Глава 6. День рождения Гермионы
7 апреля 2025 г., 12:00
Краткое содержание главы
Том скучает по Гермионе. И как-то с этим борется.
***
Том вернулся в Хогвартс, вернулся в гостиную, в которой заслужил огромный авторитет, вернулся к людям, которые знают, как относиться к нему с должным уважением, и всё же… Ему чего-то не хватает. Ему не требуется много времени, чтобы понять, чего или, точнее, кого. Том слишком умен, чтобы не обращать внимания на ощущение напряжения в груди, возникающее всякий раз, когда он видит Гермиону в Большом зале или когда он чувствует, как его галлеон теплеет при получении короткого сообщения от неё. Он скучает по Гермионе. Том не может припомнить, чтобы когда-либо скучал по кому-то раньше. Когда юноша был совсем маленьким, у него было какое-то смутное представление о том, что он тоскует по отцу, который никогда не придет, и летом он, конечно, скучал по Хогвартсу, но никогда — по какому-то отдельному человеку в Хогвартсе. Именно сам замок казался ему недостижимым миражом, когда он запирался в своей серой комнате в приюте Святого Вула. Но теперь… Хотя Гермиона совсем рядом, Том не может общаться с ней так, как привык. Парень не может ни поболтать с ней, ни задать ей вопросы, ни раствориться в её крепких объятиях в любой момент времени. И это даже не самое худшее. Хуже всего то, что ему приходится делить её со всеми жителями замка. Другие могут видеть её улыбки, слышать её смех, наслаждаться её идеальностью. И когда он наконец-то посещает её урок, наконец-то остается с ней наедине и слышит, как она шепчет «дорогой» ему в волосы, он не хочет, чтобы это прекращалось, не хочет уходить. Но она не искала с ним встречи в течение предыдущих дней, и он не хочет показаться навязчивым ребенком, не способным отпустить юбки своего опекуна, поэтому решает не злоупотреблять гостеприимством — но лишь для того, чтобы изменить своё решение в следующий же миг, когда она так явно разочарована тем, что ему уже пора. Он просит пригласить себя в её покои. Гермиона, кажется, удивлена этой просьбой, и на её лице появляется задумчивое выражение, однако она соглашается встретиться с ним после ужина безо всяких колебаний. Остаток дня проходит для Тома гораздо приятнее, чем он должен был бы пройти, учитывая, что снаружи бушует ливень и что он продрог до костей, когда наконец возвращается в замок. Однако Том не промок благодаря превосходному заклинанию Гермионы. Не промокли и его соседи по комнате, горячо хвалившие его за усовершенствование стандартного заклинания зонтика. Том не рассказывает им о том, что это заклинание придумала Гермиона. Она заслуживает их похвалы, но он не хочет слышать, как они говорят про неё. Достаточно того, что ему приходится делить Гермиону с остальными обитателями замка, и терпеть это в своём родном Слизерине он категорически отказывается. Слухи о характере его с ней связи распространились — это главная причина, по которой он держит Эйвери при себе, — и никто в Слизерине не упоминает о новом преподавателе истории магии в присутствии Тома, опасаясь возмездия за любое непреднамеренное проявление неуважения. Наевшись за ужином, Том задерживается на несколько минут после того, как видит, что Гермиона покидает большой зал. Она могла бы просто подойти и забрать его с места, но вместо этого решила направить на четвертый этаж. Предположительно, это из-за того, что шатенка не могла быть уверена, что они закончат ужин в одно и то же время, но есть вероятность, что технически ему запрещено находиться в её покоях, и в таком случае юноша не собирается привлекать ненужного внимания, уходя одновременно с Гермионой. Спустя пару минут он встает, закидывает сумку на плечо и жестом просит соседей по комнате остаться за столом, когда они собираются подняться и последовать за юношей. Он не объясняет, куда направляется, просто дает понять, что не нуждается в компании, а затем выходит из Большого зала. Том шагает вверх по лестнице, пока не достигает площадки четвёртого этажа. Она пуста; никаких признаков присутствия Гермионы. Он раздумывает, стоит ли просто подождать или воспользоваться галеоном, чтобы сообщить ей, что он здесь, но подскакивает от неожиданности, когда чувствует чью-то руку на своем