break your little heart

Ранней ночью одинокий Со Чанбин выходит на горячие источники, чтобы расслабиться. К счастью для него, вокруг — ни души, даже в раздевалках и душевых, где он тщательно намывал свое тело. Прохладный воздух и заснеженная природа создают прекрасный контраст температуре горячих источников, в которые он погружается. Ему нравится уединенность, благодаря деревянным стенам этого места: они не закрывают ночное небо, а с одной стороны заменены на невысокие ограждения, напоминающие перила. Современные фонари мягко освещают пространство теплым светом. Горячая вода расслабляет его мышцы, забитые после утренних лыж натощак, игры с котом в лобби и изматывающего горного похода после обеда, который свалил с ног даже Хёнджина (и героическому Чанбину пришлось тащить его на спине, несмотря на разницу в росте). После сытного ужина с традиционными корейскими блюдами компания из восьмерых азартно провела время в игровой зоне отеля, прежде чем разойтись по своим делам. Активный день подошел к концу, и теперь можно, наконец, расслабиться. События сегодняшнего дня всё ещё не выходят у него из головы. Первое происшествие, впрочем, не было чем-то из ряда вон. И всё же заставило Чанбина изрядно поломать голову, когда в ситуацию втянули его самого. Минхо попросил остаться с ним в лобби именно его, а не Джисона. Минхо. Предпочёл кого-то. Джисону. И это не шутка? Чанбин даже почувствовал себя виноватым, особенно глядя на Джисона, который напоминал белочку, выгнанную из родного дупла. Проще говоря, он выглядел обиженным. Или, осмелится ли Чанбин так подумать… как будто с разбитым сердцем. При этом Минхо не вел себя ни драматично, ни грубо. Не совсем. Разве что слегка по-детски обидчиво, да и все. В конце концов, это все еще тот Джисон, который сказал все те слова две недели назад. Все тот же Джисон, который назвал Минхо навязчивым и попросил личного пространства. Джисон, который обидел Минхо. (А вот Чанбин не обижал, и, вероятно, поэтому Минхо попросил остаться именно его. Но разве это не по-детски, так сильно зацикливаться над этой мыслью?) Минхо все решил еще две недели назад и дал Джисону то, о чем тот так просил, — пространство. Даже несмотря на то, что у старшего иногда возникают проблемы с исполнением — как показывает второе событие за день. Хенджин с Джисоном снова поссорились на ту же тему, что и две недели назад, только в этот раз их жаркая перепалка сошла на нет довольно быстро. После всей этой ссоры Минхо подошел к Чанбину, и им даже удалось посмеяться над ситуацией, насколько это вообще возможно. А потом, когда подтянулись и остальные, атмосфера вновь вернулась к привычному хаосу. Они все, разумеется, заметили, что Джисон начал плакать, оставшись с Чаном и Чанбином. Конечно, Минхо тоже заметил. Свисток тогда призвал их всех двигаться дальше. А потом Минхо оттянул Чанбина в сторону с тем вздохом, который говорит о том, что старший больше не сможет сдерживать свое собственное обещание. Он попросил объятий, и Со мог только кивнуть, будучи сбитым с толку. Их объятия длились дольше обычного и были крепче прежнего. — Спасибо, — сказал ему тогда Минхо мягким и мелодичным голосом и улыбкой на губах. А потом старший сообщил ему с игривой улыбкой, что ему стоит пойти позаботиться о Джисоне, тогда как Чанбину лучше заняться Хенджином. И они, в принципе, так и поступили, отлично справившись со своей главной задачей — развеселить своих младшеньких. А потом Чанбин вместе с остальными замечают, что Минхо и Джисон вновь в том своем собственном мире и даже держатся за руки всю дорогу назад, пока старший не столкнулся взглядом с Чанбина и не отпустил Хана, опустив очередную шутку. И дело тут, наверное, даже