Тени в лесу

Когда отряд Чимина показался впереди, Чонгук даже не замедлил бег коня. Чимин, заметив приближение командира, вскинул руку, приказывая своим людям остановиться. Его взгляд мгновенно зацепился за стрелу в руках Чонгука, а затем переметнулся на Юнги. Чонгук осадил жеребца. Он молча протянул Чимину стрелу, и тот нахмурился, изучая оперение. Альфа легко соскочил на землю. Юнги замер, ожидая, что его сейчас грубо сбросят, но Чонгук подошел вплотную. Его сильные руки осторожно обхватили омегу за талию, и на мгновение хватка стала чуть крепче, чем требовалось для простой помощи. Чонгук почти невесомо снял его с седла, придерживая до тех пор, пока Юнги уверенно не коснулся земли. Колени омеги после долгой скачки были ватными, и он невольно качнулся вперед, уткнувшись носом в плечо альфы. В этот момент Чонгук не оттолкнул его. Напротив, Юнги почувствовал, как от альфы исходит глубокая, успокаивающая волна феромонов окутывая омегу защитным коконом. Это была безмолвная благодарность за спасенную жизнь. Чонгук на секунду склонил голову к его макушке, едва заметно втянув запах Юнги, а затем, словно опомнившись, мягко направил его к повозке. Его рука не толкала, а лишь бережно направляла, придерживая за локоть. Чимин проводил их ошеломленным взглядом. Он видел, как Чонгук альфа, чьё терпение обычно заканчивалось на втором слове проявляет к пленнику несвойственную ему деликатность.  Чонгук коротко приказал — Выдвигаемся. До заката мы должны быть за воротами. Повозка тяжело тронулась, и мир вокруг Юнги наполнился мерным скрипом колес и глухим стуком копыт. Но внутри самого омеги всё ещё бушевал шторм. Его колотило мелкая, неуемная дрожь прошивала всё тело, от кончиков пальцев, которые неприятно покалывало, до самого сердца, которое, казалось, застряло где-то в горле. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка была словно стянута невидимым обручем. Адреналин, схлынув, оставил после себя липкий холод и звенящую пустоту в голове. Юнги опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Только сейчас, в полумраке повозки, он заметил то, что ускользнуло от него в суматохе у опушки. Когда Чонгук помогал ему спуститься, его пальцы на мгновение задержались на узле верёвки. Это было движение почти неуловимое, секундное, но теперь Юнги видел результат: грубая конопляная нить больше не вгрызалась в нежную кожу, оставляя багровые борозды. Альфа незаметно, одним точным движением, ослабил путы, даруя ему крохотную, но такую необходимую свободу. Он видел того, другого пленного в углу его руки были скованы настоящим железом, его кожа была в кровоподтеках, а в глазах не было ничего, кроме ненависти. К нему относились как к врагу, как к зверю. Но с Юнги всё было иначе. Несмотря на то, что он чужак без памяти, найденный в запретном лесу, его не калечили. Его не связывали по рукам и ногам, не пытали. Даже когда Чонгук был на грани, когда от его ярости, казалось, должен был вспыхнуть воздух, он не нанес Юнги ни одного удара. Никакого физического вреда. Только этот стальной, изучающий взгляд и странная, почти пугающая осторожность в движениях.  Почему именно он? Потому что он омега и выглядит слишком слабым ? Или в нем действительно что-то увидели ? Чонгук явно не из тех, кто склонен к случайному милосердию, и это пугало Юнги больше всего. Юнги невольно вздрогнул, когда тишину повозки нарушил низкий, хриплый смех. Пленный альфа, сидевший в углу, подался вперед, насколько позволяли тяжелые цепи. Звон железа прозвучал в замкнутом пространстве особенно зловеще. — Что, прикидываешь, почему тебе досталась веревочка, а мне кандалы? — прохрипел он, сплевывая кровь на солому под ногами. Юнги промолчал, сильнее вжимаясь в борт повозки, но мужчина не унимался. Его глаза, заплывшие от ударов, с липким, неприятным интересом скользили по лицу омеги. — Ты не строй иллюзий, — подонок оскалился, обнажая окровавленные зубы.  — Наш «великий принц» не из жалости такой добрый. Просто ты лакомый кусочек. Посмотри на себя: кожа чистая, глазенки невинные. Омежка-цветок. Чонгук зверь, и он почуял добычу. Ему не шпион нужен, ему нужна подстилка, которая не сдохнет после первой же ночи. — Замолчи, — едва слышно выдохнул Юнги, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — А что такое? Правда глаза колет? — альфа дернул цепями, заставляя стражников недовольно шевельнуться.  — Он тебя не убил только потому, что захотел прибрать к рукам. Присвоить. Пометит тебя, сломает, и будешь сидеть в его покоях, пока не надоешь. Для него ты не человек, ты красивая игрушка, которую он решил не портить раньше времени. Слова пленного падали тяжелыми камнями, разбивая последние надежды Юнги на рациональное объяснение. Стражники даже не обернулись, словно эти слова были для них чем-то само собой разумеющимся. Юнги почувствовал себя так, будто его выставили на торги. Присвоить. Это слово пугало больше, чем угрозы Чонгука в лесу. Теперь внимание альфы не казалось милосердием — оно ощущалось как невидимая петля, которая медленно затягивалась на его шее Вскоре звук копыт по мягкой земле сменился звонким перестуком по камню. Юнги осторожно отодвинул край мешковины и замер. Они въезжали на рыночную площадь. Перед ним развернулась картина, словно из учебника истории, который внезапно ожил, обрел объем и наполнился резкими запахами. — Свежий хлеб! Пшеничный, горячий! — кричал грузный пекарь в перепачканном мукой фартуке, вынимая из печи румяные буханки. Аромат дрожжевого теста на миг перебил едкий запах страха и чужих феромонов в повозке. — Шкуры северного волка! Тонкая выделка! — зазывал торговец, размахивая меховой накидкой перед проходящей мимо парой. Юнги видел женщин в длинных платьях с корзинами овощей, ремесленников, чинивших упряжь прямо на мостовой.  Чуть поодаль, в пыли у края дороги, группа босоногих детей была поглощена странной игрой. Они гоняли по кругу тяжелый костяной шар, стараясь выбить его из очерченного мелом круга с помощью длинных изогнутых палок. Игра сопровождалась азартными криками, и когда шар с глухим стуком ударялся о камень, дети прыгали, празднуя победу. Для них этот грозный отряд и повозки с пленными были лишь привычным фоном их будней, а для Юнги безумной, пугающей декорацией. Внезапно его взгляд зацепился за шатер, стоящий чуть в стороне от основного торгового ряда, в тени старой ратуши. Он был сшит из тяжелой темно-фиолетовой ткани, такой плотной, что она казалась почти черной. По ней золотыми нитями были вышиты причудливые, почти гипнотические узоры переплетений змей и распускающихся звезд, которые, казалось, медленно шевелились на ветру. Внутри шатра царил абсолютный, непроницаемый мрак, из которого тянуло горьким ароматом жженых трав и сухих благовоний. От этого места исходила такая мощная, давящая аура, что у Юнги перехватило дыхание, а по коже пробежал мороз. Ему показалось, что из этой глубокой тьмы на него смотрят чьи-то всезнающие глаза, проникая в саму душу. — Гляди-ка, омега на шатер мага засмотрелся, — усмехнулся один из стражей, заметив остекленевший взгляд Юнги. — Не советую. Те, кто заглядывают в фиолетовые тени, редко возвращаются прежними. Маги Альдериона видят не лицо, а то, что скрыто под кожей. Юнги не ответил. Он сидел, затаив дыхание, и не мог заставить себя отвернуться. Шатер словно притягивал его невидимыми нитями, заставляя сердце биться в унисон с какой-то древней. Он продолжал смотреть на золотые узоры, даже когда повозка проехала мимо, вывернув шею до боли, пока фиолетовая ткань окончательно не скрылась из виду, сменившись серыми прилавками мясников и грохотом кузницы. Только тогда Юнги выдохнул, чувствуя, как липкий холод отпускает его. Но чувство, что из того мрака его узнали, осталось внутри, смешиваясь со страхом перед надвигающимися стенами замка. Теперь пути назад не было. Повозка резко остановилась, и снаружи тут же послышался многоголосый гул топот сапог, звон доспехов и приглушенное ржание коней. Юнги замер, вцепившись в край скамьи. Внезапно плотная шторка повозки была откинута, и внутрь ворвался прохладный вечерний воздух вместе с массивной тенью. На пороге стоял Чонгук. Свет заходящего солнца золотил его плечи, делая фигуру еще