Все хорошие девочки попадают в ад (она хочет, чтобы дьявол был на её стороне)

Краткое содержание главы Гермиона объясняется. А лето подходит к концу.

***

Том не собирался засыпать. Но когда, несмотря на все его усилия, ему не удалось войти в её спальню, хотя он и слышал, как Гермиона страдает, он в конце концов вырубился от усталости где-то посреди ночи. Когда Том просыпается в своей постели, то понимает, что, должно быть, именно Гермиона перенесла его туда. А это значит, что она покинула свою комнату. Том чувствует себя разорванным в клочья. С одной стороны, он так взбешён, что едва может здраво мыслить — он весь день волновался за неё и чувствовал себя таким непростительно беспомощным из-за того, что её защита не пускала его в её комнату!.. С другой стороны, явное облегчение от того, что с Гермионой, судя по всему, всё в порядке, в конце концов, может вытеснить из его души гнев... если только юноша позволит этому случится. …Должен ли он позволить? Или ему следует подпитывать свою злобу? Должен ли Том наказать Гермиону, заставить её почувствовать хотя бы часть того, что он испытал вчера? Он не может наказать её магическим образом, да и не хочет этого на самом деле (что само по себе сбивает юношу с толку), но он, безусловно, мог бы вывести её из себя и наказать эмоционально, если бы захотел. Если Том будет игнорировать её, отвергать её попытки сблизиться, ей будет больно. Но в то же время он будет лишать человеческой близости и себя самого. И если есть что-то, что он отказывается делать — как бы сильно он ни злился на Гермиону, — так это лишать себя чего бы то ни было, и меньше всего он хочет отказываться от их объятий. Поначалу они вызывали у него чувство крайнего дискомфорта, но со временем он начал страстно желать их, каждый день чувствуя тактильный голод и ожидая её мягких, любящих прикосновений, не до конца осознавая это чувство. Теперь он не решается отказаться от них, поэтому, в конце концов, из чистого чувства самосохранения Том отпускает свой гнев. (Он всегда может снова разозлиться, если Гермиона не проявит достаточного раскаяния за то, через что заставила его пройти). Когда Том спускается вниз, ведьма ждет его за кухонным столом. У неё под слегка запавшими глазами залегли едва заметные тёмные круги, но, кроме этого, нет никаких признаков того, что происходило весь предыдущий день. Удивительно, учитывая, что её приглушенные крики иногда звучали как крики кролика Билли Стаббса в момент, когда Том его потрошил. При воспоминании об этом по спине Тома пробегает дрожь, и он решительно прогоняет это воспоминание, не обращая внимания на лёгкую тошноту, которая всегда сопровождает воспоминание о том событии. (Ему действительно следовало сначала свернуть ему шею.) — Доброе утро, Том, — мягко произносит Гермиона. Он не отвечает, однако всё же садится на своё обычное место напротив неё, вопросительно вскидывая одну бровь. Гермиона вздыхает и потирает лоб. — Я должна тебе кое-что объяснить. Он коротко кивает в знак согласия, решив ничего не говорить, пока не выслушает достаточное количество унизительных объяснений. — А ещё мне нужно извиниться. Я не хотела тебя беспокоить. Мне жаль. Том откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Ему не нравится, что она знает о его беспокойстве, но он не может этого отрицать. Особенно после того, как она обнаружила его спящим прямо за её дверью. — Я не смог войти. Я не смог вам помочь. Слова вырываются у него непроизвольно, что довольно сильно его раздражает, и, хотя юноша решил не причинять ей боли, ему становится немного приятно, когда ему совершенно случайно это удаётся: Том не может не заметить, как она вздрагивает. — Прости, — повторяет она и делает глубокий вдох. — Вчерашний день был для меня очень плохим днём. — Это очевидно, — протягивает Том. Гермиона пропускает его комментарий мимо ушей и продолжает: — Тридцать первое июля — день рождения человека, который для меня очень важен. Том не готов к волне ревности, которая едва не накрывает его с головой. Он настолько поглощён терзающим, всепоглощающим желанием причинить боль кому-то, кого Гермиона отнесла бы к категории особенных, но не являющихся им, Томом Риддлом, что едва не пропускает то, что она говорит дальше, мимо ушей. — Он… умер, — прохрипела она. Ревность в душе Тома остаётся на месте, однако её слегка вытесняет чувство самодовольства. Хорошо, — думает он со злобным ликованием. Он натягивает на лицо маску сочувствия. — Ох, я сожалею о вашей утрате. — Большую часть времени я стараюсь не думать об этом, — замечает Гермиона, и её обычно добродушные топазовые глаза вдруг становятся холодными и отстранённым. — Я даже не помню, когда он на самом деле умер; кто-то заставил меня забыть об этом, потому что я не могла этого вынести. Я, наверное, могла бы это выяснить, но отказываюсь от всяких попыток. Однако это делает его день рождения ещё более знаменательным. — Он погиб на войне? — осторожно спрашивает Том. Большинство неожиданных смертей в последние дни происходит на войне, будь то маггловская война или крестовый поход Грин-де-Вальда на континент. — Нет. Он покончил с собой. Том, как громом поражённый, втягивает воздух, его глаза расширяются. То, как кто-то добровольно ищет конца, которого Том страшно боится — это просто… Это просто уму непостижимо. — Ему было так больно, — шепчет шатенка, закрывая глаза. — Я этого не замечала. Я подвела его, — когда Гермиона открывает глаза, в них видно нечто почти лихорадочное, нечто, что Том никогда раньше в них не видел. — Я не подведу его снова. Том хмурится, сбитый с толку её словами. Если человек мертв, то «снова» уже не будет. Смерть означает конец пути — вот что его так пугает. Но выражение её лица выглядит почти безумным, и он не решается возразить. — Как его звали? — спрашивает он самым мягким тоном, на которой только способен в миг, когда ненависть к этому безымянному мужчине закипает у него под кожей. — Гарри, — Гермиона не может произнести это имя без улыбки, хотя ей явно больно произносить эти слоги. — Его звали Гарри. Гарри. Какое глупое имя. Том рад, что он мертв. — Мне жаль, — повторяет он. Гермиона вздыхает. — Да, в общем… Как я уже говорила, я стараюсь не думать об этом слишком много, но у такой стратегии есть неприятный побочный эффект, который иногда приводит к тому, что я как бы… теряю самообладание. Обычно только в день его рождения, но, как известно, это может произойти и абсолютно неожиданно. Мне правда жаль, Том, я должна была поговорить с тобой накануне, подготовить тебя к этому, но, полагаю, надеялась, что всё будет не настолько ужасно. Том начинает ёрзать на стуле. — Почему вы решили, что в этом не было необходимости? Лицо Гермионы смягчается, и на женском лице появляется улыбка, а в глаза наконец возвращается тепло. — Последние пару лет, когда наступал день рождения Гарри, я была одна, и, ну… Теперь у меня есть ты. Юноша не может удержаться от ответной улыбки, его сердце начинает бешено колотиться. — Да. У вас есть я. И я — всё, что тебе когда-либо будет нужно.