не в Со — такое поведение вполне свойственно для Минхо. В любом случае напряжение между друзьями, кажется, сошло на нет, и все вернулось на круги своя. И это отлично. Чанбин качает головой, отгоняя глупые мысли, и проводит влажной ладонью по волосам и лицу. Это место для того, чтобы отдыхать, так что он будет отдыхать. Здесь, высоко в горах, звёзды уже осыпали собой ночное небо и прекрасно видны. Он откидывает голову на сложенное полотенце у края источника и наблюдает за ними. Здесь так красиво. Тихо и уединенно, будто место, спрятанное от всего мира. — О, я не знал, что ты здесь. В такие моменты Чанбину кажется, что он понимает, почему все в танцевальной студии зовут Минхо прозвищем «Ли Ноу»: за те несколько раз, что Чанбин бывал там, никто так и не объяснил ему происхождение этого имени и почему Феликс любит называть Минхо «главным сердцеедом» их компании. Сердцеед в том самом понимании: человек, который заставляет сердца трепетать. И Ли Ноу, потому что он отлично знает, как это делать (и много других вещей). Или, возможно, потому что он не знает, отчего ситуация становится еще привлекательнее. Чанбин до сих пор не уверен, насколько хорошо Минхо знает о своем влиянии на других людей. На Чанбина. И вот он здесь. Ли Минхо с темно-коричневыми волосами, темно-карими цепкими и внимательным глазами, по привычке моргающими больше, чем это нужно, потому что они у него довольно чувствительные, и той самой улыбкой, которая кажется больше игривой, чем мягкой. На нем черное полотенце с названием курорта на груди и белое полотенце, такое же, что и у Чанбина под головой, свисающее с шеи. Ли Минхо заставляет его сердце трепетать. Вот такой у Чанбина секрет. И только когда Минхо замирает у края горячего источника, Со наконец ему отвечает: — Ну, я тоже не знал, что встречу тебя здесь. — Туше, — отвечает старший, склоняясь, чтобы сложить полотенце и положить его на пол по другую сторону источника, прямо напротив него. Он поднимается, чтобы стянуть с себя полотенце, обвязанное вокруг тела, и… Потом Чанбин прекращает на него смотреть. Неожиданно до него доходит, какой же чертовски маленький этот источник. Неужели он для тех же парочек, что и их номер для молодоженов? Сколько этих источников на курорте и каких они размеров? Насколько высоки шансы выбрать один и тот же маленький горячий источник? Эта штука с размером маленькое круглое джакузи. Его уши, впрочем, как и щеки красные, но он вполне может все списать на холодный воздух или горячую воду. Это не так важно. Закрыв глаза, он кладет голову обратно на полотенце. Нужно расслабиться. Вода накатывает, немного брызгая на него, пока Минхо мягко стонет — и это единственное, как Чанбин понимает, что старший присоединился к нему. Удивительно, но Минхо молчит, если не считать парочки тихих довольных вздохов. Комфортная тишина. Они же друзья. А потом… — Ты тут давно? Чанбин не открывает глаз и безэмоционально произносит: — Думаю, на пару минут дольше тебя. — О? — удивленно произносит Минхо, произнося последующие слова довольно обидчивым голосом: — Мы же могли пойти сюда вместе. Почему ты мне не сказал? Звезды, которые всего пару минут назад казались прекрасными, теперь будто издеваются над ним, когда он открывает глаза. Господи, Чанбин даже не может на него смотреть. Он лишь пожимает плечами, надеясь, что его улыбка кажется искренней: — Разве ты не говорил, что хочешь пойти поиграть в карты с Джисон-и и Енбок-и? Они были так воодушевлены, что я бы не смог украсть тебя у них. — Ты такой милый, двэкки, — игриво воркует Минхо над ним, слегка двигаясь и посылая на него новый поток волн. — Но потом, когда ты ушел, эти двое притащили и всех остальных, а потом