Throne of Ash and Blood

Ибо нет глубины боли, коей не ведает раненая душа; нет предела страданию, что впивается в сердце, как шип розы в плоть. Но душа, хотя и истерзана, не умирает вовсе, а лишь медлит в забвении, как лунный свет, сокрытый густыми тучами. И каждый шаг по тропе скорби — испытание, каждое мгновение боли — зерно, что взрастит силу и покорность.

Покуда юный омега шагал, ведомый чужими руками и чужой волей, горечь потерь жгла его нутро, подобно ядовитому пламени. Едва ли тело его, истощённое до предела, способно было держаться на ногах, но упрямое сердце, трепещущее в груди, не позволяло пасть вовсе. Душа его, подобно хрупкому листу, едва держалась на ветру скорби; вся жизнь, светлая и добрая, что была прежде, казалась призраком, исчезнувшим в мгновение ока. Ибо нет злее удара, нежели тот, что обрушивает меч на родных; и нет зла горше, нежели жизнь, коей лишено надежды. Величественные залы дворца, исполненные изысканной красоты, что должны были вызывать трепет и восторг, лишь усиливали мрак внутри его сердца. Высокие арки, украшенные узорами тончайшей резьбы, и стены, блистающие благородным золотом, тяготили своей роскошью, будто свидетельствовали о том, что мир его был разрушен, а теперь он — лишь часть этой холодной, чуждой сказки. Джарие, спешившие навстречу омегам, бросали на пленников взгляды презрительные, словно видели в них лишь чужаков, недостойных славы их земель. Но вот их взоры задерживались на юном Тэхене, чья печальная красота, пусть и омрачённая грязью и болью, была подобна блеску звезды, теряющейся в мгле. Они шептались, указывая на него, но омега, измученный, не замечал этих взглядов — его глаза были опущены к полу, а пустота в душе закрывала собой всё. Когда шаги их приблизились к просторной купальне, обрамлённой изысканными колоннами, золотые чаши с водой и благоухающими маслами были выставлены на каменных столах, а воздух был напоён ароматами нежных цветов. Но что есть величие красоты, если сердце сковано цепями, а разум неволен? Чимин, главный из евнухов, что был поставлен следить за омегами, стоял неподалёку. Его мягкий, но твёрдый голос эхом разносился по залу, как звучание старинного колокола: — Внимаете же словам моим, чужестранные омеги. Здесь вы более не властны ни над телом своим, ни над волею. Посему обязаны преклониться пред величием Повелителя, коему принадлежите ныне. Покуда вы в стенах его дворца, служение вашему господину — ваш долг, а послушание его воле — путь к спасению. Кто будет мудр, тот найдет благо и мир. Кто же дерзнёт ослушаться, обретёт лишь горечь и кару. Тэхен, словно не слыша этих слов, тяжело опустился на холодный камень пола. Его руки, некогда сильные и уверенные, дрожали, как осенние листья на ветру. Белоснежные одежды, что должны были служить ему в час счастья — час брачного союза, — ныне были запятнаны кровью и пылью. Закрыв глаза, он почувствовал, как тёплые слёзы одна за другой катились по его щекам, оставляя мокрые следы, подобно дождю, что смывает с земли следы прошлой жизни. Чимин заметил его дрожь и слёзы. Подойдя к омеге, он мягко взял его за руку, поднимая с пола. — Идём со мной, дитя, — проговорил он, голосом лишённым гнева, но исполненным заботы. — Не позволяй скорби сломить тебя, ведь только ум, спокойный и острый, способен обрести свободу даже там, где кажутся нерушимыми стены. Омеги, что остались в купальне, продолжали перешёптываться и даже смеялись, пытаясь привыкнуть к новым обстоятельствам. Но Тэхен, ведомый Чимином, словно был отгорожен от их смеха плотной стеной боли. Когда они достигли одной из спален, евнух усадил его на мягкую постель, коснувшись ладонями