Throne of Ash and Blood

Гордость не знает усыпления, покуда сердце пылает болью и разум борется за свободу. Непоколебимая душа — как звезда путеводная: её свет не меркнет даже в час величайшей тьмы, и, когда предательские ветры стремятся сломить её, она остаётся несокрушимой, сохраняя своё величие и оберегая истину.

Во дворце, где стены скрывают множество тайн, царила тишина столь глубокая, что, казалось, сама природа замерла в благоговении. Сквозь массивные окна льнялись серебристые лучи луны, мягко освещая мраморные полы, устеленные коврами невиданной роскоши. Час был поздний, и в каждой комнате, в каждом уголке замка омеги и джарие предались царству снов, укрывшись покрывалами, словно в поисках защиты в своей безмятежной тишине. Но две души, терзаемые смятением, избегали сна, словно тот был чужд им в эту ночь. В одной из комнат гарема, уединённой от остального мира, двое юношей вели тихую беседу, стараясь не нарушить общего покоя. Тэхен сидел на широкой двуспальной постели, укутанный плотным пледом, что напоминал мягкость облаков. Белые волосы его, растрёпанные и вьющиеся после недавней ванны, обрамляли лицо, всё ещё измождённое тенью боли и печали. В руках его покоилась кружка с горячим чаем, пар от которого поднимался в воздух, наполняя комнату мягким, успокаивающим ароматом трав. Рядом с ним, на краю постели, разместился Чимин, лицо которого было полно спокойной задумчивости. — В этом дворце, — начал Чимин, голос его мягок, словно шелк, — не так страшно жить, как тебе, друг мой, кажется. Здесь многое иное, нежели в мире за стенами: порядок, забота и защита. Ты ещё молод и, верю, найдёшь своё место под сенью этих высоких сводов. Но Тэхен, пригубив чая, лишь покачал головой, вздохнув с горечью: — Не дворец я боюсь, Чимин, — промолвил он едва слышно, — а оказаться в ложе того, кто зовётся Повелителем. Не было у меня ещё той близости, что должна была соединить нас с возлюбленным в брачную ночь. Варвары, разорвавшие мой мир, не оставили мне ни времени, ни чести. Они оборвали всё, что связывало меня с мечтой. Слова его, исполненные боли, проникли в самую глубь души Чимина, который, недолго думая, обнял юного омегу, притягивая ближе к себе, словно стремился укрыть его от всех бед мира. Плед, что уже согревал Тэхена, был обёрнут плотнее, а голос Чимина зазвучал ещё мягче, утешая, как нежный шёпот ветра: — Ты можешь не бояться, Тэхен. Уже много лун никто из гарема не предстал пред повелителем. Его мысли и заботы ныне устремлены к войнам, его сердце покоится в холоде битв, а не в теплоте любовной. Тэхен поднял глаза, полные удивления, ибо слова эти звучали как нечто невероятное. — Но как же это возможно? — вымолвил он, голос дрогнул от недоумения. Чимин улыбнулся, горько, но с пониманием, и, отстранившись, ответил: — Повелитель велел, чтобы омеги не смели нарушать его покой, и таков его закон. Но знай, есть один, кто пытается изменить это. Его имя Кайрон. Омега этот отличается красотой, что пленяет взор, и умом, что опасен. Он жаждет стать супругом Повелителя, и ради сего готов на всё. Коварство его не знает границ, и посему я говорю тебе: держись подальше от него. Слова Чимина заставили Тэхена замереть. Новый страх, неизвестный ранее, закрался в сердце его, но и некая решимость начала зреть в душе омеги. Тэхен, отведя взгляд от окна, где серебряный свет луны ложился на шёлковые шторы, будто растекаясь морем звёздной пыли, тихо задал вопрос: — Если таков повелитель ваш, что отвергает даже тех, кто призван украсить его покои, почему же он держит гарем при себе? Почему не отпустит омег, что здесь томятся в ожидании участи своей? В словах его не было ни упрёка, ни дерзости, но искра любопытства зажглась в глазах, придавая лицу его оттенок живости, что редок был для него в эти дни. Чимин, приметив сей едва уловимый свет, позволил себе слабую улыбку, ибо видел он: дитя, хоть и сокрушённое горем, не утратило полностью пламени жизни. В том и заключался весь замысел Чимина — пробудить Тэхена, вытянуть из него волю к бытию, но чем больше он приближался к юному омеге, тем страшнее становилось ему самому, ибо не должен был он впускать в сердце своё того, кто пришёл сюда не по своей воле. Чимин знал, что долг его — служить Повелителю, оставаться верным воле его, быть незримым стражем покоя гарема. Но взгляд Тэхена, полный боли и неизъяснимой тоски, что казалась не свойственной столь юному созданию, проникал глубоко в его душу, разрушая то, что Чимин считал незыблемым. И теперь он сидит здесь, рядом с этим беловолосым созданием, пытаясь утешить его, пытаясь объяснить то, что, возможно, сам до конца не понимал. — У каждого повелителя, — начал он, голос его был спокоен, но полон скрытой скорби, — должен быть гарем, как дань традиции, как символ его власти и богатства. Ибо мир наш таков, что без наследника не может быть прочного трона, без тех, кто готов принести повелителю утешение, не может быть его силы. Но знай, Тэхен, это — лишь видимость. Чимин откинулся назад, его взгляд устремился к потолку, где мягко колыхались тени от свечей, словно воспоминания о том, что было давно забыто. — Повелитель наш, — продолжил он, — человек, лишённый слабости. Он не позволяет себе иметь супруга, ибо любовь место уязвимости, а уязвимость влечёт за собою падение. Никто из нас, омег, не должен касаться его сердца, проникать в душу его. Гарем сей — лишь тень традиции, лишь символ, не имеющий истинного значения. Тэхен внимательно слушал, и в глазах его отражалась смесь удивления и печали. — Значит, — тихо произнёс он, — для него мы всего лишь часть этого символа? Лишь декорация? Чимин тяжело вздохнул, взгляд его стал серьёзным, почти отеческим. — Таков порядок, — ответил он, голос стал тише, но в нём звучала некая обречённость. — Ибо в мире, где каждый взгляд может быть наполнен предательством, где каждое слово может стать оружием, повелителю нельзя позволить себе иметь слабость. На мгновение наступила тишина, в которой каждый из них погрузился в свои мысли. Тэхен, укутанный в плед, опустил голову, его волосы, словно снег на рассвете, упали на лицо, скрывая выражение его глаз. Чимин, наблюдая за ним, почувствовал