наш милый невинный Феликс и вовсе предложил поиграть на раздевание. Ты вообще можешь в это поверить? — теперь старший звучит возмущенно. — Эй, Феликс не невинный, — смеется Чанбин, искренне находя ситуацию забавной, и взмахивает ладонью, зная, что старший поймет. — Он же постоянно называет тело Чан-хена сексуальным. — Ах, в этом он прав, но… Такие игры довольно раздражающие, — и сейчас именно Минхо выглядит самой невинностью с этими широко раскрытыми в неверии глазами и надутыми губами. Он никогда не ведет себя так специально, и это делает его еще милее. Если старший хочет казаться милым, то он обычно приподнимает брови, улыбается глазами и лепечет по-детски, специально говоря о себе в третьем лице. А такой Минхо демонстрирует его искреннюю привлекательность. И именно он не знает, что заставляет трепетать чужие сердца. И теперь, когда Чанбин на него посмотрел, он уже не может отвести взгляда. Они смотрят друг на друга какое-то время, пока Минхо не отводит взгляд, с тихим вздохом устремляя тот на пейзаж, открывающийся с их места. Чанбин знает, почему Минхо так не любит подобные игры: для старшего довольно проблематично обнажать много кожи. У Минхо репутация, среди всего прочего, сексуального парня, и никто не может этого отрицать, даже если самое большое, что он сделал, это снял кожаную куртку во время сексуального танца и свел всех с ума. Старший никогда не снимал с себя футболку или обнажал много кожи, чтобы доказать, насколько он соблазнительный — не то, чтобы кто-то был против этого. — Чего ты пялишься? — ворчит Минхо, надув губы, и за этим движением таится скорее неуверенность, чем раздражение. Его правая рука поднимается, чтобы лечь на левое плечо, так, что торс оказывается прикрытым. Вернее, не совсем торс, а шрам, горизонтально пересекающий область прямо под грудью. Для близких друзей это не особо секрет. В конце концов, когда живёшь в одной комнате, волей-неволей увидишь соседа голым чаще, чем хотелось бы. Как-то раз, в момент, когда они оба делились друг с другом своими слабостями, Минхо признался ему, что он до сих пор не уверен в своем теле и шраме, хоть и знает, что в нем нет ничего плохого и он не появился по какой-то плохой причине. Он просто существует. И тогда Чанбин набрался смелости сказать, что шрам красивый, потому что он часть Минхо. Даже несмотря на то, что старший тогда воспринял все как шутку, Со не потратил свою уверенность просто так: в конце концов он заставил Минхо смеяться. И сегодня он снова ощущает ту самую смелость, в разы сильнее обычного. Он хихикает, когда произносит: — Ты красивый. И, как и в тот день, Минхо выглядит немного удивленным, прежде чем искренне рассмеяться. Его смех громкий и немного странный, но Чанбин не позволит себе попросить старшего быть тише, пока тот сияет. Он лишь смеется следом, совсем немного смущенно. Когда Минхо наконец успокаивается, на его губах цветет все та же улыбка: — Свинка, чего это ты так мил со мной сегодня? — в словах звучит насмешливый подтекст, и прозвище, конечно, исковеркано, но Чанбин не собирается поддаваться на провокацию. — Ты знаешь, что ты красив, — он говорит так, будто это их обычная перепалка, а не щекотливая тема, в которой от него ждут серьёзности. Потому что парень знает: именно так Минхо любит больше всего. Приподняв бровь и с хитрой усмешкой добавляет: — Ты же знаешь, что именно поэтому Ликс и Джисон так рвались с тобой поиграть. Улыбка Минхо превращается в ухмылку, которая на первый взгляд кажется самоуверенной, но если приглядеться, то можно прочесть что-то вроде недоверия. Он снова переводит взгляд на пейзаж, опираясь локтями на край за спиной и демонстрируя свой профиль. — Не может быть, чтобы