более внушительной. — Выходи. И веди этого в подземелье, — бросил он короткий приказ страже, кивнув на избитого альфу. Когда один из охранников шагнул к Юнги, чтобы грубо схватить его, Чонгук резко вскинул руку, преграждая путь. — Оставь его. Этот на мне, — голос альфы прозвучал низко и неоспоримо. Стражник тут же отступил, склонив голову. Юнги неловко выбрался из повозки, щурясь от света, и на мгновение забыл, как дышать. Перед ним во всем своем пугающем величии предстал замок Альдерион. Это было не просто здание, а целое каменное королевство, уходящее шпилями в низкие, тяжелые тучи. Огромный замок казался высеченным из цельной скалы. Множество башен с острыми крышами возвышались друг над другом, создавая сложный, зазубренный силуэт. В центре доминировал главный собор с гигантскими витражными окнами-розами, в которых сейчас отражалось багровое небо. Замок выглядел одновременно как венец цивилизации и как неприступная крепость, хранящая тысячи мрачных тайн. Чонгук обернулся к подошедшему Чимину. — Иди к королю. Отчитайся, что мы прибыли. Я присоединюсь к совету позже. Чимин коротко кивнул, бросил на Юнги еще один задумчивый взгляд и быстрым шагом направился к главным воротам, ведя за собой остальной отряд. — Идём, — Чонгук повернулся к Юнги. Его голос был грубым, лишенным нежности, но в нем не было и той ледяной ярости, что в лесу. Это был тон человека, который берет на себя ответственность за чью-то жизнь, даже если сам в этом не признается. Альфа слегка подтолкнул Юнги в спину, указывая направление. Ступая по вымощенным дорожкам сада, омега краем глаза заметил, как того мужчину, что сидел с ним в повозке, стражники волокут в противоположную сторону к низким, затянутым решетками дверям в основании скалы. Пленного альфу вели грубо, не церемонясь. Юнги почувствовал мимолетное облегчение от того, что его не тащат в ту темноту. Но тут же в памяти всплыли слова того подонка ему нужна подстилка... присвоить... К горлу снова подкатила тошнота. Юнги посмотрел на идущего впереди Чонгука его широкие плечи, уверенная походка, тяжелый меч на бедре. В каждом его движении сквозила власть.  Тяжелые двери замка закрылись за спиной с гулким стуком, и Юнги понял пути назад нет. Внутри замок пугал еще больше потолки были такими высокими, что терялись в темноте, а бесконечные коридоры казались лабиринтом. Под ногами блестел холодный камень, в котором дрожали отражения огней от факелов на стенах. Юнги почти бежал за Чонгуком, стараясь не отставать. Омега ожидал сырых коридоров, ведущих вниз, к темницам, но к его растущему ужасу, Чонгук вел его вверх по широкой винтовой лестнице в западное крыло. Они остановились перед массивной дверью из темного дерева, украшенной резьбой в виде оскаленных волчьих морд. Чонгук толкнул створку и коротким кивком приказал — Заходи. Юнги нерешительно переступил порог и замер. Это не была камера. Это были роскошные покои, утопающие в синих и серебряных тонах. Огромная кровать под тяжелым балдахином, камин, в котором уже потрескивал огонь, и панорамное окно с видом на затуманенные горы. Тяжелые двери комнаты закрылись, и щелчок замка прозвучал для Юнги как выстрел. Он стоял посреди этого великолепия, и его буквально трясло. Роскошная кровать, камин, мягкие ковры всё это казалось ему издевкой. Он резко развернулся к Чонгуку, который еще не успел выйти, и его прорвало. Слова посыпались градом, голос срывался на крик — Почему я здесь?! Почему не в тюрьме, как тот человек?! Что вам от меня нужно? Пожалуйста, просто отпустите меня, я ничего не помню, я ничего не сделал! Зачем вы заперли меня тут?! Юнги почти задыхался от собственных вопросов, он сделал шаг к альфе, надеясь увидеть в его глазах хоть какой-то ответ. Но Чонгук даже не моргнул. Он смотрел на него холодным, непроницаемым взглядом, будто Юнги был не человеком, а стеной. Альфа не проронил ни слова. Он просто развернулся, вышел в коридор и захлопнул дверь. Громкий звук поворота ключа окончательно отрезал Юнги от спасения. Оставшись в полной тишине, Юнги замер. Он медленно обвел взглядом комнату. Огромное окно, за