***

В середине августа они отправляются в Косой переулок, чтобы купить для Тома школьные принадлежности. Они не в первый раз выбираются за пределы Годриковой впадины — буквально на предыдущей неделе Гермиона взяла его с собой в удивительно приятный палаточный поход в Сноудонию, — но это первый раз, когда они вместе отправляются куда-то в волшебный мир. Тому не нравится, как пристально люди — в особенности мужчины, — смотрят на Гермиону. Волшебница прекрасно выглядит в светло-голубой мантии, с непокорными локонами, убранными с лица, и внимание, которое она привлекает, заставляет слизеринца скрежетать зубами. В попытке удержать кого-нибудь от того, чтобы приблизиться к ним, и показать людям, что Том и Гермиона пришли вместе, он предлагает ведьме свою руку. Она берёт Тома за руку и тепло улыбается ему, а затем с интересом возвращается к разглядыванию витрин. У парня складывается впечатление, что Гермиона провела в Косом переулке не так уж много времени, что, по его мнению, довольно логично: перед тем, как усыновить его, ведьма в основном жила в мире маглов и за границей. Тем не менее, она безошибочно направляет его в один магазин за другим в соответствии с его списком покупок, не нуждаясь в его руководстве, и вот это уже кажется ему слегка странным по сравнению с её любопытными взглядами на магазины и содержимое, выставленное в их витринах. Она покупает Тому два комплекта школьной формы и кое-какую другую одежду, к которой он проявляет интерес, а также телескоп, котел и набор весов для зельеварения. Раньше Том обходился подержанным оборудованием, которое мог себе позволить на жалкую стипендию от Хогвартса, а перспектива того, как новые вещи улучшат его успеваемость в школе, вызывает у него волнительное головокружение. А ещё юноше больше не придётся видеть, как его одноклассники морщат носы при виде его поношенной мантии вне зависимости от того, насколько хорошо он её чистит и выглаживает. Волшебники оставляют книжный магазин напоследок и проводят в нем несколько приятных часов. Том никогда раньше не встречал никого, кто бы так же интересовался книгами, как он, однако Гермиона в своей любви его даже превосходит. Она относится к каждой книге, независимо от тематики, с таким почтением, что у него странно сжимается сердце. Парню приходится напоминать себе, что в книжном магазине нельзя слишком откровенно пялиться на своего опекуна. В какой-то момент она показывает ему учебники, которые выбрала для разных лет, сетуя на то, что ей придется искать дополнительные материалы независимо от того, что у неё уже есть, поскольку в каждом учебнике либо что-то описано вопиюще неправильно, либо недостаточно нюансов. — Вам стоит написать свой собственный, — предлагает Том с улыбкой, и её щеки слегка розовеют. — Может быть, я так и сделаю, — бормочет шатенка и исчезает среди стеллажей, чтобы вернуть книги на место. Он смотрит ей вслед, но прежде чем успевает вернуться к просмотру, кто-то окликает его по имени. Юноша узнает голос и внутренне вздыхает. — Привет, Уильям, — вежливо говорит Том, поворачиваясь, чтобы поприветствовать своего соседа по общежитию Уильяма Эйвери. — Правильно я подумал, что это ты, Том, — говорит Эйвери, подходя ближе и с любопытством заглядывая Риддлу через плечо. — Ты с кем-то разговаривал. Кто это был? Том надменно приподнимает бровь, видя, как откровенно его допрашивают, и Эйвери морщится от осознания своей ошибки. — Мой новый опекун, — отвечает он, как только молчание начинает выводить Эйвери из равновесия; не хотелось бы, чтобы их отношения стали слишком близкими. — Гермиона Грейнджер. А ещё она наш новый преподаватель по истории магии. Глаза Уильяма расширяются. — Боже мой. Похоже, твоё лето прошло очень захватывающе. Что же случилось с Биннсом? Том пожимает плечами. У него есть свои подозрения, но он не собирается делиться ими с кем-то вроде Эйвери. Уильям достаточно полезен, но Риддл не верит, что тот не проболтается. А если Том прав, то болтовня может привести к неприятностям для Гермионы. — Понятия не имею. — Ну, я уверен, что она будет намного интереснее, чем этот старый призрак. Хотя жаль терять время для дневного сна, — шутит Эйвери, и Том одаривает его улыбкой. — Действительно. — И я уж молчу про то, что на неё намного приятнее смотреть. Улыбка тут же слетает с лица Тома. — Держи такие мысли при себе, Эйвери. Эйвери сглатывает и поспешно кивает в ответ на тихий гнев однокурсника. — Конечно, приношу свои извинения. — Увидимся в Хогвартсе, — холодно произносит Том, эффективно завершая разговор. Эйвери бормочет слова прощания и благоразумно уходит. Том сжимает кулаки и хмуро смотрит на книги, стоящие на полке перед ним. …Неужели именно это ждёт его в Хогвартсе? Каждый подросток на пике пубертата будет фантазировать или отпускать грубые комментарии про его Гермиону? Ему придется мучительно разъяснять тем, кто находится под его влиянием, что Гермиона недоступна для их порочных извращений. Юноша не станет нести ответственности за то, что может сделать, если они ослушаются его. — Ну, я думаю, на этом всё. Ты готов идти, Том? Том оборачивается и улыбается Гермионе. — Да. Пойдем домой.