все эти юнцы так жаждали заполучить кусочек меня. И что же мне теперь с этим делать? — его голос сочится сарказмом. Чанбин фыркает: — Эй, принцесса Фиона, они же почти наши ровесники. Не смотри свысока на однокурсников, называя их «юнцами», — парирует Чанбин. Минхо вновь встречается с ним взглядами и игриво показывает язык, прежде чем сказать: — Я буду делать то, что хочу, Шрек. Не защищай их, они же тебя первым под колеса кинут. Чанбин по-прежнему ухмыляется, но кивает: — Ты прав. Лучше я останусь в нашей «линии хёнов». На тебя и Чан-хёна могу положиться, да? Чанбин надеется, что Минхо вновь пошутит над ним, как делает обычно, ведь это их способ развлечься. Но тот лишь мягко улыбается и подмигивает: — Я тебя не подведу. Чанбин не может не уловить искренности в мягкости голоса. И его сердце вновь начинает трепетать. Ошеломлённый, Чанбин лишь фыркает и пытается сдержать улыбку, но та так и норовит перерасти в глупую усмешку. Он делает усилие, но ему становится слишком стыдно выдерживать прямой взгляд Минхо, который с интересом наклоняет голову, наблюдая за его реакцией. Глаза Чанбина блуждают где-то в пространстве, не задерживаясь ни на чём конкретно, ведь краем зрения его внимание всё равно приковано к другу. Тишина снова окутывает их, и она не просто комфортная, она по-особенному тёплая, и дело не только в горячем источнике, в котором они находятся. На их лицах застыли лёгкие улыбки, но оба снова погрузились в безмолвное расслабление, не пытаясь заполнить паузу разговором. Чанбин совсем немного вспоминает тот день, когда он впервые понял, что влюблен в Ли Минхо. Он называет это влюбленностью, потому что признать, что он уже четыре месяца по уши влюблён в одного из своих лучших друзей, кажется ему слишком сложным. В конце концов, это просто невезение. Правда, тогда они не сидели обнажённые в горячем источнике. В тот раз на них были дешёвые рыцарские костюмы, а сами они лежали на пустом поле, взявшись за руки. Но это уже другая история. — Чего ты улыбаешься как идиот, двэкки? Думаешь о своей будущей еде? — Минхо вытягивает его из мыслей с издевающейся ухмылкой и вскинутой бровью. Чанбин смеется и качает головой. — Ага, я сейчас голоден. Если не будешь осторожен со словами, двэкки съест тебя. Минхо изображает страх и шок, словно театральная дама в беде: — Нет-нет, Чанбин, нет! Я сначала сражусь с тобой, а потом съем! Он брызгает на него водой и смеётся, выходя из образа. — Тогда ты тоже станешь двэкии, — отвечает игриво Чанбин, брызгая водой в ответ. Водная перестрелка быстро выходит из-под контроля: их громкий смех разносится вокруг, каменный пол вокруг источника промок в радиусе как минимум двух метров, а их волосы превратились в мокрый беспорядок. Минхо несколько раз визжит, крича что-то о вреде каннибализма, а Чанбин едва сдерживает смех, продолжая это странное ролевое действо. Что ни говори, но Минхо, этот странный, чудесный человек, умеет вытаскивать из людей их самую безумную сторону. — Подожди-ка! — кричит Минхо, прикрывая ладонями лицо, и продолжает чуть тише, когда Чанбин прекращает стрелять в него в водой: — Думаю, мне что-то попало в глаз. — О, извини. Давай посмотрю, — вмиг заволновавшись и позабыв о водной войне, Чанбин двигается ближе, готовый осмотреть чужое лицо и помочь. Вероятно, это обычная ресница. Их дыхание всё ещё немного сбито после водной битвы, и Чанбин сглатывает, пытаясь успокоить свое сердце. Он берет руки Минхо, мягко опускает их и всматривается в его глаза, пытаясь найти хоть что-то. Но видит лишь ухмылку. — Шутка. Чанбин едва успевает осознать происходящее, как Минхо обвивает его руками и с лёгким всплеском погружает под воду. Со выныривает, отчаянно