невыразимую тяжесть на сердце, но сдержался, зная, что не имеет право увлекаться этим чувством. Там, где светлое сердце прячется за завесой боли, есть те, кто готов защитить его от мрака, даже ценой собственной радости. Но не всякая доброта без опасений, и не всякая искренность безопасна в мире, где улыбка может стать оружием Тэхен, обхватив плечи пледом, тихо выдохнул, будто собираясь с мыслями. Его руки, тонкие, неожиданно мягко потянули ткань, снимая её с себя. Ещё до того, как Чимин успел возразить, омега уже укутал евнуха, бережно расправляя тяжёлую материю на его плечах. Голос его прозвучал негромко, но с той особой твёрдостью, что проявляется, когда человек решает отогнать собственную боль ради других. — Знаешь… Мне правда понравились те сладости, — произнёс он, глаза его на мгновение блеснули в полумраке. — Сейчас бы это подняло мне настроение. Он улыбнулся, но улыбка была как лунный свет в беззвёздную ночь — бледная, немного неуверенная. И Чимин, прекрасно понимая, что скрывается за этими словами, почувствовал, как внутри его что-то сжимается. Тэхен пытался скрыть своё горе, лишь бы не отягощать его, и от этого жеста на сердце становилось ещё тяжелее. Чимин задумчиво обернулся к двери, взгляд сосредоточенный. Он прикоснулся к ткани пледа, словно обдумывая ответ, а затем тихо вздохнул и поднялся, лёгким движением приглашая Тэхена встать. — Если мы будем предельно осторожны, никто нас не заметит, — сказал он, полуобернувшись. — Но только без лишних звуков. Омеги тихо вышли из спальни, словно тени, растворяясь в коридорах дворца, где царила ночная тишина. Стены, высокие и массивные, казались хранилищем древних тайн, скрывающих в своих узорах истории, которые никому не были ведомы. Свет свечей, горящих редкими островками, едва касался пола, покрытого коврами с узорами, словно выгравированными из другой эпохи. Шаги их, лёгкие, почти бесшумные, гасли в густом воздухе ночи. Тэхен, напряжённо вглядываясь вперёд, шёл за Чимином, чувствуя, как каждый его шаг будто бы приближает к чему-то неизведанному. Воздух, наполненный запахами пыли, камня и древесной смолы, казался неподвижным, будто само время в этих коридорах остановилось. Чимин, более уверенный, время от времени бросал взгляды на юного омегу, словно проверяя, справляется ли он с напряжением, и наконец остановился перед кухонной дверью. Лёгкое движение руки — и он обернулся, наклоняясь чуть ближе к Тэхену. — Оставайся здесь, — шепнул он, голос его тихий, но твёрдый, словно у того, кто привык отдавать приказы, но не желал пугать. — Следи за коридором. Если появится Джин или кто-то ещё — дай знак. Но не шуми, если сможешь. Тэхен кивнул и прислонился к стене, стараясь оставаться в тени, в то время как Чимин медленно открыл дверь кухни, которая едва слышно заскрипела. За дверью царила та же тишина, что и во всём замке. В огромном помещении воздух был чуть теплее, здесь витали запахи приготовленной пищи, пряностей и дыма. Очаг уже давно угас, но деревянные балки потолка всё ещё сохраняли лёгкий аромат угля и пепла. Чимин ступил внутрь, оглядываясь, словно боясь потревожить невидимого стража. Шаги его звучали чуть громче на каменном полу, но он двигался так осторожно, что казалось, будто он и сам часть этой тишины. Полки с остатками еды стояли в глубине, и он направился туда, оглядываясь на дверь, за которой остался Тэхен. Омега, оставленный на страже в глухом коридоре, напряжённо вглядывался в темноту. Его глаза, привыкшие к мерцанию свечей, бегло скользили по стенам, по коврам, по теням, что вытянулись от статуй и колонн, как будто оживая под лунным светом. Его пальцы едва заметно сжимались, когда по коридору пробегал малейший шорох. Однако с каждым мигом мысль о сладостях, что так настойчиво звал его Чимин, становилась всё более далёкой. И вдруг его взгляд остановился на крохотном существе, что застыло на ковре, распростершись, как миниатюрное чудо природы. Бабочка. Она, словно дар ночи, распахнула свои крылья, узор которых был подобен перламутровым осколкам звёзд. Тэхен, словно заворожённый, медленно опустился на корточки, забыв о том, что должен был стеречь. Он смотрел на неё, думая о том, какой была бы его жизнь, будь он подобен этому созданию, способным унестись прочь, выше стен и коридоров, за пределы этого холодного дворца. Свободен. Но что такое свобода для сердца, что окутано цепями утраты? Смог ли бы он, подобно бабочке, улететь и оставить позади всё то, что терзало его? Или же он с каждым днём угасал бы, подобно углю, сгорая от собственной вины и боли за потерянное. Мысли эти были прерваны внезапно. Едва заметное движение нарушило его сосредоточенность, и перед ним предстали чьи-то ноги — уверенные, властные, чуждые этой тишине. Прежде чем он успел отпрянуть, один единственный шаг опустился на крохотное создание. Тэхен замер, сердце его болезненно сжалось. Бабочка, что мгновение назад казалась ему символом надежды, теперь была растоптана, её крылья, тонкие и хрупкие, безжизненно лежали на ковре, поглощённые тьмой. Ибо каждому крылатому созданию даровано стремление к небесам, но не всякая душа обретает свободу; некоторые же, заключённые в клети утраты, сгорают прежде, чем взлететь. Он медленно поднял взгляд, чтобы увидеть перед собой фигуру, полную силы и величия. Чонгук. На его плечах лежала накидка, обычная ткань, которую накидывают после сна, её тяжёлые складки падали на пол. В руках он держал бокал, напиток в котором сверкал, как золото под лунным светом. Открытая грудь обнажала глубокий шрам, тянущийся от низа живота — след какого-то древнего сражения, что навеки отпечаталось на его теле, словно знак судьбы. Тэхен опустил взгляд вновь, на растоптанную бабочку. Она была мертва. И этот факт, столь простой и очевидный, разбудил в нём бурю, что затопила его разум. Он поднялся, выпрямляя свою хрупкую фигуру, но в глазах его зажглась искра, яркая и обжигающая. — Зачем? — голос его прозвучал резко, почти гневно, срываясь на дрожащий шёпот. — Зачем ты убил её? Чонгук, казалось, не сразу понял, о чём идёт речь. Он посмотрел вниз, на ковёр, где в свете свечей виднелось крошечное пятно — остатки того, что было столь прекрасным