бледных и израненных щёк омеги. — Ты красив, как утренняя звезда, что блистает на заре, — шёпотом произнёс он, стараясь вернуть омеге хотя бы малую надежду. — Если ты будешь умён, ты сможешь использовать этот дар, чтобы освободиться. Но будь осторожен: красота — это оружие, что приносит не только благо, но и погибель. Нет худшей судьбы, нежели та, где красота становится цепью, а свобода — далёкой мечтой. Тэхен, словно сломленная ветвь, обвил свои худые руки вокруг колен, пытаясь уместить остатки своей души в этом маленьком пространстве. Его белокурые волосы, некогда сверкавшие, как солнечные лучи на рассвете, теперь тусклы и спутаны, как трава после грозы. Они скрывали глаза, полные влаги, но не могли утаить ту глубокую боль, что лилась из души, как бездонный источник. Слёзы текли по бледным щекам, струились, будто маленькие ручейки, стекающие с гор, где некогда пели птицы, а ныне царила тишина. — И к чему мне продолжение жизни сей, — прошептал он, голос дрожал, как струна под слабым ветром, — нет ни радости, ни света в пути моём. Нет смысла шагам моим, ибо возлюбленный мой, как и дом мой, сокрушены, а память о них есть тяжесть, коей невозможно вынести. Словно ураган разрушает хрупкий дом, так и в душе его не оставалось покоя. Тэхен слегка покачнулся вперёд, позволив слезам упасть на грязные одежды, что некогда были сотканы для самого светлого дня его жизни. — Если свобода моя должна быть куплена такой ценой, то зачем она мне? — едва слышно продолжил он, обращаясь не то к Чимину, не то к пустоте, что окружала его. — Пусть сломают тело моё, дабы душа обрела покой в вечности, ибо нет радости в жизни без тех, кого сердце любило. Чимин, стоявший рядом, замер, как каменное изваяние, но его глаза, несмотря на строгость, наполнились грустью. Ему, как и многим здесь, были знакомы такие слова. Но более его удивило, что такой юный беспризорник смог выдать слова, что затронули не только душу, но и сердце евнуха. — Не говори так, дитя, — наконец промолвил он, осторожно присаживаясь рядом, — ибо жизнь всегда несёт смысл, даже если он сокрыт за страданиями. Ты видишь лишь боль, но впереди могут быть пути, коими можно обрести свободу и исцеление. Тэхен не ответил, лишь ещё крепче прижал колени к груди. Его душа была ранена до самого её основания, а слова Чимина казались ему лишь шёпотом в пустыне, где нет ни воды, ни тени. Как будто небесный ветер, обдувающий застывшее поле, рядом с омегами пронёсся лёгкий, едва уловимый аромат лаванды, пропитанный сладостью и свежестью. Этот запах, столь чуждый мрачному настроению комнаты, внезапно заполнил всё пространство, принося с собою что-то неземное, едва ли касающееся их реальности. Перед Тэхеном и Чимином предстала дева, чьё появление будто озарило всё вокруг. Её фигура стройная и грациозная, словно созданная самой природой для поклонения. Волосы её, чёрные, как полночь, сияли лёгким блеском и были искусно уложены в пучок, из которого всё же выбивались несколько непокорных прядей, падая мягкими волнами на тонкие плечи. Лицо её дышало спокойной красотой — кожа сияла, как нежнейший шёлк, а глаза, глубокие и тёплые, напоминали два кусочка ночного неба, испещрённого звёздами. В её руках, испачканных чернилами, что свидетельствовало о её любви к писанию или рисованию, покоились два свёртка тканей: один — цвета лаванды, нежного и утончённого, другой — бордовый, словно тёмная кровь, что горит под солнечным светом. С задумчивым видом она прищурилась, пристально изучая их, а затем обратилась к Чимину голосом, исполненным мелодии и лёгкой нотки заботливости: — Я вновь пребываю в сомнениях, Чимин, — молвила она, склоняя голову, словно