откашливаясь, не только из-за этой попытки утопления, но и из-за их внезапной близости: обнажённая кожа касается кожи, оставляя мурашки там, где проходят капли. Конечно, после мгновения шока, он отвечает тем же. И вот они снова дерутся, как обычно делают дома, вот только теперь в горячем источнике, без единой ткани на теле. Совершенно голые, они то и дело соприкасаются телами: каждый такой контакт будто прожигает кожу, и Чанбину кажется, что этот жар вот-вот расплавит ему мозг. Очень жарко, но слишком весело, чтобы все прекратить. Их физическая сила примерно равна, но распределена по-разному: у Минхо мощнее корпус и ноги, тогда как Чанбин сильнее в верхней части тела и руках. Каждая их шуточная борьба заканчивается с разным победителем, это и делает их драки такими захватывающими. В какой-то момент Чанбин прижимает Минхо к краю источника, охватив его запястья своими руками. Они смеются, упираясь друг в друга, но их силы уже на исходе — смех становится прерывистым, а движения более вялыми. Чанбин замечает, как взгляд Минхо на мгновение скользит к его губам, и сам непроизвольно опускает глаза к губам друга, прежде чем их взгляды снова встречаются. Смех постепенно затихает, остаются лишь улыбки и учащённое дыхание. Минхо расслабляется, перестаёт сопротивляться и просто позволяет Чанбину продолжать держать его запястья, особенно когда замечает, что тот тоже прекратил борьбу. Внезапно он осознаёт, насколько они близки. Под водой их ноги лишь слегка соприкасаются, осторожно расположившись между ног друг друга. В этом нет ничего откровенно сексуального, такая поза для них не редкость. Но сейчас, без привычного слоя одежды между ними, в этом есть странная интимность. Горячая вода лишь усиливает ощущение. Чанбин ловит себя на мысли: а заметил ли это Минхо? Чувствует ли он то же самое? Он поднимает взгляд и обнаруживает, что Минхо уже смотрит ему в глаза, будто ждал этого момента. Старший вскидывает бровь. Ах, так они все еще играют? Тепло от игр в горячей воде сменяется тем жаром, что всегда разливается в груди Чанбина, когда дело касается Минхо. Хотя он солгал бы, сказав, что этот жар не заставляет кровь приливать и к другим местам. — Ну ты и мастер веселья в горячем источнике, — тихо подкалывает Минхо, почти шёпотом. Хватка Чанбина ослабла настолько, что Минхо слегка высвобождает запястья, лишь чтобы их пальцы медленно переплелись. Он даже слегка удивлён, что младший едва взглянул на их соединённые руки, но всё равно отвечает ему игривой ухмылкой, слегка покачивая их сцепленными ладонями из стороны в сторону и время от времени сжимая. Это восхитительно. Как и всё, что делает Минхо. Ведь даже сейчас он заставляет Чанбина улыбаться. Жар между ними сводит Со с ума. Он чувствует себя настолько переполненным эмоциями, что едва может дышать, и гадает, насколько же потерянным он сейчас выглядит в глазах Минхо. Минхо прекрасен всегда, но сейчас особенно: прижатый Чанбином к краю горячего источника, влажный, раскрасневшийся, с растрёпанными волосами, которые он откинул ото лба и несколькими прядями, выбивающимися из общей кучи. Этот озорной человек с внимательным острым взглядом и розовыми губами. Под ночным небом, сквозь пар от воды, его фарфоровая кожа, освещённая лишь звёздами и редкими фонарями вокруг, выглядит… Прекрасной. Всё в Минхо прекрасно: от глаз, носа, губ до чётких ключиц и каждой линии его тела. (Всё было бы куда проще, будь Чанбин влюблён лишь в тело Минхо.) Но в отличие от него, старший выглядит уверенным. — Что, язык проглотил? — хихикает Минхо с морщинками в уголках губ и приподнятой бровью. Он выглядит настолько веселым, что Чанбину хочется сделать что-то еще, лишь бы продлить этот