которым сгущались сумерки, казалось черной дырой. Огонь в камине, который должен был согревать, теперь пугал своими пляшущими тенями на стенах. С каждой минутой тишина начала давить на уши. То, что он сдерживал в лесу, в седле, в повозке весь этот животный ужас наконец прорвался наружу. Воздуха стало катастрофически не хватать. Юнги схватился за горло, чувствуя, как оно сжимается в спазме. Сердце колотилось так быстро, что болело в груди. — Нет, нет, нет… — шептал он, пятясь назад. Его накрыла настоящая паническая атака. Перед глазами всё поплыло, комната начала кружиться. Ему казалось, что стены сдвигаются, чтобы раздавить его. Отчаяние затопило разум он один в чужом мире, в руках пугающего человека, и никто не придет на помощь. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, как брошенный котенок в логове волка. Дрожащими руками он оперся о стол, чтобы не упасть, и его взгляд упал на серебряный поднос. Там лежал маленький нож для фруктов. Юнги схватил его, сжимая так сильно, что побелели костяшки. Нож был совсем тупым, им едва ли можно было разрезать даже спелое яблоко, не говоря уже о том, чтобы защититься от воина вроде Чонгука. Но это была единственная вещь, которая давала ему хоть призрачное чувство контроля. Всхлипнув, Юнги забился в самый дальний, темный угол комнаты, между шкафом и стеной. Он сел на пол, подтянув колени к подбородку, и спрятал нож в ладонях, прижимая его к груди. Тело сотрясала крупная дрожь, зубы стучали, а слезы градом катились по щекам, капая на его одежды. В этой роскошной золотой клетке он чувствовал себя обреченным, ожидая, когда дверь снова откроется и его жизнь окончательно перестанет ему принадлежать. Чонгук стоял в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодному камню стены прямо напротив запертой двери. Он должен был уже давно уйти отец-король не любил ждать, а Чимин наверняка уже начал доклад в тронном зале. Но ноги словно налились свинцом, не давая сделать и шага прочь. За тяжелым дубом двери послышался первый всхлип. Затем еще один надрывный, переходящий в тихий, задыхающийся вой. Юнги не просто плакал, он тонул в своем отчаянии. Этот звук бил Чонгука под дых сильнее, чем любой удар в тренировочном бою. Почему я это сделал? — Чонгук до боли сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони сквозь перчатки. — Почему я притащил его сюда, вместо того чтобы бросить в темницу и забыть? Он всегда действовал аналитически. В любой ситуации он видел цифры, стратегии, риски и выгоды. По всем законам логики, Юнги был риском. Неизвестным фактором, который мог разрушить его репутацию перед отцом. Проявление мягкости к пленнику в Альдерионе считалось позорной слабостью, трещиной в броне, через которую враг может вонзить кинжал. Но сейчас аналитика не работала. Внутри Чонгука, где-то глубоко под слоями дисциплины и воинского кодекса, ворочался его Альфа.  И этот зверь вел себя странно. Он не требовал допросить омегу, не требовал власти. Он скулил и рвался сквозь запертую дверь, ведомый одним единственным желанием войти, обхватить это дрожащее тело руками и не выпускать, пока запах страха не сменится запахом спокойствия. Я схожу с ума — подумал Чонгук, прикрыв глаза.  Чонгук наполовину развернулся к двери, его рука непроизвольно потянулась к замку. Ему до дрожи в пальцах хотелось войти, сорвать эту проклятую маску ледяного принца и просто сказать Тише, ты в безопасности. Но голос отца в голове прозвучал как удар Слабость это смерть, Чонгук. Он заставил себя отнять руку от двери. Если он войдет сейчас, он проиграет эту битву самому себе. Сделав над собой невероятное усилие, Чонгук резко развернулся и зашагал прочь по коридору, не оглядываясь. Он шел к отцу, неся в груди раздирающее чувство вины и странную, невыносимую нежность, которой не должно было существовать. Коридоры замка казались Чонгуку бескнечными. Гулкое эхо его собственных шагов раздражало, словно кто-то невидимый шел по пятам. В ноздрях всё еще стоял тот тонкий, сладковато-свежий запах омеги, смешанный с ароматом кедра, которым пропиталась его собственная одежда