***

В тот же вечер он устраивается рядом с Гермионой на диване и кладет голову ей на плечо. Она читает одну из новых книг и ведёт себя ужасно рассеянно, но всё равно прижимается к нему головой. Том вздыхает. — Что случилось, дорогой? — рассеянно бормочет Гермиона, переворачивая одну из страниц. Сердце Тома на мгновение замирает, а потом снова начинает бешено колотиться в груди. Дорогой. Она никогда раньше не называла его так. Только по имени. Конечно, она всегда произносила его с теплотой и привязанностью, но «дорогой» — это нечто совершенно другое. Нечто большее. У Тома перехватывает дыхание, и ему приходится пару раз сглотнуть, прежде чем он возвращает способность говорить. — Сегодня я неожиданно увиделся с одним из своих школьных друзей. Гермиона закрывает книгу и обращает всё своё внимание на юношу. Её пальцы начинают перебирать его волосы, а ногти — нежно почёсывать его затылок. Том тает от каждого её прикосновения. Дорогой. Он хочет, чтобы она повторила это еще раз. — О? И с кем же? — С Уильямом Эйвери. Рука Гермионы на мгновение замирает в его волосах, прежде чем она продолжает движение. — Вы на одном курсе? — Да. Мы живём в одной комнате. — Понятно, — хмыкает она. — Он сделал что-то, что тебя обеспокоило? Том снова вздыхает и закрывает глаза. — Что-то вроде того. Ничего серьезного, он просто раздражающий. Но меня беспокоит не это. — Тогда в чём дело? Ты знаешь, что можешь поговорить со мной о чем угодно, — мягко говорит она. Всё до смешного просто. — Ну… Я сказал ему, что вы новый преподаватель истории магии, и он, ну… Гермиона ждёт, пока Том признается. — Он спросил, что случилось с Биннсом. Я сказал, что не знаю, но… что ж. Полагаю, мне было бы интересно узнать… имеете ли вы к этому какое-то отношение? Том поднимает голову с её плеча и смотрит ей в глаза, когда задает вопрос. Он не знает, какой реакции ждёт, он просто хочет знать, прав ли в том, что Гермиона действительно что-то сделала с Биннсом. И он подумал, что если бы она это сделала, то выглядела бы смущенной, испуганной или даже рассерженной из-за того, что он осмеливается обвинять её, невзирая на правду. Вместо этого на губах Гермионы появляется озорная улыбка, и она подмигивает ему. Он разражается смехом. — Вы и правда что-то с ним сделали, — говорит он тихим, полным благоговения голосом. Том не встречал никаких упоминаний о том, что призраков можно изгнать. Но, конечно, Гермиона знала, как это сделать. — Что именно? Она убирает руку с его волос только для того, чтобы нежно коснуться кончиком пальца его виска. — Как поживают твои щиты, дорогой? Том не в силах сдержать радостную дрожь, когда она во второй раз использует это ласковое слово. На этот раз шатенка даже не отвлекается, когда произносит его. — Они улучшились. Вы не хотите их протестировать? — нетерпеливо спрашивает юноша. Его жгучее любопытство побудило его этим летом посвятить большую часть своего времени изучению окклюменции, временно оставив работу с легилименцией на второй план. В любом случае, он не смог бы проникнуть в её сознание — однажды, когда он попытался что–то узнать, её щиты показались ему чрезвычайно сильными, — поэтому он решил, что было бы гораздо проще заставить её рассказать ему всю правду добровольно. — Ну что ж, давай, — отвечает Гермиона и достаёт свою палочку. — Я не мастер, боюсь, у меня нет природной склонности к легилименции. Но я вполне в состоянии проверить их прочность. Они устраиваются