Все хорошие девочки попадают в ад (она хочет, чтобы дьявол был на её стороне)

Краткое содержание главы Гермиона становится воровкой. Затем у неё происходит ежегодный нервный срыв.

***

Гермиона лениво размышляет, стоит ли ей беспокоиться о том, на что она готова ради Гарри, а теперь и ради Тома. Для неё это настоящий шок — вновь увидеть медальон в доме Хэпзибы Смит. Этого почти достаточно, чтобы она заколебалась. Но когда она берёт его в свои дрожащие руки, от той тьмы, которую она помнит, нет и следа. От обманчиво невинной золотистой поверхности не чувствуется ни капли мерзкого магического фона. У ведьмы возникает искушение забрать и чашу Пуффендуй, но она не принадлежит Тому по праву, и поэтому ведьма игнорирует этот порыв, саркастически похлопывая себя по плечу за высокоморальность. Более молодая версия Гермионы была бы потрясена её нынешними решениями. Но жизнь в условиях коррумпированного тоталитарного режима и борьба за свою жизнь, как правило, вытравливают из вас уважение к властям и правилам. Когда выживание — это всё, что имеет значение, принципы человека, возможно, не меняются в первую очередь, но, безусловно, становятся крайне гибкими. И когда человек переживает невообразимую потерю, когда что-то ломается внутри, изначальные принципы тают, как снег от заклинания Инсендио. Гермиона уже пришла к выводу, что теоретически была бы готова убить ребенка, гарантируй это убийство безопасность и счастье Гарри. В самом деле, что такое несколько Петрификусов, краж и заклинаний забвения по сравнению с этой мыслью? И Том становится таким счастливым, получая эти бесценные семейные реликвии, ради которых Гермиона позаботилась о том, чтобы ему не пришлось никого убивать, что любая тень вины, которую она могла бы испытывать (но не испытывает) за свои действия, немедленно улетучивается. Ей нравится смотреть на его улыбку, простодушную и счастливую, хотя она понимает, что ведет себя как готовящийся к роли убийцы Пожиратель смерти, но ей, похоже, все равно.