плече. Гермиона немедленно появляется в поле зрения ровно в том месте, где стояла, скрытая дезиллюминационными чарами, и смеётся. Над ним. Если бы это не звучало так мило, то Том, вероятно, преподал бы ей урок за такую детскую выходку — он позволяет ей такой манёвр лишь потому, что она — его опекун. Он печально вздыхает и разочарованно качает головой. — Очень по-взрослому, профессор Грейнджер, — растягивает он слова. Гермиона улыбается ему, слегка морща нос. Его сердце всё ещё бьется чуть быстрее обычного из-за испуга, и это никак не связано с тем, что она ему улыбается. — Я весь день вела себя по-взрослому, важно время от времени давать волю чувствам. Пойдем, Том. Он следует за ней по коридору, минуя несколько закрытых дверей, а также гобелен, за которым, как он знает, скрывается потайной ход на первый этаж, а потом вместе с Гермионой останавливается перед горгульей. — Вот, отметься, — бормочет она, а затем добавляет его магическую подпись к оберегам, защищающим её покои. Сердце Тома забилось быстрее от такого простого проявления доверия, и в голове промелькнула всего пара сценариев того, как он мог бы использовать это в своих интересах, и среди них практически не было преступных. — Тебе нужно лишь положить руку на горгулью, и она впустит тебя, — подсказывает юноше Гермиона. — И не нужно никаких дурацких паролей. Том улыбается в ответ на эту шутку, но послушно кладет руку на морду горгульи. Она отодвигается, и волшебники проходят в покои. Когда он окидывает их взглядом, осматривая мебель и цветовую гамму, его губы презрительно кривятся. — Похоже на мечту когтевранца. Гермиона смеётся. — Когда я впервые увидела это оформление, то подумала, что здесь, по всей видимости, стошнило их орла. Довольный тем, что их мнение совпало, Том опускает сумку на пол и садится на тёмно-синий диван. По крайней мере, здесь удобно. — Чаю? — Да, пожалуйста. Гермиона напевает что-то себе под нос, готовя им по чашке чая, и когда Том ненадолго закрывает глаза, ему кажется, будто он вернулся домой. Лёгкое чувство дискомфорта, которое не покидало юношу с тех пор, как он вернулся в Хогвартс, наконец улеглось, и он тихо и удовлетворенно вздохнул. Он берет свою чашку и делает глоток, а Гермиона устраивается рядом с ним, и их плечи соприкасаются. Том на мгновение наклоняет голову к её голове. Ведьма ставит свою чашку на колено, а другой рукой начинает перебирать пальцами его волосы, как делала бы дома. Том тает от её прикосновения и закрывает глаза. Некоторое время они сидят в тишине, слышны только потрескивание огня в камине, их дыхание и едва слышный шум, с которым Гермиона время от времени отпивает чай. Вокруг тихо, и Тому грозит серьёзная опасность заснуть прямо на диване, поэтому он с сожалением открывает глаза и обращает внимание на свой чай. — Итак, скажи честно, Том, что ты думаешь о моём сегодняшнем занятии? — в её голосе слышатся дразнящие нотки, и кажется, что ей любопытно услышать его мысли, но он не замечает никакой реальной потребности в подтверждении её профессионализма. Гермиона провела отличную лекцию, и она прекрасно это знает. Брюнет улыбается в свою чашку. — Напрашиваетесь на комплименты, профессор? — Значит, моя работа заслуживает комплиментов, — удовлетворенно констатирует она. — Что ж, планка, поставленная вашим предшественником, была не слишком высока. Гермиона фыркает. — Справедливое замечание. Я полагаю, студенты разочарованы тем, что потеряли неофициальное время для сна? — Некоторые, — весело соглашается он, лениво гадая, где она услышала этот пикантный момент. Учителя, вероятно, поделились тем, что знают, возможно, некоторые из них помнили лекции Биннса из собственных школьных будней. — Бездельники и идиоты. Но те из нас, кто хоть немного разбирается в этом предмете, не возражают против того, чтобы на самом деле чему-нибудь научиться. — Рада это слышать. В конце концов, история даёт много полезных знаний. Я рада, что у тебя, по крайней мере, будет возможность услышать о чём-то кроме того, кто из гоблинов кого убил в 1300-х годах. Том согласно хмыкает и отхлебывает чай, наслаждаясь теплом, которое разливается у него в груди. Её ноготки слегка царапают его шею, и он не может подавить лёгкую дрожь