грациозная лань, что ищет ответа в лесной чаще. — Какую из них предпочесть для нового платья? Лавандовая нежность так утешает глаз, но бордовая сияет, будто закат над горами. Что скажешь? Чимин, мгновенно поднявшись, склонился в лёгком поклоне, взгляд его принял оттенок почтения. — Это Лумея, младшая сестра нашего Повелителя, — произнёс он, обернувшись к Тэхену, словно пытаясь извиниться за внезапность её появления. Тэхен, который до этого сидел, прижав колени к груди, медленно поднял глаза, и перед его взором предстала та, чья беззаботность так резко контрастировала с его собственным отчаянием. Она стояла перед ним, как воплощение мира и гармонии, будто небо на мгновение слилось с землёй, чтобы хоть немного облегчить боль этого утра. Лумея взглянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то доброе и трогательное. Она отложила ткани в сторону и, опустившись на одно колено перед Тэхеном, медленно протянула руки, окутывая его своей тёплой заботой. — Как прекрасны твои волосы, словно лучи утреннего солнца, что озаряют туманную долину, — промолвила она с мягкой улыбкой, касаясь его белокурых локонов с осторожностью, будто боялась разрушить хрупкость, присущую ему. — Не бойся, юный странник. Здесь ты не один. Каждый день — новая надежда, и каждый миг — шаг к исцелению. Её слова, такие простые, но исполненные тепла, были как бальзам на истерзанную душу Тэхена. Но в сердце его всё ещё тлела горечь, и он, лишь слегка кивнув, опустил глаза, словно не мог позволить себе поверить в её доброту. Лумея, выпрямившись во весь свой рост, поставила руки на изящные бока, глядя на Тэхена с таким выражением, будто оценивает трудное задание, с которым ей предстоит справиться. Её чёрные глаза блеснули озорством, а губы изогнулись в недовольной, но скорее игривой ухмылке. — Так дело не пойдёт, — произнесла она, словно наставник, недовольный своими учениками. — Никакой печали быть не должно в этом дворце, слышишь, Чимин? Она резко обернулась к евнуху, который стоял в своём вечном смирении, и без лишних церемоний от души наградила его лёгким подзатыльником. — Ты совсем забыл, как утешать людей, мой дорогой? Разве это подобает тебе, главному евнуху нашего дворца? Где твоя мягкость, где твоё умение изгонять слёзы? Чимин, поймавший её удар, лишь виновато потёр затылок, а Тэхен, наблюдая за их взаимодействием, не смог скрыть удивления. Глаза его округлились, и он вдруг ощутил, как сковывающее его отчаяние ненадолго уступило место растерянности. Дева, которая минуту назад казалась воплощением строгости и грации, вдруг показала себя с совершенно другой стороны — лёгкой и почти детской. Лумея, заметив его взгляд, тут же подмигнула Тэхену, словно желая приободрить его, а затем схватила их обоих за руки — Тэхена за тонкую, холодную ладонь, а Чимина за запястье — и потащила за собой быстрым шагом. — Ну что же, так нельзя оставлять всё это, — заявила она, не оборачиваясь, но её голос звучал так, словно каждое её слово было не просьбой, а приказом. — Нам нужно срочно что-нибудь сладкое! Со сладостями никакое горе не удержится в сердце. Коридоры, через которые они шли, были устланы мягкими коврами, расписанными сложными узорами в цветах золота и зелени. Тяжёлые шторы на высоких окнах лишь частично пропускали свет, создавая атмосферу тепла и уюта. Придворные джарие, занятые уборкой или подготовкой залов, с любопытством следили за их процессией, опуская головы, как только встречались взглядом с Лумеей, но не могли скрыть лёгкой улыбки, видя её энергию. Когда они добрались до кухни, Лумея остановилась перед массивной дверью, за которой раздавались звуки кипящей воды и