ведя директора, словно под гипнозом и на негнущихся ногах, к весьма широкой кровати. Хватает нескольких секунд, чтобы лопатки коснулись в меру жёсткого матраса, а чужой вес сверху пригвоздил беспомощного, в силу обстоятельств, Орсона. Разум под властными руками туманится как в первый раз, пока те плавно снимают с Кренника китель, а следом за ним и рубашку, предоставляя всего директора хозяину покоев. — Снимайте штаны и сапоги. — Голос сорвался на шёпот, снова заставляющий поджимать пальцы на ногах и чувствовать новые приливы удовольствия. Каждый раз Орсон терял нить повествования, когда дело доходило до самого горячего в их встречах. Казалось, он только что тянулся к штанам, но стоило моргнуть, и его уже ласково тянут к себе, заставляя оказаться сверху и мягко сесть чуть дальше паха, ощущая оголённой кожей чужое возбуждение. В такие моменты, как бы его сознание не плыло, он послушно льнул к рукам и, приподнимая бёдра, насаживался. Замирая лишь на первых порах, Кренник быстро привыкал, окончательно принимая в себя всё и подключая тело к работе. Позу, какую чаще всего выбирал для начала Таркин, Орсон ненавидел всем сердцем. Даже будучи сверху и смотря на Гранд-моффа с соответствующей высоты, он всё равно не чувствовал себя выше. А вот трудиться приходилось в разы больше. Первые три-четыре движения Орсон делал в одиночку, пытаясь настроить ритм, однако его каждый раз прерывали в самый неудачный момент, вынуждая теперь уже самого Кренника успевать за чужим темпом. Таркин терпеть не мог болтовню, но когда Орсон скулил от слишком медленных толчков или срывал связки от невероятно грубого и быстрого темпа, Мофф готов был слушать его голос вечно. Но в один момент всё прервалось, стоило рукам губернатора остановить юнца, от чего тот протестующие простонал, но сделать ничего не посмел. — Лицо вниз, бёдра вверх. — Скомандовал Таркин, пока дыхание его, явно сбитое, придавало тону ещё больше шарма. Директору не оставалось ничего, кроме как повиноваться и в считанные минуты принять позицию, что соответствовала приказу. Щека коснулась мягкой простыни, пока чужие руки грубовато вздёрнули бёдра ещё выше, чем поднял их сам Кренник. — Колени шире. На мгновение Орсон возжелал съязвить: «Да куда уж шире! Я ведь просто упаду!», но всё же промолчал, разводя колени ещё немного шире и молясь лишь бы те не разъехались по натянутой простыне. Такая поза, как прекрасно знал директор, предвещала самый жестокий и в то же время приятный отрывок их совместного времяпровождения. Рука губернатора по-обыденному хватается за чужую шею, вздёргивает к себе и прижимает так близко, как только можно. Орсон на это сдавленно вздыхает, а после и мычит сквозь сжатые губы, когда его вновь кусают в район правого плеча, создавая симметрию. О да, Таркин обожал симметрию и придерживался ее если не всегда, то по большей части. И вот его вжимают лицом в постель, пока в податливое нутро снова входит член. В такой позе он входил уж слишком правильно, от чего и стонал Орсон куда громче обычного. Темп задаётся не просто быстрый, а в какой-то мере дикий. Таркин не только хищник в политике или на войне, он хищник и в постели. Он рычит Орсону в загривок, царапает его бёдра и в какие-то моменты не упускает возможности укусить. Укусить так, что след останется не только надолго, но и напоминать о себе будет при любом касании. Директор под ним окончательно плавится в такие моменты, уже не соображая и просто отдаваясь. Отдаваясь как шлюха, как сука. Именно эти слова крутились чаще всего на языке у Таркина, но тот каждый раз молчал, предпочитая действия разговорам. От темпа закипает кровь, кружится голова и появляется желание хоть куда-то деть руки. Первая мысль была куда-то их положить, и Кренник, в попытке хоть за что-то ухватиться, водрузил одну из рук прямиком на изголовье кровати, слабо сжимая то. Поверх, спустя жалких несколько секунд, легла и рука Гранд-моффа, накрывая собой чужую кисть и прижимая ту ещё сильней. Со стороны это выглядело как самый настоящий жест любви, но на деле же являлось лишь тягой к ещё большему физическому контакту, который был необходим обоим. Да, Таркин никогда не прикасался к другим людям без повода, чаще всего демонстративно держа руки за спиной. Но в постели... В постели он доминировал не только через действия, но и через прикосновения. Одна только суть того, что его рука была сверху, возбуждала ещё сильней. Взмокшие пряди липнут ко лбу, кожа становится более скользкой, а стоны всё не стихают, пока в один момент не сменяются шипением от боли, когда Орсона хватают за волосы и тянут на себя. Он сам догадывается повернуть голову в сторону, и губы тут же попадают в плен других, властных и жадных. Его вновь целуют, держа за шею и не теряя возможности иногда передавать ту. Последние несколько толчков получаются особо рваными, пока Гранд-мофф наконец не содрогается в оглушительном удовольствии, что закладывает уши и заставляет тело в миг расслабиться. Губернаторская рука скользит вниз по телу и наконец обхватывает стоящий колом член директора, на что с уст того срывается тихий вздох. — Ты был хорошим мальчиком сегодня. — Мягко шепчет Таркин, делая первое движение по стволу вниз и сразу же пережимая тот у основания. — Ты в последние дни просто умница. Похвала всегда была слабым местом директора. А похвала из уст губернатора и вовсе сравнима с афродизиаком, от которого он готов был кончать непомерное количество раз. Этот шёпот, сама похвала и заслуженная награда в крупицах собственной разрядки от рук самого Гранд-моффа. Комбинация удовольствия Орсона Кренника, о которой знал лишь один человек. — Такой послушный, покладистый, радующий меня хорошими новостями. — Мягко продолжал Мофф, оставляя поцелуй прямиком за ухом директора. Награда превращалась в медленную пытку, а движения рук сводили с ума, обрывая рвущийся оргазм в самый последний момент, словно Таркин чувствовал самый «подходящий» момент. — Думаю, ты заслужил. Давай. Хватило одного медленного, спокойного движения, чтобы тело в руках губернатора содрогнулось и обмякло в приятной истоме, а его пальцы ощутили на себе влажные капли семени. Эту же руку поднесли прямиком к губам Орсона, словно предлагая испробовать вино из золотого кубка. Тот, лениво высунув язык, принялся неспешно вылизывать чужие пальцы, от чего с уст Моффа вновь сорвался вздох. Восхищения или насмешки - не важно. Плевать насколько это низко, главное, что он выполнил свой долг.