***

Гермиона не успевает оглянуться, как учебный год заканчивается и они возвращаются на лето в Годрикову впадину. Они устраиваются так, будто никогда и не уезжали, будто и не было целого года в Хогвартсе, и Гермиона чувствует, что впервые за несколько месяцев может полностью расслабиться. Она действительно любит свою работу, но преподавание, безусловно, не является её призванием, а постоянное общение с детьми и подростками утомляет. Теперь, когда в доме остались только она и Том, волшебница наконец-то чувствует долгожданную свободу и может просто жить. Никаких патрулей, никаких рабочих часов, никаких лекций — только два с половиной месяца спокойного блаженства с любимым человеком этого временного периода. Том, кажется, тоже чувствует себя более непринужденно, он меньше нервничает, начал обращаться к Гермионе на ты, когда она ему это предложила. И главное — резкость в уголках его глаз и рта, которую он изо всех сил старается скрыть, наконец-то исчезает. Ведьма не совсем понимает, откуда появилась эта резкость, но начинает замечать её всякий раз, когда они находятся в компании других людей. Гермиона сомневается в том, что это стресс; его школьные успехи безупречны, хотя, кажется, Том тратит на них очень малую часть своего времени. Возможно, на его состоянии сказывается маска, которую он носит на публике, но юноша надевает её очень легко, будто она является его второй кожей, поэтому Гермиона приходит к выводу, что дело в чём-то ином. Ведьма просто рада, что в Томе не осталось прежней резкости, и он стал таким же счастливым и довольным, как она сама. Примерно через две недели благословенного покоя Гермиона спрашивает Тома, не хочет ли он, чтобы она обучала его окклюменции, поскольку, похоже, он зашёл в тупик в своих самостоятельных занятиях и теперь не может сдвинуться с мёртвой точки. Том отказывается. Девушка не понимает почему. Гермиона месяцами раздумывала, стоит ли вообще делать это предложение, сдвигая сроки реализации своего плана, и единственная причина, которая у неё для этого была, — воспоминание о крайней степени разочарования Тома на Рождество, в день, когда она в очередной раз прорвалась сквозь его стены, несмотря на все его усилия. — Но почему нет? — озадаченно спрашивает она. Том пожимает плечами и, избегая её взгляда, переворачивает страницу в книге, которую читает. — Я хочу справиться самостоятельно. Ты уже многому меня научила, но есть вещи, которым я должен научиться сам. Гермиона могла бы поверить ему на слово. Пусть сроки, когда она расскажет ему о своем происхождении, останутся неизменными. Она может кивнуть, улыбнуться и пожелать ему удачи. Но он лжет ей, и лжёт не очень умело. Почему? — Твой прогресс был очень впечатляющим, Том, но, должна признаться, я в замешательстве. Ты несколько месяцев отказываешься от моих проверок, и всё же на каникулах ты ясно дал понять, что хочешь знать больше, чем я могу рассказать прямо сейчас. Юноша уклончиво хмыкает. — И я правда хочу знать больше. Только мне хочется этого заслужить. Всё понятно. Том что-то от неё скрывает. Гермиона быстро перебирает в уме всё, что она знает о молодом Волан-де-Морте, аккуратно отделяя это от всего, что она знает о её Томе, и понимает, что есть, по крайней мере, один огромный секрет, который ему было бы интересно скрыть даже от неё. Он нашел Тайную комнату. Должно быть, в этом и заключается причина. Или он уже начал исследовать крестражи? Гермиона хочет отдать Тому должное, но сомневается в том, что он будет держаться подальше от всех этих тем. Не верит, что он не погрузится с головой в тёмную магию или планы по напуску василиска на ничего не подозревающих студентов. Гарри сказал, что Волан-де-Морту было шестнадцать, когда умерла Миртл, а это значит, что он открыл Комнату на пятом или шестом курсе. Итак, либо в следующем учебном году, либо через год. Ведьма мысленно паникует, в то время как Том, сидя рядом с ней, продолжает читать безобидную магловскую книгу о биологии и анатомии человека, изобилующую неточностями и предположениями, которые Гермиона никак не может опровергнуть, не рассказав ему, откуда ей это известно. Как, чёрт возьми, она должна помешать ему открыть Тайную комнату? Она думала, что дать понять о глубине своих знаний будет достаточным для того, чтобы разубедить его заняться этим, заставить быть осторожнее и осмотрительнее, чем когда был Волан-де-Мортом. И даже если Гермиона ошибается насчет Тайной комнаты, что, если он изучает крестражи? Если это так, должна ли она рассказать ему все, что ей известно? Стоит ли ей рассказывать ему о том, что они сделают его безумным, неуравновешенным и в конце концов сведут в могилу гораздо раньше, чем если бы он просто оставил всё как есть? Гермиона внезапно чувствует, что её знание о его возможном будущем и своем болезненном прошлом давит на неё так, как не давило уже очень давно. — Том, дорогой, — начинает волшебница, и в её голове спутываются все мысли. Он отрывается от книги и вопросительно приподнимает бровь. — Я люблю тебя. Его глаза расширяются и слегка остекленевают, рот приоткрывается, и он выглядит таким ошеломленным, что с таким же успехом она могла бы наложить на него заклинание оцепенения. — Я понимаю, что на самом деле не говорила тебе этого раньше, но я правда тебя люблю, и очень сильно, Том. Если тебе нужно о чем-то поговорить со мной или рассказать мне, я хочу, чтобы ты знал, что ты можешь это сделать, — в отчаянии добавляет она, кладя руку ему на плечо. — Я всегда на твоей стороне, и даже если ты сделаешь что-то, с чем я не смогу согласиться, я никогда тебя не брошу. Тому удается слабо кивнуть, и Гермиона ждёт реакции. Однако он молчит. Они просто продолжают смотреть друг другу в глаза. Хотя у неё возникает искушение схватить свою волшебную палочку и проникнуть в его разум, чтобы узнать, что юноша от неё скрывает, это было бы таким грубым нарушением доверия, что она отбрасывает эту мысль так же быстро, как только та показывается во всей своей отвратительности. — …Что ж, на случай, если ты захочешь мне что-то рассказать, просто знай, что я рядом, — тихо заканчивает Гермиона, подавляя своё разочарование, затем откидывается назад и берет свою книгу. Она чувствует на себе пристальный взгляд Тома, который задерживается на ней ещё на несколько мгновений, прежде чем вернуться к чтению. Гермиона наблюдает за ним краем глаза, и, насколько она может судить, его взгляд больше не скользит по страницам. На его острых скулах проступает лёгкий румянец, и её сердце начинает биться чаще. Даже если он планирует открыть Тайную комнату или исследовать крестражи, они как-нибудь справятся с этим. Вместе. Она позаботится об этом.