мгновение назад. Брови его едва заметно сдвинулись, выражая удивление. — Я, — начал он, но в его голосе не было ни тени извинения, только лёгкое замешательство. — Не заметил. Его слова звучали сухо, как шелест листьев под ногами, но взгляд оставался твёрдым, словно он не считал это происшествие достойным сожаления. Однако Тэхен смотрел на него иначе — как на разрушителя, как на того, кто даже не понимает, что разрушил, но нарушителем в данной ситуации был только Тэхен, и Чимин, который в этот момент воровал сладости. Чонгук, опираясь на дверной косяк, лениво перевёл сонный, но проницательный взор на Тэхена, что застыл перед ним, словно дитя, пойманное за шалостью. Его тяжёлый взгляд, будто проникший в самую глубину души, не оставлял места для лжи. Он прищурился, словно пытаясь разобрать тайну, скрытую за небесным взором юного омеги, и, слегка склонив голову набок, произнёс с хрипотцой, но твёрдо: — Что делает беспризорник в этом месте, покуда ночь укрывает дворец? Голос его, хоть и тихий, разносился, как гром среди усталого молчания коридора. Омега на мгновение растерялся, ибо каждый нерв его тела кричал о грядущей беде, а горло сжималось под грузом страха. Но, подобно актёру, что выходит на сцену перед судом богов, он мгновенно сменил свой гневный облик на лицо, полное смирения. Вспомнив о Чимине, что всё ещё был на кухне, окружённый риском быть застигнутым врасплох, Тэхен собрал всю свою волю и, прикрыв рот ладонью, начал громко кашлять, словно слабое дитя, истощённое недугом. Кашель его звучал настолько натянуто, что даже статуи в коридоре, казалось, замерли в ожидании развязки. Чонгук, вскинув одну бровь, прищурил глаза, в которых зажглась насмешка. Губы его изогнулись в лёгкой, едва уловимой усмешке, что исчезла так же быстро, как появилась. Он молчал, наблюдая за этой игрой, словно зритель, которому известно, чем закончится пьеса. — Мне нездоровица, — пробормотал Тэхен, переводя взгляд на каменные плиты пола. Голос его, дрожащий и неуверенный, всё же прозвучал с ноткой решимости, будто он сам верил в свою выдумку. — Чимин пообещал заварить мне чай. Чонгук, прикрыв глаза на мгновение, тяжело выдохнул, словно ему наскучило это представление. Однако уголки его губ дрогнули, выдавая нечто похожее на скрытое развлечение. Он всё понял — понял ещё в тот миг, когда увидел, как главный евнух, словно тень, пробрался в сторону кухни, оставляя Тэхена в одиночестве. И всё же, в его тоне не было ни гнева, ни желания уличить их в проступке. Его слова прозвучали холодно и спокойно, но в них чувствовалась скрытая угроза, словно удар меча, что прошёл в миллиметре от кожи: — Ступай же скорее к евнуху своему, — начал он, подняв взор к темнеющему потолку, — ибо в коридорах дворца сего, покуда ночь обнимает его своими холодными объятьями, бродит существо, чьё имя никто не смеет произнести. Оно пробуждается в час, когда луна взирает с самой высокой точки небес, и выбирается из своих тёмных оков, чтобы насытиться страхом и плотью тех, кто осмелился нарушить его покой. Его голос звучал, как шёпот самого ветра, проникающий в каждую трещину камня. Он бросил последний взгляд на Тэхена, который застыл, лишённый всякой воли к движению, и, не говоря больше ни слова, повернулся, чтобы исчезнуть в глубине коридора. Его шаги, хоть и глухие, звучали, как удары сердца в ночной тишине. Не все тени — лишь отсутствие света, ибо в тени скрывается многое, что незримо но проникает в душу, и унесёт с собой те, кто осмелится вступить в её объятия. Тэхен остался один. Его лицо побледнело, словно лунный свет, что падал на него из узких окон. Он медленно опустил взгляд на крошечное пятно, что осталось от бабочки, растоптанной до того, и вновь поднял глаза на пустую тень коридора. — Чимин! — прошептал он, но голос его дрожал, словно у ребёнка, что впервые увидел свой самый сокровенный страх. Затем, набравшись сил, он снова позвал, уже громче: — Чимин, молю, уйдём отсюда! Как только слова Чонгука о зловещем существе, что скрывается в ночи, коснулись слуха Тэхена, его душу охватила неведомая тревога. В глазах его отразился страх, будто сам страх проник в его венцы, поглотив их на мгновение. Он весь сжался, словно прах, вынужденный следовать своему страху, обращая взор в темные углы, покуда сердце его билось, как пламя в последнем дыхании. И вот, в ту самую минуту, когда его душа была готова раствориться в страхе, раздался шум, и дверь перед ним с величественным движением раскрылась. Чимин, как светлый ангел, стоял на пороге, и в руках его был поднос, усыпанный сладостями, а рядом с ним, в окружении мягкого света, кружка горячего молока, из которой поднималось облачко пара. Его лицо было полным решимости и заботы, что пронзило Тэхена, как луч света, прорывающий темные облака. Не успел тот даже опомниться, как Чимин стремительно подскочил к нему, схватив за руку и, не произнеся ни слова, потянул его в сторону своей спальни. Тэхен, будто замерший в огненной пустоте, пошел за ним, его шаги были такими лёгкими, что казались скорее летящими, чем идущими, но взор его не прекращал оглядываться, в поисках любой тени, что могла бы скрывать тот ужас, о котором говорил Чонгук. Он не мог забыть тех слов, не мог забыть о том существе, что скрывается в мраке, поджидая невидимую жертву. Страх терзал его сердце, как грозовая туча, и он каждый раз вглядывался в темные, тягучие коридоры, где каждый шорох становился угрозой. Чимин, не осознавая тяжести переживаний своего спутника, шёл так быстро, что лишь легкие шлепки их шагов пронзали пустую тишину, пока они не оказались у двери его спальни. Только когда дверь была заперта за ними, и внутренняя тишина наполнила пространство, Тэхен мог немного успокоиться, но в его груди всё ещё глухо колотилось сердце, терзаемое мыслями о ночной тени. — Здесь ты в безопасности, — сказал Чимин, и в его голосе была мягкость, лишённая всякой тяжести, будто стремился он улучить момент для успокоения Тэхена. Но Тэхен, не в силах избавиться от бледного выражения на лице, лишь кивнул, вновь и вновь возвращаясь к тем кошмарным словам, что Повелитель произнёс в коридоре. Его сердце не могло забыть этих слов.