на диване лицом друг к другу. Том пристально смотрит в тёплые глаза цвета топаза, сознательно укрепляя свои пассивные щиты. Она прикладывает кончик палочки к его виску, нежно, почти ласково, затем произносит нараспев: — Легилименс. Ощущение проникновения в голову ему непривычно. Это похоже на давление, будто Гермиона тяжело опирается на Тома в надежде, что он упадёт. Он стискивает зубы и игнорирует это чувство, ещё сильнее укрепляя свою оборону, представляя непрозрачную стену вокруг своих мыслей, защищая их. Том отлично справляется, он знает, что справляется, и чувствует прилив триумфа при мысли о том, что ей придется… Его щиты рушатся. Она вторгается в его сознание. Он погружается в своё первое воспоминание о Гермионе: в день, когда она пришла за ним в приют Святого Вула. Наблюдать за Гермионой как в реальности, так и в воображении странно, это дезориентирует. Том отчаянно пытается воздвигнуть стену, вытолкать её из своего сознания, но ведьма упрямо цепляется за это воспоминание и смотрит на него до тех пор, пока они не покидают его старую комнату, и юноша не в силах остановить её. Гермиона опускает палочку и покидает его сознание. Том понимает, что она проявила доброту, выбрав воспоминание, частью которых были они оба, но его унижение от неудачи не уменьшается. Его глаза горят яростью. Ему хочется наброситься на неё, разрушить её ментальные щиты, продемонстрировать, каково это — быть бессильным, причинить ей боль… — Ты так хорошо справился, дорогой, — восторженно хвалит Тома Гермиона, сияя от счастья. Она наклоняется вперед и заключает его в крепкие объятия. …Оу… Юноша моргает. Жжение в груди утихает. Затем он поднимает руки и обнимает её в ответ, зарываясь носом в её растрепанные кудри, пахнущие цветами и летом. — Я так горжусь тобой, Том, — шепчет Гермиона ему в плечо, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Она отстраняется и обхватывает его лицо ладонями. Её глаза сияют, и такой же сияющей оказывается появившаяся на её лице улыбка. — У тебя действительно стало получаться лучше. И за такой короткий срок! Он стремительно краснеет. С тех пор как Том поступил в Хогвартс, он привык к похвале. В конце концов, он её заслужил. Он удивительно умен, и хотя комплименты и заискивание как со стороны учителей, так и со стороны сверстников поднимают ему настроение, это не имеет ничего общего с эмоциями, переполняющими его от легкой, искренней похвалы Гермионы. — Спасибо, — удается ему выдавить из себя. Гермиона отстраняется, и хотя с её лица сходит сияющая улыбка, теплота во взгляде не исчезает. — Продолжай в том же духе, и к Рождеству я смогу рассказать тебе большую часть важной информации, — уверенно говорит она. Сердце Тома ухает вниз, и, хотя его гордость всё ещё уязвлена, он знает, что Гермиона права. Если он не сможет держать подальше от своих мыслей её, то вряд ли сможет достойно защититься от мастера легилименции. Возможно, Том должен быть благодарен за то, что истинные легилименты так редко встречаются. На самом деле ему известно только о мастерстве Дамблдора, иногда до него доходят слухи о способностях Грин-де-Вальда, но ни о ком другом он не слышал. Зачем кому-то из них понадобилось рыться в его черепе в поисках секретов Гермионы, он не понимает, но доверяет её мнению. По правде говоря, беспокойство ведьмы лишь доказывает, насколько важны её секреты, и от желания вцепиться в эти секреты зубами у Тома в прямом смысле текут слюнки.