приглушённые голоса поваров. Здесь их встретил Джин — высокий, широкоплечий мужчина с сильными руками, лицо которого излучало строгость, а в глазах мелькало явное недовольство. — Опять вы? — произнёс он, перекрывая им путь, сложив руки на груди, будто не пропустит их даже ценой собственной жизни. Лумея, нисколько не смутившись, тут же сложила руки на груди в зеркальном жесте, подняв голову так, чтобы её достоинство нельзя было поставить под сомнение. — Джин, дорогой, нам срочно нужно сладкое, — начала она, обведя рукой Тэхена и Чимина, словно объясняя, что они её верные спутники. — Посмотри на этого бедного юношу! Ему нужно поднять настроение, иначе он умрёт от тоски. А я? Мне тоже нужно хоть немного радости в этот хмурый день. Джин нахмурился ещё сильнее. — Госпожа, я уже говорил вам, что не позволено вам и вашим спутникам врываться на кухню. Вы же знаете, что Мелифира… — О, матушка не узнает, — перебила его Лумея, взмахнув рукой. — Мы съедим только немного. Я обещаю! — Немного, говорите? Как в прошлый раз? Когда потом меня чуть не лишили головы? — Джин тяжело вздохнул, но не отступал. — Ну пожалуйста, Джин, — Лумея перешла на более мягкий, почти игривый тон. — Разве твое доброе сердце может отказать нам? Всего несколько кусочков восточных сладостей, и мы сразу уйдём. Джин, недовольно хмурясь, всё же сдался под её напором, отступая в сторону. — Ладно, но только немного, и чтобы следа не осталось! — Знала, что могу на тебя рассчитывать! — воскликнула Лумея с сияющей улыбкой, а затем схватила Тэхена за руку, увлекая его в тёплое, уютное помещение кухни, где ароматы пряностей и сладостей окутали их, как мягкий шелк. Тихие шаги юного омеги, что ступал следом за Лумеей и Чимином, растворялись в шуме великой кухни, коей принадлежала слава всего дворца. Здесь, где воздух был густ от сладких и пряных запахов, где жар очагов смешивался с ароматами сдобы, мяса и специй, царила непрестанная суматоха. Слуги, словно пчёлы в улье, сновали от одного конца помещения к другому, наполняя огромные блюда яствами, достойными самого Повелителя. Их движения быстры, точны и отточены, как у мастеров своего дела, ведь каждая ошибка могла стать их смертью. Тэхен, словно в забытьи, вдыхал этот пьянящий аромат — смесь корицы, шафрана, обжаренных орехов и таинственных восточных трав. Его взгляд скользил по столам, уставленным всевозможными кушаньями, где ряды золотистых лепёшек соседствовали с глубокими блюдами, полными ароматного риса, а сладкие пирожные, усыпанные сахарной пудрой, покоились под чистыми льняными салфетками. Но вдруг его внимание привлекла Лумея, что, словно кошка, подкрадывалась к одному из длинных столов, где горкой возвышались уже готовые блюда. Её глаза лукаво блестели, а движения были быстры и решительны. — Госпожа, что вы… — едва успел прошептать Чимин, но было уже поздно: Лумея схватила поднос, наполненный разнообразными сладостями, и, крепко прижав его к себе, тут же метнулась к выходу. — Эй! Кто опять крадёт еду?! — раздался голос одного из поваров, чей тон был исполнен негодования. Тэхен, услышав крик, замер на месте, ошарашенно глядя на Лумею, которая, не обратив на это никакого внимания, звонко рассмеялась. Её смех, подобный серебристому звону колокольчиков, разнёсся по всей кухне, и, не теряя ни мгновения, она бросилась к выходу. — Бежим! — весело воскликнула она, оглянувшись на Чимина и Тэхена. Чимин, мгновенно подхватив её настрой, кинулся следом, а Тэхен, всё ещё пребывая в изумлении, не нашёл в себе сил остаться позади. Он ринулся вслед за ними, но его движения были неловкими, как у человека, внезапно втянутого в игру, правил которой он не знал. Когда