удовольствия, пробегающую по спине. Несмотря на то, что он пришел сюда с искренним желанием почитать и провести с ней время, надеясь убедиться в том, что занимает первое место в её сердце, ему сейчас не хочется даже двигаться с места, даже если это всего лишь для того, чтобы взять книгу из своей сумки или с её полки. Взглянув на указанную полку в углу комнаты, он спрашивает: — Сколько книг вы смогли вместить в этот шкаф? Она задумчиво хмыкает. — О… примерно треть из них? — Я же говорил. Гермиона слегка ущипнула его за шею в знак упрека, и Том отстранился от неё с тихим смешком. — Честно говоря, я не могу понять, как люди обходятся таким незначительным количеством книг, — фыркает она, шутя лишь отчасти. — Помимо предметов первой необходимости это действительно единственная вещь, на которую стоит тратить деньги. Том с ней согласен. Это было пьянящее ощущение — иметь возможность выбирать любые книги, которые он хотел, и получить их купленными для него; взаправду иметь книги, которые не требовались для учёбы, купленные просто потому, что они ему понравились. — Я удивлён, что вы не подали заявление на должность школьного библиотекаря вместо того, чтобы преподавать историю магии. — Вакансия была занята, — сладко замечает Гермиона. — Как будто это остановило бы вас. Волшебница просто улыбается ему, но в её улыбке есть что-то острое, почти хищное, от чего у Тома перехватывает дыхание. Он обожает, когда она позволяет тьме просвечивать насквозь, когда он видит хотя бы намек на безжалостность, на которую она способна. Если бы Том не верил, что она действительно не желает ему зла, он мог бы опасаться её настоящей, так хорошо прячущуюся за такой милой внешностью — нынешний вид Гермионы даже заставляет Тома трепетать. Он хотел бы, чтобы его окклюменция улучшалась быстрее; он хотел бы знать о ней всё. — Добавки? — спрашивает она обманчиво мягким тоном, пропуская его последнее замечание мимо ушей. Он кивает и протягивает свою чашку. — Да, пожалуйста. После этого они снова берутся за чтение, и когда его в конце концов выпроваживают из-за приближающегося комендантского часа, Том возвращается в гостиную Слизерина, чувствуя себя гораздо спокойнее, чем утром.***
Для Тома стало привычным проводить большую часть вечеров с Гермионой либо в её кабинете, либо в её покоях. Гермиона пытается протестовать и убеждать юношу в том, что он должен проводить время с людьми своего возраста, что в школе необходимо не только учиться, но и строить долгосрочные отношения со своими сверстниками, но убеждает она его вполсилы в лучшем случае, и когда Том обыденным тоном констатирует, что он предпочел бы проводить время с ней, он знает, что выигрывает спор. Честно говоря, Гермиона, вероятно, должна быть благодарна, что он не желает ей зла. Она доказала, что является достойным противником, проницательным и умным, но если бы он действительно хотел причинить ей боль, она давно протянула бы ему веревку, на которой её можно было бы повесить. Тому не нравится признавать, что она, вероятно, могла бы сделать то же самое с ним, если бы у неё возникло такое желание. С его стороны очень глупо привыкать к её привязанности, её прикосновениям и нежному «дорогой», но, похоже, он не может остановиться. Для них обоих будет лучше, если он не будет думать об этом. Вместо этого Том наслаждается ощущением удовлетворенности, которое приносит ему присутствие Гермионы, выполняя домашнее задание, практикуясь в окклюменции и просматривая её книжные полки. На самом деле, это их общая книжная полка, учитывая, что она никогда не была для него такой же закрытой, как её личная спальня у них дома. Однажды ночью, добравшись до покоев Гермионы раньше неё самой, он пытается открыть дверь в её спальню. Дверь не поддается: те же чары, которые ведьма использует дома, действуют в полную силу и здесь. Досадно, что даже с палочкой у него нет реального шанса попасть внутрь. Во всяком случае, пока. Том неохотно отворачивается от двери и кладет на диванный столик то, ради чего спешил сюда, а затем начинает готовить чай на мини-кухне. Через несколько минут Гермиона переступает порог. Вид у неё немного усталый, но, стоит ведьме увидеть Тома, её лицо вмиг озаряет улыбка. От её радости