смех. И язык ведь он проглотил из-за наглого кота, которого можно назвать Минхо — ему стоит использовать похожую метафору в одной из песен. Чанбин приоткрывает рот, чтобы наконец что-то сказать, но когда Минхо опускает взгляд к его губам в ожидании слов, губы сами собой смыкаются, а на лице расцветает смущённая улыбка. Старший, озадаченный молчанием, поднимает глаза. Его губы слегка надуты, и как бы Чанбин ни пытался отвести взгляд, он всё равно задерживается на них на долю секунды, прежде чем с усилием заставляет себя поднять глаза. Его сердце бешено стучит. Что будет, если они поцелуются? Конечно, им не стоит этого делать. Так что ничего. Ничего не будет, потому что они не поцелуются. Они друзья. (И Джисон — тоже их друг. Вот только Чанбин знает слишком много. И уже слишком поздно что-то менять.). Они лучшие друзья. С едва слышным вздохом Чанбин отводит взгляд. Медленно и осторожно высвобождает свои руки из рук Минхо. К счастью, на том нет и тени обиды, только всё та же мягкая улыбка, пока он продолжает наблюдать за младшим. Кажется, будто Минхо читает его невысказанные мысли… но кто знает, что на самом деле творится в его голове? Он ведь любит подшучивать. В этой уютной близости Чанбин позволяет себе маленькую слабость — не отдаляться после всего. С уверенной усмешкой он нежно прикладывает ладонь к щеке Минхо: — Давай вернёмся в номер, пока мы не превратились в изюм. И игриво похлопывает его по щеке пару раз. Напряжение почти рассеивается. Минхо закидывает голову со смехом и соглашается. Позже, когда они оказываются в двуспальной кровати, лёжа плечом к плечу, Минхо неожиданно прижимается к Чанбину, тот самый редкий момент, когда он сам открыто проявляет физическую ласку, хотя и крайне осторожно. В ответ Чанбин решает, что может позволить себе чуть больше: собрав всё мужество, он поворачивается на бок лицом к Минхо, заставая того врасплох. Старший широко распахивает глаза, словно сова. Чанбин аккуратно кладёт одну руку на талию Минхо, притягивает его ближе, а другую ладонь прикладывает к его щеке. Как и ранее, он нежно проводит большим пальцем по мягкой коже. Вот только в отличие от горячего источника, теперь Минхо заливается румянцем и выглядит смущённым. Роли поменялись: теперь застенчив он, а Чанбин полон уверенности. Им уже не списать это на жару источника или холодный воздух, ведь они в уютном гостиничном номере, под одеялом. Чанбин позволяет себе наклониться вперёд. Он замирает на мгновение, наблюдая, как Минхо вздрагивает и зажмуривается при его приближении. Это так мило, что Чанбин отчаянно хочет поцеловать его. И он продолжает движение, закрывая глаза. Его губы касаются лба Минхо, настолько легко, осторожно и быстро, что кажется, будто этого и не было. Лишь лёгкое покалывание на губах напоминает о мимолётном прикосновении. Когда он отстраняется, чтобы увидеть реакцию Минхо, тот смотрит на него широко раскрытыми глазами, в его взгляде читается немой вопрос, прежде чем он стыдливо отводит взгляд. Чанбин знает только одно: ему бы хотелось поцеловать его в губы. Но он не должен. Поэтому не делает этого. Вместо этого Со мягко хихикает, забавляясь чужой реакции. Фыркнув, Минхо пытается скрыть собственную гримасу и красные уши в изгибе чужой шеи. Чанбин хмыкает, прижимая того ближе к себе. — Сладких снов, Минхо-хен. На мгновение в комнате воцаряется тишина, в которой отчетливо слышно, как громко стучит его сердце. Ему даже становится интересно, слышит ли Минхо, все так же спрятавший лицо в изгибе шеи. Что если да? Наконец Минхо обвивает его тело. Чанбин чувствует, как их тела едва ощутимо трясутся с хихиканьем старшего, одаривая нежную кожу шеи теплым воздухом. — Сладких снов, Чанбин.