они пронеслись мимо Джина, тот вскинул руки, словно намереваясь остановить этот хаос, но вместо того лишь возмущённо крикнул: — Это возмутительно! Госпожа Лумея, вы снова губите мой порядок! Но ответом ему стал лишь новый взрыв смеха, громкий и звонкий, что эхом разлетелся по каменным коридорам. Лумея, с подносом в руках, легко пронеслась мимо слуг и джарие, которые с изумлением смотрели на эту троицу, словно не веря своим глазам. Тэхен, бежавший следом, чувствовал, как сердце его гулко бьётся, а дыхание сбивается от непривычной спешки. Коридоры дворца, устеленные мягкими коврами и озарённые солнечным светом, казались бесконечными, а стены, украшенные картинами и резными панелями, мелькали перед глазами, как в вихре сна. Смех Лумеи и Чимина сливался в одну радостную мелодию, что заполняла собой всё вокруг. Тэхен, не понимая, как он оказался частью этого странного действа, чувствовал, что его сердце начинает откликаться на эту лёгкость. Казалось, что сам воздух вокруг становился мягче, а горечь, что терзала его душу, хоть на миг отступила перед заразительной энергией этих двоих. — Ну же, белокурый, не отставай! — крикнула Лумея, оглянувшись через плечо. Её волосы выбились из причёски, чёрные пряди струились по спине, словно шёлк, а глаза сияли азартом. И хоть разум Тэхена твердил, что всё это безумие, он всё равно продолжал бежать, будто сама жизнь увлекла его за собой, не оставляя времени для раздумий.

***

Пока в одной части дворца царило безумие и ребячество, в другой властвовал покой, коей укрывал в себе мудрость прошедших лет и размышления о грядущем. Здесь, среди благоухающих садов, искусных трудов садовников и щедрости самой природы, величаво шествовал Повелитель. Его чёрные одежды плавно струились по каменным дорожкам, словно тени от пролетавших облаков. Рядом с ним, подобно статуе, изваянной из благородного мрамора, шествовала Мелифира, матерь его. Она была женщиной, чья красота не уступала величию её ума. Высокая, с осанкой ровной, как прямой ствол кипариса, она излучала силу, коей подчинялись все, кто хоть раз видел её. Её движения плавны, но исполнены достоинства, голос — мягок, но звучал, будто колокола, возвещающие о важнейших событиях. Лицо Мелифиры, обрамлённое тёмными, гладко уложенными волосами, сохраняло величавое спокойствие, а её глаза, цвета ясного неба, светились чистотой и глубиной, как будто в них отражалась мудрость веков. Сад, в котором они прогуливались, как воплощение рая, созданного трудом сотен слуг и щедротами самой природы. Белые каменные дорожки вели меж клумб, устеленных цветами всех мыслимых оттенков: красные розы, источающие аромат страсти; белоснежные лилии, говорящие о чистоте; голубые ирисы, напоминающие о хрупкости небесного свода. Высокие деревья с раскидистыми кронами создавали прохладную сень, под коей отдыхали птицы, щебечущие свои песни, словно радовались присутствию Повелителя. Фонтаны, украшенные резьбой, наполняли воздух тихим журчанием воды, а зелёные изгороди, словно вышитые тончайшими нитями, придавали саду утончённость. — Сын мой, — молвила Мелифира, остановившись под сенью высокого кипариса. Её взгляд, усталый, но всё ещё острый, устремился на белоснежные цветы жасмина, качающиеся на лёгком ветру. — Не даёт покоя дитя моё, сестра твоя Лумея. Её беззаботность, её вечный смех… Не годится она для столь высокого звания госпожи. Пора ей покинуть детские мечтания, пора найти ей мужа, коий станет её опорой и защитой. Чонгук на мгновение замер, его тёмные очи, подобно ночному небу, уставились вдаль. Лицо, хладное, словно резной камень, не выдало ни единой эмоции, но голос прозвучал твёрдо, как звон