***

Утро есть пробуждение для тела, но для души оно может быть продолжением долгой ночи, исполненной тревог и искушений. И каждый луч солнца несёт с собой истину, которой невозможно избежать, как невозможно укрыться от света дня. Едва первый свет дня прикоснулся к стенам дворца, как джарие, словно ручьи весенние, уже устремились к своим обязанностям. Их движения тихи и грациозны, будто дыхание ветра, что нежно трогает листья деревьев. В залах и коридорах слышались едва уловимые звуки переставляемой утвари, шорохов тканей и лёгкие шаги босых ног. Всё вокруг готовилось к пробуждению величественного дворца, как бы омывая его в ритуальной чистоте, чтобы он встретил новый день в своей славе. Но в покоях Повелителя царила другая атмосфера — томная, тяжёлая, как дыхание ночи, что всё ещё не покинуло эти стены. Сон, беспокойный и краткий, окутал Чонгука лишь под утро, когда звёзды уже начали меркнуть, а рассвет едва коснулся горизонта. Его тело, словно истощённое от бремени ночи, едва отозвалось на утренний свет, пробивавшийся через тяжёлые занавеси. И вот, в этом полусне, он ощутил прикосновение — лёгкие, но уверенные пальцы скользнули по оголённой груди, пробуждая его, как зов дальнего рога. Чонгук медленно открыл глаза, и перед его взором явился Кайрон, омега, чьё тело было столь совершенным, что казалось созданным самой природой для соблазна. Его кожа, бледная, словно утренний туман, сияла в слабом свете, струящемся сквозь щель в занавесах. Глаза его, глубокие, как тёмные воды, смотрели на Чонгука с той смесью преданности и хитрости, что могли бы завлечь даже самого стойкого. Кайрон лежал перед повелителем абсолютно нагим, его стройное тело казалось олицетворением искусства, а поза — воплощением дерзости. Его пальцы вновь мягко коснулись груди Чонгука, словно требуя внимания, словно пытаясь удержать его в этих сетях ночного плена. Но Чонгук, чьё сердце и разум были отточены, как клинок воина, не позволил себе поддаться этой слабости. Словно огромный зверь, он выпрямился на постели, взирая на Кайрона с холодной отстранённостью, что могла бы заморозить даже пламя. Его рука уверенно скинула чужую ладонь, и голос его, низкий и насыщенный, произнёс короткий приказ: — Довольно. Не дожидаясь ответа, он поднялся, его тело могучее и прекрасно вылепленное, покрытое тонкими шрамами, каждый из которых был немым свидетельством его силы и побед. Накинув на себя тяжёлую накидку глубокого цвета ночи, что подчёркивала его широкие плечи и строгий облик, Чонгук направился к двери, оставив за собой Кайрона, который не смел нарушить тишину своего поражения. Всё вокруг замерло на мгновение, словно само утро замешкалось, видя, как этот человек, не признающий слабости, вновь выбирает силу вместо соблазна. Его шаги, уверенные и спокойные, звучали, как удар колокола, возвещающего начало нового дня. Ибо велика сила красоты, но не более того, что сокрыто в истине сердец. И гордость, что взрастает на тщеславии, подобна цветку, что вянет под первыми лучами зари. Кайрон, омега, которого именовали не иначе как даром богов, поднялся с ложа Повелителя с грацией, что присуща только тем, кто привык не к тяготам, но к роскоши и обожанию. Его движения медлительны, но не от усталости, а скорее от того, что он наслаждался каждой секундой, словно она принадлежала лишь ему. Светлая накидка, небрежно брошенная на край ложа, была подхвачена его тонкими пальцами, и, легко обвив плечи, струилась мягкими складками, подчеркивая изящество его тонкого стана. Русые волосы его, короткие и слегка растрепанные ночным сном, обрамляли лицо, что напоминало древние статуи, созданные для восхищения. Зеленые глаза его, глубокие, словно чаща леса, блестели загадочной тенью, а губы, изогнутые в лёгкой, почти незаметной усмешке, добавляли облику его нечто, что могло бы пленить любого. Обувь, оставленная в ногах ложа, была надета так быстро, что казалось, будто даже она стремилась служить своему хозяину. Он покинул опочивальню Повелителя с уверенностью, присущей только тем, кто знает свою ценность. Коридоры дворца наполнились его шагами — лёгкими, как прикосновение ветра, но исполненными власти и грации. Взгляд его, холодный, но острый, скользил по лицам джарие, что уже пробудились и занялись своими делами. Но всякий раз, встречаясь с его глазами, слуги опускали головы, будто ослепленные сиянием его красоты. Кайрон же держал голову высоко, словно корона была невидимо возложена на него, излучая чувство превосходства. Когда он достиг гарема, сладостный аромат масел и благовоний наполнил воздух, мягко окутывая его, словно приветствуя. Омеги, что находились в гареме, отвлеклись от своих утренних дел, чтобы украдкой взглянуть на него, — столь редкой и совершенной казалась их взорам его красота. Но Кайрон, будто не замечая их, прошёл мимо, одаривая лишь тенью лёгкой улыбки, которая говорила о том, что в его глазах они были не более чем фоном для его собственного сияния. В дальнем углу гарема, вдали от общей суеты, трудились двое: Чимин и Тэхен. Чимин, привычный к каждодневной рутине, убирал комнату с проворностью и сосредоточенностью, что стали его отличительными чертами. Тэхен же, чьи движения были медлительны и неуклюжи, выглядел слегка рассеянным. Его волосы растрёпаны, а сонный взгляд добавлял к его облику некой простоты и уязвимости, которая могла бы вызвать одновременно сочувствие и желание защитить. Кайрон остановился перед ними, а его губы, изогнутые в тонкой насмешке, предвещали слова, что могли бы задеть их души. — Чимин, — заговорил он, а голос его был мягок, как шелк, но в то же время полон насмешливой остроты. — Знаешь ли ты, где я провёл эту ночь? Чимин, на миг замерев, поднял на него взгляд, тут же закатив глаза. — О, не томись догадками, — продолжал Кайрон, наслаждаясь своим рассказом. — Я вновь был зван в ложе нашего великого Повелителя. Да, он сам позвал меня, ибо, как видишь, красота моя и разум достойны столь высокого внимания. Его голос, исполненный торжества, разносился по комнате, словно желая, чтобы каждый услышал его хвастливые речи. Чимин остался молчалив, но на мгновение его руки сжались сильнее, чем следовало, удерживая ткань. Кайрон, довольный произведённым эффектом, перевёл взгляд на Тэхена. Молодой омега, с его неуклюжестью и простотой, казался Кайрону забавным. Его усмешка стала шире, а голос, обращённый теперь к Тэхену, обрел насмешливые нотки: — А ты, дитя, похоже, до сих пор не проснулся. Уж не снились ли тебе великие подвиги или, быть может, вечера в садах свободы? Тэхен покраснел, отворачиваясь, но в глубине души слова Кайрона, словно острые иглы, оставили след, который болезненно напомнил о том, что он чувствовал себя чужим в этом месте. Чимин, до того молчаливый и терпеливый, вдруг поднял голову, а взгляд его, обычно мягкий, зажёгся огоньком возмущения. Рука, что сжимала тряпку для уборки, поднялась, и