***

Когда приближается день рождения Гарри, Гермиона не выдерживает. Она сворачивается калачиком под одеялом, плачет, кричит, судорожно дыша, безуспешно пытаясь заполнить хоть каплей воздуха зияющую пустоту в груди, которую, кажется, не залечит никакое количество времени. Волна за волной невообразимое горе захлестывает её, утягивая на дно, и она тонет, тонет, тонет… — Гермиона! Том стоит за дверью её комнаты, колотит в неё и зовёт. Она понятия не имеет, как долго он там находится и как долго она была не в себе. Ведьма не снимает свои чары сознательно. В её руке нет волшебной палочки. Но защита всё равно спадает, и внезапно Гермиона оказывается в постели уже не одна. Том притягивает её к себе, накрывает её собой и крепко прижимает к груди. Она цепляется за него, сжимая пальцами его рубашку, и плачет, уткнувшись ему в шею. Она разрывается на части. Разрушенная. Сломанная. Разорванная в клочья от боли, потерь и неудач, разбитая о холодную твёрдую почву реальности, в которой Гарри решил покончить с собой, в которой она не заметила признаков депрессии и вовремя не помогла ему. Но Том пытается собрать осколки воедино одной лишь силой воли, не боясь зазубренных краев. Большими пальцами он выводит успокаивающие круги на её коже, не ослабляя объятий, он переплетает их ноги, и она цепляется за него, как будто только крепкость хватки спасает ведьму от очередного падения в пустоту. Щекой чувствуя пульс Тома и слыша его дыхание у своего уха, Гермиона немного успокаивается, а потом ещё больше приходит в себя. Рассыпанная на кусочки, гостья из будущего ещё не собрана воедино, но помещена в рамку, созданную присутствием и существованием Тома, и, возможно, время поможет ей собраться до конца.

***

Гермиона просыпается несколько часов спустя и с ужасом обнаруживает, что продолжает прижиматься к своему подопечному, как нуждающаяся в помощи коала. Она напрягается в его объятиях, и Том издает тихий хрюкающий звук. Спящий. Но есть в нём одна часть, которая таковой не является. Гермиона резко, тихо вдыхает и не утруждает себя неторопливостью; она тут же скатывается с Тома и оказывается на спине рядом с ним. Она яростно проводит руками по лицу, пытаясь избавиться от жгущего щёки румянца, потому что она не думает о том факте, что утренний стояк её подопечного-подростка упирался в…нет, она не думает об этом! Она прячет этот момент в самом тёмном уголке своего сознания и намеренно теряет шкатулку с ключом в его лабиринтах. — Гермиона? — оторопело бормочет Том, едва проснувшись. Она поспешно накрывает их обоих одеялом, затем откашливается. — Спи дальше, — хрипит Гермиона. Её голос всё ещё срывается от недавних рыданий и криков. Том тихо вздыхает. Его дыхание выравнивается, и вскоре он вновь засыпает. Ведьма медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на юношу. Его бледная кожа в лунном, падающем через окно, свете кажется почти серебряной, его черные волосы отбрасывают слабую тень на расслабленный лоб. Том выглядит неземным, прекрасным, как принц тёмных фей или Люцифер до грехопадения. Обманчиво невинный. Она чувствует себя ужасно из-за того, что обеспокоила его. Даже если то же самое случилось в прошлом году, даже если он знает, какой она может быть… это всё не оправдывает потерю её самообладания до такой степени, что именно ему пришлось собирать её воедино. Но она благодарна ему за это. За то, что он вообще смог это сделать.