стали: — Матушка, ты тревожишься о том, что не нуждается в заботе. Лумея, со смехом её звонким, подобна лучу света, пробивающемуся сквозь тучи, что окутывают меня каждый день. Она дарует мне радость в те мгновения, когда всё остальное кажется лишь тяжким бременем. Разве стоит лишать её свободы ради брака, исполненного лишь долгом? Пусть найдёт она любовь, а не обязательство. Мелифира, чьи черты лица смягчились, остановилась, скрестив руки на груди. Её взгляд задержался на сыне, и в глазах её мелькнули одновременно печаль и гордость. — Ты, как всегда, защищаешь её, — сказала она с лёгкой улыбкой, в коей скрывалась не только материнская ласка, но и мудрость тех, кто видел больше, чем может вместить юный разум. — Но любовь, что ты воспеваешь, не всегда бывает тихой гаванью. Порой это буря, что разрушает всё на своём пути. Чонгук кивнул, задумчиво поглаживая перстень на пальце. Голос его стал ниже, но в нём звучала твёрдая уверенность: — Лучше пережить бурю, нежели гнить в безмолвии. Лумея должна выбрать свой путь, и я буду оберегать её, покуда она идёт с радостью в сердце своём. Мелифира, чувствуя непоколебимость слов сына, лишь мягко покачала головой. Вместе они продолжили прогулку по саду, где каждый лепесток, казалось, склонялся в знак уважения перед ними. Воздух был насыщен ароматами цветов, а пение птиц, словно гимн, сопровождало их шаги. — Будь то любовь или долг, — проговорила Мелифира через некоторое время, вновь остановившись у высокого розового куста. — Она всё же останется моей дочерью, и пусть её жизнь будет столь же яркой, как её смех, но столь же крепкой, как твоя воля. — Так и будет, — кратко ответил Чонгук, а затем отвёл взгляд к горизонту, где величественные стены дворца возвышались над садом, как напоминание о том, что судьбы их семьи сплетены не только с любовью и долгом, но и с могуществом, перед которым склонялись все. Чонгук, со свойственным ему хладнокровием, бережно, но твёрдо обхватил ладонью руку матери своей, Мелифиры. Склонив голову в знак глубочайшего почтения, он медленно поднёс её тонкую, но властную ладонь ко лбу своему. Этот жест говорил больше, нежели слова: уважение, верность, благодарность. — Оставайся в покое, матушка, — проговорил он голосом низким, — Дела мои не терпят ожидания. Мелифира лишь кивнула, в её взгляде светилась тихая гордость за сына, коий нёс бремя власти с таким величием. Она осталась под сенью жасминового куста, окружённая джарие, что почтительно держались на расстоянии. Повелитель же, оставив её в саду, двинулся во дворец своим тяжёлым, точным шагом, будто сам воздух перед ним покорялся. Он шёл коридорами, где каждый угол был пропитан величием его рода: устеленные ковры, изукрашенные замысловатым узором; факелы, что горели пламенем, отливающим золотом; своды, расписанные сценами побед его предков. Величие дворца отражало его собственное: строгий, пунктуальный, беспощадный, он не уступал своему титулу ни на мгновение. Взгляд Чонгука холоден, а ум полон мыслей о войне, о странах, что ещё не склонились перед его волей. Путь его был ясен, как свет зари: пока каждая нечестивая душа не замолчит, пока каждая земля не склонится, он не остановится. Но вдруг этот строгий, чётко рассчитанный ход прервался неожиданно. Вдалеке раздался звонкий смех, подобный колокольчикам, и две тени промелькнули по коридору. Лумея и Чимин, беззаботные, словно дети, пронеслись мимо, но одна фигура вдруг сбилась с ритма. Белоснежные волосы, как первый снег, мелькнули перед глазами Чонгука, и вот уже Тэхен, несчастный омега, столкнулся с грудью Повелителя. Его шаг был слишком тороплив, а собственное тело — слишком слабым, чтобы