***

— Ну, разумеется, я заберу все книги, — обиженно говорит Гермиона. — Профессор Диппет заверил меня, что в моей комнате есть книжные шкафы. — Но они едва помещаются здесь, я не думаю, что книжный шкаф, предназначенный для обычных людей, сможет вместить всё, — весело возражает Том. Гермиона фыркает. — Тогда я просто буду хранить их в своих сумках. Я не собираюсь их оставлять. Никогда не знаешь, когда и что может пригодиться. Том с нежностью качает головой, но отпускает эту ситуацию. Честно говоря, он рад, что Гермиона берёт свою библиотеку с собой. Ему потребуется целая вечность, чтобы прочитать их все. Те, что Том уже позаимствовал, оказались интересными, и ему нравится, что он будет иметь к ним доступ и в течение учебного года. Он рад, что сдавать С.О.В. ему не в этому году; он сможет существенно расширить свой список чтения, даже несмотря на школьные задания. Они проводят вечер перед отъездом из Годриковой впадины, готовя ужин из того, что осталось в кладовой, а затем, прежде чем отправиться спать, в тишине пьют чай в саду. Зарываясь в одеяло и удобнейшую подушку, Том размышляет о том, что, хотя он, безусловно, рад вернуться в Хогвартс, на самом деле он будет скучать по этому дому. Желание Гермионы, высказанное в тот первый день, о том, чтобы у них был общий дом, удивительным образом сбылось, и Том обнаружил, что, как только в следующем году в школе начнутся летние каникулы, он не будет жалеть о том, что покидает Хогвартс.