в один миг, с непривычной для него резкостью, он замахнулся, стремясь отогнать Кайрона, точно назойливую муху. — Прочь отсюда, Кайрон! — воскликнул он, а голос его, обычно тихий, сейчас звучал уверенно, словно звенящий колокол. — Никто не жаждет слушать твои похвальбы о ночи, проведённой с Повелителем. Мы все устали от твоих хвастливых речей! Тряпка в руке Чимина мелькнула в воздухе, как знамя возмущения. Кайрон, не привыкший к такому дерзкому отношению, на миг замер, но лишь на миг, ибо гордая усмешка быстро вернулась на его лицо. — О, как смело, Чимин, — проговорил он, отступая на шаг, но всё так же сохраняя хитрую улыбку. — Твои слова столь же остры, сколь и твоя работа груба. Но что ж, я не стану портить твоё утро. Он повернулся, чтобы уйти, но, пройдя несколько шагов, оглянулся через плечо, и его голос, низкий и мягкий, прозвучал почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы Чимин и Тэхен услышали: — Помни одно, милый Чимин: даже в самых запертых сердцах есть место для слабости. А у Повелителя, как видишь, эта слабость — я. С этими словами Кайрон направился в свои покои, грациозно шагая, будто его не коснулось ни возмущение Чимина, ни взгляды джарие, что наблюдали за его уходом. Тэхен, до этого молчаливо наблюдавший за сценой, повернулся к Чимину с удивлением в глазах, что были ещё больше подчёркнуты его мягкой, почти детской растерянностью. — Чимин, — начал он, а голос его был тих, но исполнен искреннего недоумения. — Почему ваш Повелитель позвал его? Ты же говорил, что у него не должно быть слабости. Но Кайрон так хвастается, будто он важен для него. Чимин выпрямился, отложив тряпку, и тяжело вздохнул. Он вытер руки о передник и посмотрел на Тэхена с терпеливой серьёзностью, словно объяснял ребёнку сложную истину. — Слушай меня внимательно, Тэхен, ибо в этих словах сокрыта мудрость, что не сразу откроется твоему сердцу, — сказал он. — Кайрон нужен Повелителю лишь для утешения тела, но не для упокоения души и сердца. Чимин сделал шаг вперёд, положив руку на плечо Тэхена, чтобы придать своим словам ещё больше значимости. — Повелитель, как и любой человек, не лишён земных потребностей. И Кайрон, со своей красотой и умением, исполняет ту роль, что требует плоть, но не более. Истинное упокоение для души Повелителя лежит в силе, что он видит в своём одиночестве, и в тех, кто служит ему не ради удовольствия, но ради преданности. Тэхен кивнул, но его глаза оставались задумчивыми. Ответ Чимина успокоил его лишь отчасти, ибо в душе молодого омеги всё ещё жило сомнение, что он сам пока не мог понять слов этих. Омеги, занятые своим делом, едва успели заметить, как к ним мягко, но стремительно подошла Лумея. Ее присутствие, подобно дуновению ветра, было почти неуловимо, а в ее глазах, тёмных и глубоких, уже играли искорки лукавства. Она уложила обе ладони на их плечи, с силой, которая не была грубой, но всё же заставляла почувствовать её присутствие, и, чуть наклонившись, проговорила голосом, сладким и насмешливым, словно речь её была медом, под которым скрывался яд: — Ну что ж, вы, мои дорогие труженики, не устали ли обременять себя столь скучными заботами? Пожалуй, настало время развеять этот однообразный покой дворца, не так ли? Чимин вздрогнул от её прикосновения, а затем медленно поднял голову, чтобы взглянуть на неё. Его глаза, обычно исполненные терпения и мягкости, в этот миг отразили страх и недоверие, словно он предчувствовал беду. — Что ты задумала на этот раз, Лумея? — спросил он, голос его дрогнул, и в интонации сквозило сомнение. Дева лишь усмехнулась, уголки её губ приподнялись, и эта улыбка казалась столь хитрой, что Тэхен инстинктивно отступил на шаг, словно хотел избежать её влияния. — Ах, Чимин, не будь так суров. Разве я когда-либо предлагала что-то, что не приносило удовольствия? — произнесла она с притворной обидой, и её пальцы чуть сильнее сжали их плечи, прежде чем она убрала руки и сложила их на груди. — Так вот, — продолжила она, отступая на шаг назад, чтобы их лица были отчётливо видны ей. — В нашей скуке мы с вами забыли, что дворец этот скрывает много тайн, и среди них одна особенно примечательна. Она прищурила глаза, словно оценивая, насколько её слова увлекли их, а затем наклонилась ближе, понизив голос до шёпота: — Я говорю о запретной комнате в южном крыле. Той, которую никто не смеет посещать. Чимин побледнел, его руки рефлекторно сжались на тряпке, которую он всё ещё держал. — Ты не смеешь… — начал он, но Лумея перебила его, махнув рукой, словно отгоняя его страхи. — О, не будь столь робок, Чимин. Это всего лишь пустая комната, покрытая пылью и мраком. Разве тебе не любопытно, что там скрыто? Разве ты не хочешь хотя бы раз взглянуть на то, что хранится за этими запертыми дверями? Тэхен, до этого молчавший, теперь осторожно поднял взгляд на Лумею. Его глаза, хоть и отражали испуг, всё же заискрились слабым интересом. — Но как мы туда попадем? — спросил он, и его голос тих, словно он боялся, что их подслушивают стены. Лумея, довольная тем, что пробудила их любопытство, выпрямилась и отвела назад одну прядь своих длинных волос, жестом, полным самодовольства. — О, об этом не волнуйтесь, мой милый Тэхен, — сказала она с загадочной улыбкой. — У меня есть ключ, и этой ночью, покуда все спят, мы проникнем туда. Разве не заманчиво нарушить тишину дворца чем-то… особенным? Чимин хотел возразить, но его слова застряли в горле. Лумея знала, как играть на струнах человеческих сердец, и её предложение, сколь бы безрассудным оно ни казалось, уже начало засевать в их душах семена искушения. Когда слова Лумеи, подобно таинственному шелесту листьев в безмолвной роще, затихли, она, не дав ни мгновения усомниться в своей решимости, легким движением руки уложила ладонь на плечо Тэхена. — Но покуда ночь ещё не настала, мы найдём занятие, достойное вашего времени, — молвила она, взгляд её загорелся хитрым светом, а губы изогнулись в торжествующей улыбке. — Ты, Тэхен, ныне находишься под моей опекой. Чимин, что наблюдал за её манёвром, прищурил глаза, но возразить не успел: Лумея, столь же стремительная, сколь и решительная, уже тянула Тэхена за собой, выведя его за пределы гарема. — Но куда ты меня ведёшь? — возмутился Тэхен, с лёгким сопротивлением следуя за ней по длинным коридорам дворца. — О, дитя природы, — ответила Лумея, не замедляя шаг. — Твои волосы, словно трава на заброшенном лугу, требуют заботливой руки. Ты даже не представляешь, сколь прекрасным ты можешь быть, если доверишься мне. — Но мне ни к чему это! — воскликнул он, пытаясь вырвать руку из её захвата. Лумея, не обращая внимания на его протесты, решительно втащила его в свои покои. Её обитель, наполненная солнечным светом, льющимся через цветные витражи, казалась местом, где живут вдохновение и игра. Вдоль стен стояли манекены в недошитых одеяниях, а на столах громоздились