удержаться. Тэхен начал было падать, но рука Чонгука, подобно железной хватке, молниеносно обвила его талию. Повелитель удержал его, не дав коснуться дорогого ковра. Грудь Тэхена дрожала, едва касаясь мощного тела альфы. Его тонкие руки попытались найти равновесие, а глаза, полные испуга, поднялись вверх, вновь встречая взгляд чёрный. Чонгук смотрел на него с холодным спокойствием, но в его взгляде мелькнуло нечто иное, едва уловимое — будто странная мелодия прервала гул его мыслей. Голос прозвучал низко, строго: — Ступай осторожнее, беспризорник. Омега молча кивнул, глаза его широко распахнулись от страха и смущения. Он чувствовал, как горячая волна охватывает его лицо. Но в этот миг за его спиной раздался шёпот Лумеи, обратившейся к Чимину: — Мы попали… Чимин, осознав серьёзность ситуации, лишь сжал плечи, а Лумея, стремясь замять происшествие, поспешила подойти, словно ничего не произошло. Её звонкий голос прозвучал неуверенно: — Брат мой, прости нас за эту суматоху. Мы лишь пытались… принести радость в этот строгий дворец. Чонгук не ответил, лишь выпрямился, отпуская Тэхена из хватки, и холодно обвёл всех троих взглядом. Его молчание было весомее слов, и оно говорило одно: время этих шалостей истекло. Лумея, не желая оставлять напряжение повисшим в воздухе, живо подбежала к брату своему, улыбаясь столь тепло и задорно, как только могла. Её тонкие пальцы, ловко скользя по тканям чужих одеяний, принялись поправлять складки на груди Чонгука, там, где совсем недавно столкнулась с ним хрупкая фигура Тэхена. — Мы ведь… — начала она, словно бы оправдываясь, но голос её дрогнул на миг, пока она собирала мысли свои. — Мы несли сладости, дабы помочь джарие… Всё ради добра, брат мой, лишь ради служения нашему дворцу. Её усмешка нервная, но всё же добродушная, скользнула в уголках уст её, и глаза, полные лукавства, искали ответного отклика в лице брата. Однако взгляд Чонгука, сосредоточенный, ни на миг не скользнул на сестру; взор его прочно удерживался на фигуре, что застыла в смущении перед ним. Тэхен, стоявший неподвижно, словно загнанный зверь, не смел поднять глаз. Щёки его, ещё мгновение назад бледные, теперь горели румянцем, а дыхание сбито. Пока Лумея пыталась отвлечь брата, Чимин, заметив состояние омеги, тихо приблизился к нему. Его заботливые руки нежно скользнули к лицу Тэхена, отводя белоснежные пряди, что упали на глаза, и мягко осматривая его, как врач осматривает раненого. — Ты цел, милый? — шепнул он, едва заметно качая головой. Его пальцы осторожно касались худощавых плеч и тонких запястий, проверяя, не был ли удар слишком силён, не скрывается ли под одеждой боль. Но сам Чонгук, стоя в своём величии, не мог отвести взгляда. Перед ним предстал странный образ, не подобающий здешним землям: омега, в грязных и изорванных свадебных одеяниях, по которым некогда струилась роскошь золотого шитья и тонких нитей жемчуга, ныне же всё это было омрачено кровавыми пятнами и следами дороги. Волосы его, белее, нежели снег на вершинах дальних гор, были спутаны. Альфа, привыкший замечать малейшие детали, отметил для себя: волосы сии небывалой красоты, они будто дышат и переливаются, пленяя взгляд. Однако одеяния, осквернённые грязью и кровью, навевали странное чувство — как если бы невеста, несчастная и несвободная, сквозь слёзы шла к алтарю, не зная, будет ли день этот светлым или станет тьмою вечной. — Кто ты? — едва ли произнёс он вслух, но сам себе ответить не мог. Тэхен же продолжал стоять, прикрывая глаза и сцепив руки перед собой, пока Чимин бережно утирал с его лица пот и грязь. А Лумея, не теряя своей живости, обратилась к Чимину: — Ты же