***

На следующий день Гермиона высаживает Тома на вокзале Кингс-Кросс. Она крепко обнимает его, и парень обнимает её в ответ, зарываясь лицом в её пахнущие цветами волосы, как ни странно, не заботясь о том, что кто-то может заметить нарушение им правил приличий. Он слишком наслаждается её близостью, чтобы отказываться от неё, и впредь всё будет иначе, даже если она будет в Хогвартсе рядом с ним. Гермиона отстраняется и обхватывает его лицо своими мягкими руками, от которых немного пахнет лавандой, печально улыбаясь ему, как будто слышит его мысли и разделяет их. — Увидимся на праздничном ужине, дорогой. Желаю повеселиться в поезде. Том закатывает глаза, зная, как сильно ей нравится, когда он ведет себя как самый обычный подросток, и она весело фыркает, прежде чем отстраниться. Он видит любопытные взгляды прохожих, как знакомых, так и незнакомых, и прекрасно знает: всем им интересно знать, кто она такая. Знакомые наверняка в недоумении от её присутствия, ведь прекрасно знают о том, что Том Риддл — сирота, и это делает заботу и привязанность взрослой женщины ещё более запутанной. Том отчасти наслаждается их замешательством, но одна мысль о том, что кто-то так сильно думает о его Гермионе, вызывает в его груди чувство собственничества, и, прежде чем он успевает хорошенько подумать о своих действиях, он бросается к ней, чтобы обнять ещё раз. Ведьма вздрагивает, но, не колеблясь, обнимает юношу в ответ и тихо вздыхает ему в ухо. От этого у него по спине пробегают мурашки, и он сглатывает, когда отстраняется. — Увидимся вечером, — тихо говорит он, берёт свой чемодан и садится в поезд. Юноша находит одного из своих соседей по комнате, Гаспара Розье, в пустом купе и садится у окна, не дожидаясь приглашения и не спрашивая, можно ли войти. Конечно, можно. По крайней мере, сейчас. — Привет, Том, — говорит Гаспар, наклоняя голову. — Гаспар, — рассеянно отвечает Том, глядя в окно. К большому разочарованию, он не видит Гермиону. Она, вероятно, уже отправилась устраиваться в своих покоях в Хогвартсе. — Хорошо провёл лето? В обычной ситуации Том бы рассмеялся и, возможно, даже сердито взглянул на собеседника за такой несомненно бессмысленной вопрос, поскольку все его однокурсники прекрасно знают, что он каждое лето уговаривает Диппета разрешить ему остаться в Хогвартсе из-за неидеальных условий его жизни, даже если они ничего не знают конкретно о приюте. Однако теперь он замечает, что его губы слегка приподнимаются, и говорит: — Вообще-то, да. Розье оживляется и открывает рот, но прежде чем он успевает что-либо сказать, к ним присоединяются другие соседи по комнате: Эйвери, Себастьян Лестрейндж, Кантанкерус Нотт и Антонин Долохов. Они обмениваются положенными по этикету приветствиями, а затем Розье просит Тома рассказать им о том, как замечательно он провел лето. — Знаете ли, я теперь усыновлён, — надменно произносит Том, с притворным безразличием изучая свои ногти. — Ведьмой. Гермионой Грейнджер. Остальные сразу понимают, что Гермиона не принадлежит к чистокровным семьям, но, что нехарактерно для них, прикусывают языки. Возможно, именно поэтому он награждает их и великодушно добавляет: — Она полукровка. Дискомфорт проходит, хотя Лестрейндж всё ещё слегка кривит губы в отвращении. Он всегда был самым фанатичным приверженцем чистоты крови и последним, кто присоединился к Тому. В конце концов, сила не лжет, и Лестрейндж тоже с ним согласился. (Потребовалась только тщательно контролируемая змея в его постели, чтобы он, наконец, обрел здравый смысл.) Эйвери выглядит ужасно самодовольным, зная что-то, чего не знают другие, и, как всегда, он тут же выпаливает: — А ещё она будет нашим новым профессором по истории магии! Том замолкает. — Я действительно ничего не могу тебе рассказывать, Уильям. Остальные школьники смеются. — Какая она? — интересуется Долохов. — Великолепная, — мечтательно отвечает Эйвери. Наконец-то Том может воспользоваться своей волшебной палочкой и метнуть в Эйвери сильное жалящее заклятие. Он вскрикивает, закрывая лицо руками. Когда он опускает их, на его щеке проявляется выглядящий довольно болезненно красный рубец. — Я не потерплю никакого неуважения, — холодно говорит Том, продолжая держать палочку наготове. — Не говори о ней, даже не думай о ней, иначе я узнаю, и я гарантирую, что тебе не понравятся последствия. Остальные поспешно обещают выполнить его приказ, а Эйвери извиняется. Только слезы в его глазах и испуганное выражение лица убеждают Тома милостиво принять извинения. Риддл откидывается на спинку сиденья, и его однокурсники снова расслабляются. Всю оставшуюся дорогу никто даже не упоминает Гермиону, поступая так, как положено истинным слизеринцам.