рулоны тканей, разноцветных, как радуга, и горы перьев, лент и пуговиц. — Сядь, — скомандовала Лумея, указав на низкое кресло у зеркала. Тэхен опустился с неохотой, скрестив руки на груди и глядя в зеркало с явным недовольством. Лумея же, словно вдохновенная художница, занялась поиском одежды в своём шкафу. — Шитьё и рисование — вот где покоится моя душа, — заговорила она, перебирая наряды. — Ведь разве не прекрасно создавать красоту из ничего? Превращать простое в великое, нечто обыденное — в нечто незабвенное. Она извлекла белые одеяния, нежные, словно свет луны, и, оглядев их с критическим взглядом, кивнула самой себе, явно довольная своим выбором. — Надень это, — сказала она, протягивая наряд Тэхену. — Я не желаю наряжаться, — пробормотал он, отворачиваясь. — Ты и не знаешь, чего ты желаешь, покуда не увидишь себя таким, каким должен быть, — парировала она, склонив голову набок. В тени зеркала скрывается правда, что не смолкнет в душе, но обнажает те раны, коих не залечат ни слова утешения, ни красота, возложенная на смертного рукою искусной. Так и Тэхен, ведомый непреклонной волей Лумеи, сделал шаг, что символизировал разрыв с жизнью, уже не принадлежащей ему. Омега, чьё лицо омрачилось явным недовольством, с тяжёлым вздохом принял в руки белоснежные одеяния, что Лумея с триумфом вложила ему в ладони. Его движения, замедленные и натянутые, как у зверя, пойманного в силки, выдавали нежелание подчиняться её замыслам. — Как скажешь, Лумея, — молвил он сквозь сжатые зубы, опуская взгляд. Словно избегая пристального внимания, что сыпалось на него, как раскалённый песок, он сделал несколько шагов к двери ванной, медленно открывая её. Порог, что разделял два пространства, казался ему невидимой чертой, переступить которую означало оставить за спиной нечто важное. Когда дверь за ним закрылась, Тэхен опёрся спиной о холодную стену, позволяя тихому вздоху вырваться из груди. Его взгляд скользнул вниз, туда, где некогда белоснежное платье, украшенное вышивкой, нежно спадало к полу. Этот наряд, предназначенный для дня, что должен был стать величайшим в его жизни, ныне выглядел, словно заброшенная реликвия. Рука, дрожащая от внутреннего смятения, медленно поднялась, чтобы коснуться ткани. — Прощай, — прошептал он, почти неслышно, словно боясь, что даже стены могут услышать его голос. Скинув платье, он уронил его на холодные каменные плиты. Отражение в зеркале, на которое невольно упал его взгляд, заставило сердце сжаться. Перед ним стоял чужак: худощавый, почти прозрачный, с выпирающими костями, с впалым животом и длинными, тонкими, словно тростинки, ногами. Тэхен отвёл взгляд, но вскоре снова поднял глаза, устремив их на шею, где покоился кулон с белым лунным камнем. — Матушка… — выдохнул он, касаясь кулона кончиками пальцев. Этот дар, некогда вручённый с благословением, теперь казался напоминанием о том, что уже не вернуть. Тэхен, тяжело сглотнув, натянул белые одеяния, оставленные Лумеей. Ткань была мягкой и струящейся, словно сотканной из лунного света. Одежда обнимала его хрупкую фигуру, скрывая её несовершенства, но, казалось, подчёркивала ту печаль, что была запечатлена в глазах, как в зеркале души. Когда он открыл дверь и вышел в покои, Лумея встретила его взглядом, в котором читалось нескрываемое восхищение. Она скрестила руки на груди, её губы изогнулись в довольной улыбке, а взгляд был наполнен гордостью за своё творение. — Вот, что я называю преображением, — произнесла она с лёгкой насмешкой в голосе, но не без уважения. — Видишь ли, Тэхен, даже ледяные вершины могут быть озарены светом, если знать, как его направить. Тэхен, не отвечая, лишь посмотрел на неё с невысказанным упрёком. Ибо не наряд мог излечить ту боль, что он носил в себе, и не внешнее сияние могло развеять тьму, окутывающую его сердце. Лумея, мягко подхватив омегу за тонкие запястья, усадила его перед высоким зеркалом, обрамлённым резьбой, что изображала цветы и лозы, сплетающиеся в замысловатый орнамент. Стул, украшенный позолотой, казался неподходящим для столь хрупкого создания, каким предстал перед нею Тэхен. Однако юноша не поднял глаз на своё отражение, отвернувшись едва заметно, словно избегая встречи с самим собой. — Посмотри, — тихо произнесла она, касаясь его плеча, но он лишь качнул головой. Внутри него разрасталась тень сомнений, подобно корням сорной травы, что расползаются в душе, пока не вытеснят последний луч света. Никогда прежде он не разглядывал себя столь пристально, не подвергал себя безжалостному сравнению. Но теперь, вспоминая лица Кайрона и прочих омег, коих он видел в гареме, его мысли были затуманены ощущением собственной неполноценности. — Я уродлив, — прошептал он едва слышно, почти не двигая губами. Эти слова прозвучали для него самого, словно приговор. Никто прежде не смел сказать подобного, но, глядя в глаза окружающим, он стал видеть лукавство, скрытое за их улыбками. Возможно, и в его родном поселении люди молчали о правде, щадя его, а Хорин, его суженый, согласился на союз лишь из доброты или долга перед отцом, владыкой их земель. Пока Тэхен погружался в эти мрачные думы, взгляд его упал на собственные руки, что безвольно лежали на коленях. Тонкими, почти прозрачные, как лепестки цветов, что вот-вот развеет ветер. Лумея, уловив его молчание, не стала настаивать. Она лишь подошла ближе, став за его спиной, и осторожно принялась за длинные белокурые волосы, чья красота пробуждала в ней восхищение. — Посмотри, какие они, — прошептала она, словно боялась разрушить тишину. — Сияющие, словно первый снег, что касается земли. Её пальцы, мягкие и терпеливые, распутывали пряди, скользя по ним, как ручей по гладким камням. Она выпрямляла их, приглаживала, снова и снова возвращаясь к тем местам, где узлы отказывались поддаваться её труду. Волосы, что казались спутанными клубками, постепенно превращались в шелковистые волны. Некоторые из них она заплела в тонкие косы, добавляя к ним серебряные ленты, что переливались, будто утренний иней. В одну из кос она осторожно вплела цветок «призрачной орхидеи», чей белоснежный облик почти сливался с волосами Тэхена. Но Лумея, хитро улыбнувшись, вплела цветок так, чтобы тот был спрятан от глаз юноши, но заметен для окружающих. Когда её работа была завершена, она отступила на шаг, скрестив руки на груди и оценивающе глядя на своё творение. — Ты прекрасен, — произнесла она с благоговейной интонацией, будто перед нею был не человек, но создание небесное, — Но в твоих глазах, столь ясных и светлых, таится тень, которую не скроет никакое украшение, ибо боль, что гложет душу, отражается ярче самого солнца. Тэхен поднял взгляд, лишь на мгновение осмелившись взглянуть на своё отражение. Оно показалось ему чужим. Чужак смотрел на него из зеркала, изящный, утончённый, почти идеальный, но с глазами, в которых отражались все тяготы пережитого. — Это