у него внутри всё переворачивается, впрочем, как обычно в последнее время, и юноша невольно улыбается в ответ. — С двадцать седьмым днём рождения, Гермиона, — говорит он, и в его голосе слышится теплота, которой от него может добиться только она. Гермиона начинает улыбаться ещё шире, и они обнимаются. — Спасибо, дорогой, как мило, что ты помнишь. Том усмехается и крепко прижимает её к себе, прежде чем отпустить. — Будто я мог бы забыть. Пожалуйста, садитесь, чай почти готов. — Прекрасно, — вздыхает она и нежно касается его щеки, прежде чем направиться к дивану. Тому необходимо прокашляться, ведь её прикосновение задерживается на его коже, и вынужден отвлечь себя на чай. Юноша точно знает, что ей нравится, и вскоре ставит чашку на стол перед ней, прямо рядом с подарком. Взгляд Гермионы оказывается прикован к маленькому свертку, между её правильных бровей залегает морщинка, и она выглядит странно смущенной. — Откройте, — подсказывает Том. Ведьма переводит взгляд на юношу, и хмурое выражение исчезает, но тут же сменяется лёгким недоумением. Возможно, его тон был немного требовательным, но он просто машет рукой в направлении подарка. Её любопытство перевешивает желание сделать ему замечание, и Гермиона наконец берёт его в руки. Она осторожно разматывает шёлковый бант, затем снимает обёртку со звездами. Затем ведьма открывает крышку белой квадратной коробочки и тихо вздыхает, когда видит изящный серебряный браслет, лежащий на бархатной подложке цвета полуночи. — Том, — выдыхает она, осторожно вынимая браслет. На первый взгляд маленькие звенья кажутся листьями, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это крошечные змейки. — Он очень красивый. При виде удивлённого благоговения на её прекрасном лице Том чувствует, что его сердце начинает биться быстрее, ударяясь о грудную клетку с немыслимой силой. Он протянул руку. — Могу я? Гермиона кивает, и Том осторожно расстегивает браслет, затем надевает его на левое запястье волшебницы, на мгновение задерживаясь кончиками пальцев на её нежной коже, наслаждаясь едва ощутимо бьющимся под его пальцами пульсом. Том хотел купить браслет с какими-нибудь чарами, какими-нибудь защитными или полезными, но, несмотря на щедрые карманные деньги, смог позволить себе только простую (но, несомненно, красивую) цепочку. Юноша убирает руку, надёжно застегнув браслет, и улыбается Гермионе. — Вам нравится? — Мне очень нравится, дорогой, спасибо тебе, — говорит она, искренность сочится из каждой её клеточки. Девушка крепко обнимает его, и брюнет зарывается носом в её волосы, пахнущие цветами. Том может измерить свой рост по тому, насколько сильно ему приходится наклоняться, чтобы вдохнуть запах её волос. Скоро он, вероятно, будет намного выше неё, ведь Гермиона очень миниатюрная, и эта мысль приводит юношу в восторг. — Тебе действительно не нужно было ничего мне дарить, — говорит она, отстраняясь, чтобы ещё раз полюбоваться тем, как браслет переливается под мягким светом свечей. Том иногда скучает по электрическому освещению магловского мира, по их простому удобству, но не может отрицать, что свечи и ревущий камин создают иную, более интимную и волшебную атмосферу. Таким, как Гермиона, самое место в мерцающем свете живого пламени. — Я хотел сделать подарок, — тихо говорит он. Гермиона поднимает взгляд на Тома и улыбается ему, всё ещё рассеянно поглаживая браслет пальцами, как будто не может заставить себя остановиться. Он задается вопросом, когда она в последний раз получала подарок от кого-то из своих близких. Её родители умерли, и, насколько ему известно, у неё нет друзей — с тех пор, как умер Гарри. — Что ж, я очень ценю это. Это очень мило. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз получала что-то подобное, — Гермиона тихо смеется про себя, вновь переведя взгляд на браслет. — Не припоминаю, чтобы Рональд когда-либо дарил мне что-то настолько красивое. ...