после того, как он вез Юнги в седле. Его Альфа всё еще скулил где-то глубоко внутри, требуя вернуться. Чонгук никогда раньше не испытывал такого сильного, почти животного влечения. Это было унизительно для воина, которого воспитывали в строгости и эмоциональной холодности. Он остановился перед огромными дубовыми дверями тронного зала. За ними был его отец. Человек, который держал в руках судьбу королевства и требовал от сына быть безупречным. Чонгук глубоко вдохнул, успокаивая сердцебиение, и сделал знак страже открыть двери. Тронный зал Альдериона поражал своим мрачным величием. В конце зала, на массивном троне, сидел Король. Увидев сына, он не стал держать паузу, а слегка кивнул, подзывая его ближе. В его взгляде не было ледяной ненависти, скорее усталость и привычная требовательность. — Ты опоздал, Чонгук, — голос Короля прозвучал спокойно, без тени угрозы, но весомо. Чонгук прошел через весь зал и опустился на одно колено перед троном, склонив голову. — Мой Король. Были непредвиденные обстоятельства. Король жестом велел сыну подняться. — Чимин уже доложил о нападении — Король сделал паузу, внимательно изучая лицо Чонгука. В его голосе не было ледяной ненависти, скорее усталость и привычная требовательность.  — Он сказал, что отряд шпионов полностью уничтожен. Вы сработали чисто, как всегда. Чонгук поднялся, стараясь держать голос ровным, но внутри все сжалось. Чимин сдержал слово, рассказав отцу только официальную версию. Эта верность друга сейчас давила на плечи сильнее, чем королевский гнев. Лгать отцу было тяжело, но правда сейчас могла погубить Юнги. Чонгук знал, что должен сказать это сам, и сказать всё. — Не совсем полностью, отец, — Чонгук глубоко вдохнул, принимая решение. — Мы взяли двоих живыми. Король медленно поднял бровь. Двое пленных в такой стычке это была серьезная удача или серьезная проблема. — Двоих? Это меняет дело. Где они? Чимин ничего об этом не сказал. — Я приказал ему молчать, пока не разберусь сам, — Чонгук заставил себя встретить взгляд Короля. — С первым пленным, мужчиной-альфой, мы работали в подземельях. Чимин использовал традиционные методы допроса. Палачи сделали всё, что могли. — И? — Король подался вперед, прагматичный интерес вспыхнул в его глазах. — Ничего, — Чонгук качнул головой. — Он был профессионалом. Фанатиком. Смеялся в лицо палачам. Ни одного имени, ни одной детали. Только проклятия. В конце концов... его сердце не выдержало. Я приказал избавиться от тела и сжечь его одежду. Мы ничего от него не добились.  Король вздохнул и откинулся на спинку трона. В его глазах промелькнуло разочарование. — Досадно. Это означает, что нападение было хорошо спланировано. И второй? Ты сказал, их было двое. Чонгук почувствовал, как в горле пересохло. Теперь наступала самая сложная часть. — Второй... это омега. Совсем молодой. И с ним всё иначе. Я приказал поместить его в отдельные покои в западном крыле. Король долго молчал, изучая Чонгука так, словно видел его насквозь. В его глазах промелькнуло понимание он видел, что Чонгук взволнован сильнее обычного. Он знал своего сына как отличного стратега, но сейчас чувствовал, что дело не только в стратегии. Запах омеги, едва уловимый, но чужой для Чонгука, подтвердил его догадки. Король вздохнул. Он понимал природу инстинктов, но статус был важнее. — Ты поселил пленного омегу в гостевых покоях после того, как первый шпион умер под пытками? — голос Короля стал ниже, в нем зазвучали прагматичные нотки, но и скрытое осуждение. — Чонгук, ты понимаешь, как это выглядит? — Он... не схож на обычного шпиона, отец, — Чонгук пытался говорить убедительно. Он напуган, ничего не помнит и, похоже, страдает амнезией. Он не выдержит и десяти минут в подземельях. Палачи только убьют его, как первого, но не получат информации. Если он действительно ничего не помнит, то пытки. Король слегка подался вперед. — Слушай меня внимательно, сын. Я доверяю твоему чутью как военачальника. Если ты считаешь, что так лучше, и твой опыт допросов первого шпиона говорит, что палачи бессильны действуй. Мне всё равно, как ты получишь