ничего не изменит, — прошептал он, отвернувшись вновь. Лумея наклонилась к нему, её голос стал мягче, почти утешительным: — Время не лечит, Тэхен. Но оно дарит нам возможность пережить боль, перестать быть её рабом. Ты ещё найдёшь свет, даже если сейчас его не видишь. Её слова растворились в воздухе, но омега не ответил. Он закрыл глаза, словно пытался укрыться в этом временном мраке от света, что казался ему столь обманчивым. И Лумея, подобно вестнице радости, склонилась над юным омегой, на лбу его оставив поцелуй столь лёгкий и неосязаемый, что сие прикосновение сродни было дыханию весны на пороге цветущего мая. Губы её, словно омовенные чистейшими водами, принесли утешение, которого он сам не ведал, и в тот миг, казалось, все тяготы, что он нес на своих плечах, отступили хоть на мгновение, растворяясь в её теплоте. — Дитя природы, что распускается в тени, не ведая своей красоты, — промолвила она, отстраняясь и вскинув взор, в коем играли лучи лукавства и неугасимого духа. — Пусть ныне каждый узрит твоё сияние, покуда я дышу этим воздухом, покуда этот день не превратился в ночь. И, сказав так, она, смеясь, отмахнулась, словно прогоняя прочь всё, что могло быть тяжким или печальным в её словах, но в той беззаботности таилась сила, что не знала преград. — Сегодня, — продолжила она, выпрямив стан и сложив руки в манере торжественной, будто обращалась к высшему суду, — в чертогах этих скучных стен свершится то, что возвестит мир о твоей красоте. Гарем наш станет местом утех и веселья, и ты, Тэхен, будешь его жемчужиной. Тэхен, что до этого мгновения сидел в тишине, поднял взор свой, в коем светилось недоумение, смешанное с тайным страхом. — Жемчужиной? — переспросил он голосом столь тихим, что слова его могли затеряться в шуме ветра. — Именно так, — подтвердила Лумея, озорно блеснув глазами. — Покуда в мире есть свет и радость, мы обязаны их множить. И она, в круговерти своей лёгкости, шагнула назад, словно бы давая пространству дышать, а затем обратилась к своему юному подопечному с тем же неугомонным весельем: — Знай же, Тэхен, даже самый тонкий лепесток может превзойти своей нежностью алмаз, ибо красота твоя, скрытая за тенью боли, сильнее, чем ты думаешь. Она хлопнула в ладоши, звук отозвался под сводами, словно эхо далёкого предзнаменования, и, не дожидаясь ответа, удалилась, оставив за собою аромат жасмина и ощущение, что в этом мире, полном тягот и скорбей, ещё есть место чуду.

***

Великолепие зала, что перед глазами предстало, могло быть достойно лишь величественного дворца. Просторная комната, устелённая коврами из тончайшего шелка и шкурами диких животных, которые источали благоухание свободы и первозданной силы, казалась обителью самого величия. Огромные окна, украшенные драгоценными тканями, пропускали свет, что, струясь, рисовал на полу золотые узоры. В центре, среди роскошных ковров, находился небольшой столик, за которым сидели двое: Кайрон, с его властным взглядом и манерой, что излучала спокойную уверенность, и Мелифира, чья красота была так же непревзойденной, как и её способности к манипуляциям. Легкий пар от чаши с чаем, что они держали в руках, расплывался в воздухе, наполняя пространство чарующими ароматами. Мелифира, погрузившись в раздумья, слегка наклонила голову, её взгляд стал задумчивым, а на губах заиграла лёгкая тень сомнения. Слова её были исполнены тихой тревоги: — Покуда время уходит, — молвила она, её голос словно звенел в пустоте зала, — ты уж больно долго трудишься на поле, которое не приносит жатвы. Минуло время с того мгновения, как ты был послан в ложе Повелителя, но вестей о наследнике, что должен был родиться, не было. Сколько же ещё должно пройти лет, покуда его кровь даст потомство? Кайрон, сидящий в почтении и не смущённый тенью сомнения в её словах, ответил с величайшим уважением и мудростью: — Госпожа, ваши слова верны, и боль, что вы выражаете, я понимаю. Однако, как бы ни была моя воля велика, Повелитель мой, не спешит завести наследника. Он, как и всегда, поглощён своими делами, и неумолимо отказывается от того, чтобы его потомство родилось в этот час. Я стремлюсь, как могу, однако зову его духа к этому шагу не во власти моей. Он остановился на мгновение, раздумывая, прежде чем продолжить, будто слово его было бы тяжким для самого сердца: — Но недавно я повстречал того, кто может изменить ход многих событий. Он, омега, что прибыл с чуждых земель, пришёл сюда с далеких морей, и имя его Тэхен. Я увидел его два дня назад, когда он и Чимин, вместе с Госпожой Лумеей крали сладости из кухни, и в этот момент, в самом нелепом и случайном происшествии, этот омега, забыв все приличия, влетел в грудь Повелителя. Но, несмотря на всю его дерзость, наказания не последовало. Мой Повелитель не велел ни наказать его, ни прогнать, и в этом молчании скрывается нечто большее, что до сих пор не осознано. Мелифира, услышав слова Кайрона, не скрыла своего недовольства. В её взгляде зажглась искра гнева, и её тон стал холодным, как зимний ветер, что пронизывает даже самые крепкие стены дворца. Она, сдерживаясь, но с явным раздражением, произнесла: — Как смеет этот юный омега, беспечный и дерзкий, вести себя столь нахально, когда пред ним стоит сам Повелитель? Он, кто пришёл сюда не из нашей земли, не знал, что в нашем доме царит уважение и почтение к тем, кто властвует. Он нарушил закон, и его наглость не может быть оставлена без внимания. И что более удивительно — сын мой, столь величественный и властный, не принял меры против его дерзости! Откуда эта неслыханная слабость, что позволила омеге проникнуть в сердце нашего дома с таким неуважением? Словно выражая волнение, она обратилась к джарие, что стояла у двери с опущенной головой, её голос стал резким, властным: — Эмира, немедленно приведи сюда этого Тэхена, Чимина и Лумею. Я должна разобраться с этим нахальством. Кайрон, заметив, как Госпожа разгневалась, сдержал ухмылку, едва не вырвавшуюся на его губах. Он отхлебнул из чаши травяной настойки, пытаясь скрыть своё самодовольное выражение, но в его глазах мелькала искорка удовлетворения. Омега этот, дерзнувший подойти столь близко к Повелителю, должен был понять, кто здесь правит, кто требует поклонения и уважения. И теперь, как он считал, пришёл момент наставить этого беспечного омегу, чтобы тот научился, что на колени перед Чонгуком вставать надо, а не разгуливать, не зная своего места. Мелифира продолжила, голос становился всё более гневным, как буря, что собирается на горизонте: — Этот Тэхен, его дерзость должна быть наказана, ибо покуда в доме нашем не будет почтения и покорности, не будет и порядка. Чимин, Лумея — все они должны знать, что не могут нарушать законы, что были установлены много лет назад, и что нет никого, кто бы был выше в этом дворце, кроме Повелителя. Кайрон, отпив ещё один глоток настойки, взглянул на Госпожу, продолжая