***

На следующее утро она просыпается лёжа на боку. Когда Гермиона медленно открывает глаза, первое, что она видит, — это лицо Тома, смотрящего прямо на неё. У ведьмы перехватывает дыхание. Он всё ещё в её постели. В её спальне. Вокруг слишком много секретов… Ему не положено здесь быть! Гермиона начинает паниковать, и всё её тело напрягается; шатенка заставляет себя расслабиться. — Доброе утро. Он всё ещё полностью одет, как и вчера, одеяло наполовину сползло с его тела, но его голова покоится на подушке рядом с её головой, и Гермиона, в то время как одна половина её мозга бьётся в панике, размышляет о том, что она не испытывала такой близости с тех пор, как распался её брак. Она забыла, каково это — просыпаться рядом с кем-то. Каково слышать чей-то голос, хриплый ото сна, чувствовать тепло тела в общей постели под одеялом. Странным становится только то, что ты сама таковым охарактеризуешь, вопит та часть её сознания, что не занята паникой. — …Доброе утро, — отвечает Гермиона, изображая спокойствие, которого на самом деле не испытывает. Лёгкая улыбка прячется в уголках его губ, и Том, кажется, испытывает облегчение от её ответа. Как будто ведьма в любой момент может разозлиться на него за его близость, за то, что он, в первую очередь, помог ей. Она не злится — она просто чертовски напугана тем, что юноша мог рыться в её вещах, пока она спала, а именно так бы он и поступил, если бы думал, что это сойдет ему с рук, и, возможно, даже если бы и не сошло. — Гермиона? Волшебница что-то бормочет, раздумывая, как бы вежливо его выпроводить. — …Могу я у тебя кое-что спросить? Чёрт, чёрт, чёрт — он что-то нашел, она так и знала! — Конечно, в чём дело? — с трудом выговаривает Гермиона, и её собственный голос кажется слегка сдавленным. — Кем для тебя был Гарри? Только честно. Гермиона, застигнутая вопросом врасплох, недоумённо моргает. Чего она ожидала, так точно не этого. — …Гарри? Моим лучшим другом. Он заменил мне брата, которого у меня никогда не было. Разве я не рассказывала?.. Том тихо вздыхает, облизывая губы кончиком языка. — Я знаю, но… то, как ты плакала вчера, то, как ты кричала, я просто… Он действительно был для тебя просто другом? Она хмурится, стараясь скрыть смущение из-за полной потери контроля. — Кем ещё он мог быть? — Ты была в него влюблена? Гермиона не смогла удержаться и фыркнула, услышав настолько прямой вопрос. Том выглядит оскорблённым, когда она начинает смеяться, сворачиваясь калачиком и хватаясь за живот. — Я не считаю этот вопрос нелогичным, — сухо говорит Том, когда ведьма, наконец, начинает успокаиваться. Гермиона улыбается, вытирая пару высутпивших от смеха слезинок и подавляя приступ хохота. — Это не нелогичный вопрос, прости, просто… нет, я никогда не была влюблена в Гарри. Но… то, через что мы прошли, та связь, которая установилась… — Она вздыхает, улыбка исчезает с её лица. — Я была в некотором роде… ответственна за него. Как старшая сестра. И когда я… потерпела неудачу, когда я не заметила, как сильно ему было больно… Полагаю, часть меня действительно не может смириться с этим. Том смотрит на Гермиону с заметным недоверием, но назвать лгуньей не решается. Девушка морщится. Она не лжет, вот в чём дело. У неё никогда не было романтических чувств к Гарри. Лучшими словами для описания своих чувств к нему Гермиона считает слова «родственная душа». И когда Гарри вот так отняли у неё, ей действительно показалось, что кто-то разорвал её надвое. Даже во время их разлуки, в своей обычной, скучной жизни, она была довольна, потому что верила, что Гарри доволен. Пока он был в безопасности, в порядке и счастлив, она могла жить дальше. Может быть, если бы она не успокоилась, если бы не позволила своему разуму притупиться, чтобы проживать день за днем, тогда, возможно, она бы успела вовремя заметить, каким разбитым стал Гарри. — Ну, раз ты так говоришь, — Том говорит нейтральным голосом, но в его тёмно-карих глазах до сих пор читается скептицизм. — Да, всё так и есть, — твёрдо отвечает Гермиона, а затем спрашивает: — Я когда-нибудь рассказывала тебе о заклинании, которое изобрела? Том моргает от внезапной смены темы и хмурится. — …Нет? Гермиона приподнимается на кровати, прислоняясь спиной к изголовью. Том следует её примеру, и хотя юноша, кажется, не понимает, куда ведьма ведёт их разговор, на его лице появляется выражение заинтригованности. Она делает глубокий, успокаивающий вдох и начинает объяснять: — Моим намерением было создать что-то, что можно было бы использовать в суде или в медицине. Извлечение воспоминаний нетронутыми и их воспроизведение на плоской поверхности, как в кино, без необходимости использовать омут памяти или легилименцию. Она достает из-под подушки свою волшебную палочку, виноградная лоза приятно ощущается в её руке. — …В некотором смысле, мне это удалось. К сожалению, я