информацию, лишь бы это принесло пользу королевству. Король сделал паузу, и его взгляд стал жестким. — Ты должен понимать политические риски. Если другие увидят в этом слабость, твой статус наследника пошатнется. Ты можешь решать дела как считаешь нужным, но так, чтобы это не кусало тебя и не давало повода для сплетен. Твое имя должно оставаться безупречным. Тот факт, что ты сам пришел и рассказал мне о обоих пленных, делает тебе честь, но это не отменяет проблемы. Чонгук почувствовал, как напряжение в плечах немного спало, но груз ответственности стал еще тяжелее. Отец давал ему шанс, принимая его стратегический аргумент о смерти первого пленного, но цена провала была высока. После напряженного разговора с королем шаги Чонгука сами привели его в свои покои. Закрывши за собой тяжелую дверь, он отрезал себя от остального замка, от шепота слуг, осуждающих взглядов Совета и тяжелого разговора с отцом. Здесь, в его убежище, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в огромном камине. Подойдя к высокому окну, Чонгук устремил взгляд на ночной Альдерион, залитый серебристым лунным светом. Огромная луна, словно Всевидящее Око, царила на безоблачном небе. Ее бледные лучи, проникая сквозь высокие стрельчатые окна, рисовали причудливые узоры на каменном полу и стенах, обитых темным деревом. Чонгук начал медленно раздеваться. Каждая вещь, сброшенная на пол, словно уносила с собой часть груза прошедшего дня. Плащ, пропитанный лесной сыростью кожаный доспех, хранивший запах пота и битвы льняная рубаха, ставшая второй кожей. В лунном свете его тело казалось отлитым из темной бронзы. Чонгук был воплощением силы и мощи. Альфа в безупречной физической форме. Широкий разлет плеч переходил в мощную грудь, рельефный пресс и узкие бедра. Мускулы были не просто накачаны, они были идеальными, плотная мускулатура воина, привыкшего к изнурительным тренировкам и реальным схваткам.  Каждое движение было наполнено хищной грацией и скрытой силой. Но эта безупречная бронза не была гладкой. Тело Чонгука было картой его жизни, написанной сталью врагов. Глубокий, рваный шрам над сердцем след от когтя чудовища, чуть не лишившего его жизни в первом же походе. Исписанная десятками мелких рубцов спина свидетельство того, что он никогда не поворачивался спиной к врагу. Эти шрамы не уродовали его, нет. Они делали его красоту честной, опасной и манящей. Здесь шрамы ценились выше, чем золото. Они были его орденами, его историей. Лунный свет, играя на рельефе его тела, делал шрамы более отчетливыми, словно серебряные нити, вплетенные в бронзу. В соседней комнате слуги уже закончили последние приготовления. Чонгук вошел в купальню, погружаясь в воду. Обжигающее тепло проникало в уставшие мышцы, расслабляя их, но не принося покоя его мятежной душе. Он взял кусок мыла и принялся ожесточенно тереть кожу, словно пытаясь смыть с себя не только грязь, но и саму суть прошедшего дня. Чонгук откинулся на бортик, закрывая глаза. Тепло проникало в мышцы, но Альфа внутри него не успокаивался. Когда он наконец вышел из воды, его кожа покраснела от жара, а шрамы стали более заметными. Он чувствовал себя чистым, но и странно уязвимым без своих доспехов и запаха войны. Подойдя к шкафу, он выбрал легкую хлопковую одежду кремового цвета простую, удобную тунику и просторные штаны. Чонгук уже собирался лечь в постель, но сон не шел. Его мысли раз за разом возвращались к разбитому омеге, который сейчас там, в западном крыле, совсем один и в панике. Чонгук пытался спорить со своим Альфой, убеждая себя, что это лишь инстинктивная реакция, но животная часть естества все равно брала верх.  —Я должен убедиться, что он в порядке. Вздохнув, Чонгук подошел к своему масивного платяного шкафа. Одежда, в которой привезли Юнги, была поношенной, грязной и выглядела слишком странно для этих мест. Чонгук перебрал несколько вещей, его Альфа внутри него одобрительно заучал, когда его рука легла на одну из его старых льняных рубах. Она была мягкой и полностью пропитанной его запахом кедра. Взяв одежду в руки, он решительно направился к выходу из комнаты