скрывать свою самодовольную улыбку. Он знал, что наказание, которое они собирались наложить на Тэхена, будет лишь началом пути, на котором омега должен был научиться своим урокам. Так прошло несколько мгновений, наполненных молчанием, тяжким и гнетущим, как наступление грозы, когда ветер выжидает своего часа, прежде чем обрушить на землю ярость. Чай, что ещё недавно, казалось, приносил умиротворение, теперь превратился в нечто тягостное, словно каждый глоток становился тяжким камнем в груди. Мелифира не отводила глаз от чаши, её взгляд был как лед, а её молчание — как проклятие, что находит свою жертву. Не прошло и пары мгновений, как двери комнаты распахнулись, и в неё вошла та самая троица. Лумея, с выражением виноватой покорности, но с гордо поднятой головой, шагала первой, как достойная дочь своего рода, несмотря на чувство неизбежной кары, что должно было вскоре последовать. Тэхен и Чимин, следовавшие за ней, опустили свои глаза, каждый в своём молчании, как будто нити судьбы уже были натянуты настолько, что ничто не могло предотвратить того, что должно было произойти. Лумея, взглянув на свою мать, сразу поняла, что её поступок, который ещё недавно казался невинным и даже игривым, теперь стал тем самым камнем, что вызвал бурю во дворце. Но несмотря на тревогу, что затаилась в её душе, она сохраняла осанку, достойную её высокорождённости. Она стояла, как королевская особа, ибо в её крови была гордость, и даже в самые тёмные моменты она не позволяла себе низко склонить голову. Чимин и Тэхен же, будучи не столь стойкими, как Госпожа Лумея, стояли, как дети, под тяжким взглядом матери. Чимин, всегда искренне беззаботный и открытый, теперь лишь молча стоял, опустив глаза и терзаясь внутренними сомнениями. Тэхен знал, что наказание за их шалости будет немалым, но не мог понять, почему вся эта ситуация обострилась именно так. В его сердце ещё жила юношеская наивность, что сладости, украденные из кухни, не могли вызвать таких тяжких последствий. Но его умолкший взгляд и взгляд белокурого, ещё более изумлённый, свидетельствовали о том, что омега не понимал, как его невинные поступки могут быть восприняты как преступление. Тэхен, молча стоя рядом с Чимином, в своей тени был поглощён невыразимым беспокойством. Ему было непонятно, в чём заключается его вина, ибо мысли переполнены растерянностью. “Что в этом такого?”, — думал он. — “Почему нас наказывают за сладости? Что же за закон здесь такой, где простое развлечение становится столь опасным?” Но слова не пришли к его устам, ибо, словно сковавшиеся, они не могли выразить ту растерянность, что терзала его душу. Молчание стало для него тяжким, как тюрьма, и взгляд, опущенный к полу, не мог помочь ему избавиться от чувства неведомой вины. Мелифира, глядя на вошедших, не проронила ни слова, лишь её глаза, как два угольных огня, обращались к каждому из них. Лумея, как и следовало ожидать от неё, держалась гордо, но её взгляд, хоть и наполненный достоинством, не мог скрыть тревогу. И, казалось, сама тишина становилась наказанием, что предшествовало неизбежному. Но задумавшись, Госпожа резко прервала молчание, её голос звучал, словно приговор, из глубин древности, где каждое слово было тяжким, как весомое бремя. — Лумея, — произнесла она, словно низвергая приговор, — ступай в свои покои, и пребывай там, пока не истечёт час твоего наказания. Останься одна, ибо одиночество — тяжкое бремя, и лишь оно может излечить твой дух. Одиночество будет твоим другом, твоим наказанием. В покоях твоих будет тишина, что будет грызть твою душу, и не найдёшь ты утешения в ком-либо, за исключением Джина, что принесёт тебе пищу. Таково наказание, которое я, твоя мать, возложу на тебя, ибо ты нарушила законы, что лежат в основе нашего рода. С того дня, как ты пришла на свет, я научила тебя страданиям одиночества, ибо только они способны выковать в тебе силу, достойную носить имя нашей крови. Лумея, услышав слова матери, не осмелилась произнести ни слова в ответ. Она лишь медленно поклонилась, и, сдержав тяжесть в груди, направилась к выходу. Её шаги были тихими, но каждый из них отдавался в её душе эхом тех старых воспоминаний, что несли в себе столько боли. Она знала, что от матери не уйдёшь, ибо в её глазах таилась неизбежность, как в ночи скрывается шторм. Точно так же, как она с покорностью исполнила приговор матери, так и ждала она тихой муки одиночества, что не могло принести ей облегчения. Мелифира же, глядя на дочь, не следила за её уходом, ибо её внимание было полностью поглощено тем, что происходило в комнате. Её взгляд остановился на Тэхене, стоящем перед ней, и её сердце наполнилось невыразимым гневом, как если бы неведомая сила решила возбудить в ней бурю. Он был прекрасен, как небесное создание, в одеждах, что были ему подарены, а его белокурые волосы, ныне распущенные, словно светились, неся в себе что-то загадочное и дивное. Но в этом совершенстве было нечто чуждое, что разжигало её ненависть, ибо омега, на котором не должна была падать её горечь, стал свидетельством неуважения. Его присутствие здесь, в её доме, было порицанием, что её суть не могла терпеть. С гневом, что не выразился в словах, Мелифира подошла к двери и, не обратившись к ним, сказала: — Стражи! — её голос был полон ярости, как бой, что раздается на поле сражения. — Заберите беловолосого омегу, и отведите его в темницу, ибо там его место! Наказание — на сей день он должен познать, что значит смирение, дабы никогда не забывать, что его жизнь зависит от воли Повелителя. Слова её словно свод каменных стен, неотвратимые и ужасные, и в них скрывалась угроза, от которой не было спасения. Её взгляд, что был устремлён на Тэхена, стал жёстким, как удар молнии. Он стоял перед ней, как неведомое существо, что не могло понять ту власть, что возложена на него. И все его молчание, все его недоумение не смогли смягчить тяжести её решения. Но в тот момент, как стражи уже начали делать шаги вперёд, не ожидая приказа, раздался глухой звук, словно земля разверзлась, и Чимин, как человек, ведомый непонятной силой, внезапно упал на колени перед Мелифирой. Он, не выдержав напряжения, взмолился: — Госпожа, прошу вас, умоляю! Не забирайте Тэхена в темницу. Он не знал наших обычаев, он не виноват в своём неведении. Позвольте ему остаться здесь, он не причинит вреда! Не отдавайте его в темницу, ибо это погубит его. Но Мелифира, чей взгляд был наполнен неизменной решимостью, не услышала этих слов. Она смотрела в пустоту, как бы забывая о просьбе, что исходила из сердца Чимина, который был сломлен, стоя перед её мощью. Голова её была занята мыслями о будущем, о наказаниях, о том, как Тэхен, этот омега, что осмелился дерзить, должен был научиться смирению, ибо только тогда он мог понять, что жизнь его зависит от волеизъявления Повелителя, который несёт в себе свет и тьму, жизнь и смерть.