лекарь от рождения, но не утешитель, как я вижу! — сказала она с притворным укором, вновь обратившись к Чонгуку: — Не сердись, брат мой, нам ведь просто хотелось вдохнуть немного радости в твои хладные залы. Но Чонгук, не ответив ни слова, лишь слегка поднял бровь, будто вновь отмечая про себя этот странный миг, столь чуждый его привычному порядку вещей. Тэхен, стоя пред Повелителем, не тронулся с места, глаза его наполнены решимостью, несмотря на всю тяжесть, что лежала на душе. Омега не позволил страху или отчаянию овладеть собой, несмотря на жуткое положение, в которое его загнала судьба. И, обращаясь к Чонгуку, произнёс с твёрдостью, как небо в бурю: — Я — Ким Тэхен, — голос звучал словно древняя молитва, полная горечи и боли. — Но знай, я не склоню колени перед тобой. Ты забрал семью мою, ты забрал возлюбленного моего, но не возьмешь ты мою гордость. Ибо она моя, и не подчиниться ей ничьей руке, ни тирании, ни воли. Слова эти, полные бунта и боли, наполнили воздух дворца как гром среди ясного неба. Лумея, стоявшая в стороне, застыла с распахнутыми глазами, её рука, словно по инстинкту, прикрыла рот. По её лицу быстро пробежала тень удивления и почти восторга, но также и лёгкая тревога за судьбу юного омеги. Чимин, слыша эти слова, поджала губы, и не в силах сдержаться, прикусил нижнюю, взгляд его был полон волнения, будто он предчувствовал, что этот момент откроет новые горизонты судьбы Тэхена. Чонгук, же, не промолвив ни слова, посмотрел на него с ледяным взглядом, в котором можно было разглядеть не столько презрение, сколько лёгкую усмешку. В его глазах сверкала тень чего-то загадочного, и в душе самой судьбы было отражение его слова, обращённого к Тэхену: — Не я забрал семью, не я разрушил жизнь твою, — ответил Чонгук, голос глубок и полон непоколебимой истины. — Ты сам, дитя судьбы, попал ко мне в руки. Так было велено небесами, так решила сама неумолимая судьба. Взгляд Чонгука не отрывался от Тэхена, но его фигура постепенно отдалялась. В одном жесте его гордость и сила были выражены с величием, и в тот момент, когда он повернулся, словно покидая это место, атмосфера дворца снова наполнилась его царственным присутствием. Альфа уходил, не останавливаясь, и даже не взглянув в последний раз на беспризорника, который по ту сторону слов остаётся независимым и гордым. Тэхен остался стоять, как каменная статуя, с выражением, в котором переплетались и гордость, и отчаяние. Он ещё не успел осознать, что только что сделал, что произнес эти слова с такой силой, что они были как пророчество, исходящее от самого его сердца. Чимин и Лумея повернулись к нему с ошарашенными лицами, их глаза отражали удивление и страх за его судьбу. Лумея, по-прежнему прикрывая рот рукой, не могла удержать мысли, что же будет дальше, как же можно было так бесстрашно заговорить с Повелителем, не опасаясь последствий. Чимин, чуть более сдержанный, но не менее взволнованный, наконец, нарушил молчание: — Ты не побоялся… не поклонился Повелителю? — его голос дрожал от непонимания и обеспокоенности за Тэхена. — Ты понимаешь, что это может означать? Но Тэхен, в ответ на слова Чимина, лишь глубоко вздохнул и, сжимая руки, молчал. Сердце колотилось, а мысли метались, как буря. В глазах его, все же, был какой-то огонь, не виданный ранее. Лумея, не выдержав паузы, с любопытством поднесла руки к лицу, как бы желая что-то сказать, но её слова потерялись в воздухе, затмённые величием момента. И пока дворцовые коридоры снова наполнились их присутствием, вся эта сцена стала как метка, отпечатавшаяся в веках — момент, когда юный омега обнажил свою гордость и отверг ярмо, навязанное судьбой.