Рональд? Кто, чёрт побери, такой Рональд? Том застывает, разрываясь между желанием получить ответы и тем, чтобы дать волю собственной ярости. Очевидно, что он превосходит этого Рональда (он практически выплевывает это имя у себя в голове) во всех мыслимых отношениях, но почему Гермиона никогда не говорила о нем раньше? — Кто такой Рональд? Каким бы разъярённым Том ни был, он должен знать. Слизеринец надеется, что этот идиот тоже мёртв. Если нет, Том с радостью как-нибудь устроит его кончину. Гермиона сначала никак не реагирует, только слегка пожимает плечами, что дает ему понять, что она явно не собиралась ему о нём рассказывать. Когда ведьма всё же отвечает ему, легкость в её голосе звучит немного натянуто. — Мой бывший муж. — Ваш кто? — выплевывает он, и волна бущующей внутри Тома ярости мгновенно накрывает его с головой, почти удушая в своей интенсивности. — Ты всё правильно услышал, — мягко замечает Гермиона, теребя браслет и не желая смотреть на него. — Почему вы не говорили о нём раньше? — требовательно интересуется брюнет. Гермиона наконец поворачивается к нему, приподнимая бровь. — Было не к слову. — Но вы были замужем! Как вы могли не рассказать мне об этом? — Потому что это не имеет отношения к делу. Он мертв. Даже злобной радости от известия о смерти Рональда недостаточно, чтобы отвлечь Тома от этого рвущего на части ощущения внутри, от голоса в голове, кричащего о том, что Гермиона принадлежит ему, и сама мысль о том, что она когда-либо была с кем-то, кроме него, невыносима. Его мысли кажутся ему лишенными логики и рациональности, но он слишком взбешён даже для того, чтобы заметить собственную неадекватность. — Вы развелись? Или он умер до этого? — его голос едва можно отличить от шипения. Гермиона хмуро смотрит на него. — Мы развелись до того, как он умер. Честно говоря, Том, я не понимаю, почему ты придаешь этому такое большое значение. Том что-то бессвязно бормочет, а потом поднимается на ноги. Ведьма удивленно моргает, глядя на него, но юноша слишком зол, чтобы даже взглянуть на неё. Он поворачивается к ней спиной и сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони настолько сильно, что, кажется, на ладонях проявляются капли крови, но когда даже это не помогает ему успокоиться, он понимает, что должен уйти, пока не сделал или не сказал чего-нибудь, о чём по-настоящему пожалеет. — С днем рождения, — бросает он, подхватывает свою сумку и выбегает из её комнаты. Гермиона не следует за ним.***
Ему снится, как он вонзает нож в безликого человека, как кровь течет по его пальцам, горячая и липкая, а металлический запах наполняет его ноздри, окутывая красным и свирепым ликованием. Том поднимает руку и опускает её, первый раз, другой, третий, снова и снова, пока не сбивается со счета. Изуродованный труп переходит из одной личности в другую, становясь то Гарри, то Рональдом, и он уверен в этом знании так, как человек знает всё в своём сне, несмотря на безликие характеристики мертвого тела. Но независимо от того, сколько раз Том поднимает руку и опускает её обратно, независимо от того, сколько крови он проливает, труп безмолвно издевается над юношей, насмехается над ним, зная, что тот никогда не будет первым. Он никогда не будет её первым, таким, как Гарри и Рональд. Каким-то образом Гарри/Рональд направляет нож на Тома и вонзает ему в грудь. Том кричит. Это бессвязный звук чистой ярости и ненависти, он вибрирует у него в горле, пока он не вырывается из сна и не просыпается в темноте, а в ушах всё ещё звенит от его собственных криков. Он тяжело дышит, его сердце бешено колотится, и, несмотря на то, что из его груди не торчит нож, сердце всё равно болит. Как будто кто-то поджег этот маленький орган, а затем положил на грудину гранитную глыбу, чтобы оно не вышло из груди, пока окончательно не сгорит. В его крови бурлит адреналин, оставшийся после сна, и Тому требуется несколько минут, чтобы успокоиться настолько, чтобы даже допустить мысль о возвращении ко сну. Но боль не утихает. Давление на грудь не спадает. Он не понимает, что происходит; думает, не проклял ли его кто-нибудь во сне, хотя знает, что никто не сможет подобраться к нему достаточно близко, чтобы даже попытаться. Том поворачивается на бок, засовывает руку под подушку и смотрит в темноту своего изголовья. Ты никогда не будешь её первым. Слова вырываются непрошеными, остатки насмешливого трупа всё ещё дразнят его, даже когда он не спит. Может, и не буду, — думает он, неосознанно оскалив зубы. Но я буду её последним.