так и не смогла понять, каким образом его может использовать другой человек. Даже когда окружающие имитируют движение палочки и произнесение заклинания, даже когда они являются исключительными окклюментами с впечатляющим знанием собственного разума и памяти, они не могли повторить мои результаты. Гермиона вздыхает. Эта неудача продолжает терзать её спустя годы. По крайней мере, это заклинание довольно безобидно, в отличие от другого её неудачного творения, результаты которого она вынуждена была сжечь почти сразу же, боясь, что кто-то когда-то их найдёт. Том выглядит так, будто у него перехватило дыхание. Она прочищает горло. — …Но, как я уже сказала, я могу использовать это заклинание. Ты бы… ты бы хотел увидеть Гарри? Том на мгновение замялся, что-то промелькнуло на его лице, но промелькнуло столь быстро, что ведьма не смогла определить его эмоцию. Юноша решительно кивнул. — Да, пожалуйста. — После того, как ты посмотришь воспоминание, у тебя появятся вопросы, на которые я не смогу тебе ответить, — предупреждает Гермиона. — Я понимаю. Гермиона кивает, перебирая в памяти некоторые из своих любимых воспоминаний о Гарри, накопившиеся за прошедшие годы, и в уголках её глаз скапливаются слезы. Она произносит заклинание на глубоком, прерывистом выдохе, затем направляет палочку на глухую стену спальни напротив своей кровати, оставленную пустой именно для этой цели. У Тома захватывает дух. Гермиона вытирает слезу, когда воспоминания начинают проявляться на стене. Гарри, тощий и одиннадцатилетний, спасает её от тролля в туалете для девочек. Гарри, который встает со своего места в Большом зале с широкой улыбкой и широко раскрывает объятия, когда Гермиона бросается к нему, только что вернувшаяся к жизни после мандрагоровой настойки. Гарри, добродушно поддразнивающий её. Гарри, готовящийся к турниру трёх волшебников, занимается в библиотеке рядом с ней. Гарри, преподающий защиту от тёмных искусств в Выручай-комнате. Сияющий от радости Гарри, стоит рядом с Роном, когда она идет по проходу, его изумрудные глаза блестят за стеклами очков, а волосы цвета воронова крыла лежат самой дикой копной, которую Гермиона когда-либо видела. Гарри смеётся. Гарри улыбается. Гарри подбадривает. Воспоминания заканчиваются, и Гермиона шмыгает носом, чтобы сдержать слезы. — Это Гарри, — тихо говорит она. — …Или, по крайней мере, самые яркие его части. — Это… — Том сглатывает. — Это очень впечатляющее заклинание. Просто… просто тот факт, что это видно не твоими собственными глазами, а со стороны. Я… мог чувствовать твои эмоции. Она кивает. — Да. Это важная часть созданного мной заклинания. Представь, насколько чётко можно продемонстрировать намерение в зале суда с помощью такого заклинания. Или отследить вредоносное проклятие, даже если жертва не видела, откуда оно пришло и в чём его суть, — она поворачивает голову, и губы её изгибаются в печальной улыбке. — Видишь? Я никогда не была в него влюблена. Том издает смешок и проводит рукой по лицу. — Я верю тебе. Хотя ты явно утаиваешь несколько важных деталей. — …Ммм. Хочешь пройти проверку на силу твоих щитов прямо сейчас? — Ты не можешь просто сказать мне? — умоляет парень. — Мои щиты достаточно надежны. Да и кто вообще захочет посмотреть мои воспоминания? — Возможно, Дамблдор захочет, — рассеянно отвечает Гермиона, отводя взгляд к пустому участку стены. Она всё ещё видит на ней Гарри, хотя действие заклинания уже закончилось. Дамблдор был достаточно вежлив с ней в течение года, но он явно относится к ней с некоторым подозрением, причём исключительно из-за её опеки над Томом. Она не верит, что Дамблдор стал бы рыться в голове Тома в поисках её секретов, но у него может возникнуть соблазн сделать это из-за самого Тома, если в школе что-то случится. (Например, если кто-то откроет Тайную комнату.) Она прикусывает нижнюю губу, сердце замирает, когда она осознает всю глубину и всю ошибочность своей поспешности. — Но… я полагаю, что если бы кто-нибудь увидел эти воспоминания в твоей голове, то понял бы, что разгадать мои секреты довольно просто. Том затаил дыхание. Он достаточно проницателен, чтобы понять, что Гермиона ведёт внутреннюю борьбу, в которую определённо не стоит вмешиваться. Это безрассудно. Совершенно тупо даже думать о том, чтобы рассказать Тому что-либо, пока его ментальные щиты недостаточно сильны. Но она уже показала ему больше, чем следовало, и она так устала от одиночества… Гермиона просто хочет с кем-то поговорить об этом, с кем-то, рядом с кем она может говорить свободно, с кем ей не придется следить за своими словами каждую секунду каждого дня. Ей не обязательно рассказывать ему всё. Только… самое главное. Держать образ и личность Волан-де-Морта в тайне, но рассказать всё остальное. Приняв решение, Гермиона глубоко вздыхает и поворачивается к Тому. — Я из будущего.