Все хорошие девочки попадают в ад (она хочет, чтобы дьявол был на её стороне)

Краткое содержание главы Том находит Тайную комнату. Гермиона, естественно, впадает в панику.

***

Внимание Натаниэля быстро превращается из лестного в раздражающее. Как бы Гермиона ни намекала, что не приветствует его ухаживания, его постоянный флирт не прекращается. Очевидно, мужчина привык получать то, что хочет, и именно от того, от кого хочет. И, похоже, не в состоянии осознать тот факт, что существуют люди, способные устоять перед его обаянием. Тем не менее, Харпер достаточно безобиден и с ним приятно посмеяться, поэтому Гермиона, как может, старается подавить своё раздражение, что не может не вызывать веселье у Горация. Однажды поздним вечером в начале ноября они пьют чай в кабинете Гермионы — разумеется, не прячась и не избегая учительской, конечно же, нет, — и Гораций признается, что Натаниэль попросил его поделиться идеями о том, как её завоевать. Честно… Ну что за человек. Она фыркает. — Вот оно как. И что ты ему сказал? — Что ему, вероятно, лучше всего было бы переключить свое внимание на кого-нибудь другого. Гермиона улыбается и поднимает свою чашку в знак благодарности. — Ты хороший друг, Гораций. Мужчина хихикает. — О, не стоит меня пока благодарить, моя дорогая. Он, кажется, ничуть не обескуражен моим замечанием. Я подозреваю, что в скором времени тебе придется дать ему отпор. Если только ты не передумала?.. Ведьма морщит носик. — На самом деле, нет. — …Могу я спросить, почему? Харперы, возможно, и не отличаются большим политическим влиянием или активами, но у них есть место в Визенгамоте, и они могли бы быть довольно выгодной партией. Я почти уверен, что у них есть влияние и на континенте. Не говоря уже о том, что он недурен собой. — Тогда ты встречайся с ним. Я тебя благословляю. Мужчина смеривает шатенку равнодушным взглядом. — Гермиона… — Гораций, — подражает она его интонации. Он смеется. И она тоже начинает смеяться. — И всё же, сколько я тебя знаю, ты не проявляла интереса ни к отношениям, ни к созданию семьи. Твоя забота о Томе, конечно, достойна восхищения, но разве ты не хочешь чего-то большего? Гермиона напоминает себе, что сейчас другие времена, что они друзья и что нет причин обижаться на столь бесцеремонный допрос. Она даже решает приоткрыть завесу тайны, так как видит, что Гораций действительно давно задавался этим вопросом и действительно пытается помешать Натаниэлю ради неё самой и её комфорта. — Я однажды была замужем, — тихо признается она, глядя в свой чай и медленно взбалтывая жидкость в чашке. Глядя сквозь ресницы, она видит, как глаза Горация расширяются. — Я… правда? Ведьма печально хмыкает. — Да. Мы были влюблены друг в друга с детства и поженились, когда мне было двадцать три. Мы прожили бок о бок всего год. А потом он умер, — Гермиона прерывисто выдыхает, как будто едва сдерживает слезы. Она думает о Гарри, и на глаза у неё наворачиваются слезы. — О, Гермиона! Я понятия не имел… я предположил… о, я так сожалею о твоей потере. — Спасибо, Гораций, — печально вздыхает ведьма. — Это не… я не хотела держать это в секрете… просто… мне трудно об этом говорить. — Конечно, о, моя дорогая... — мужчина выглядит искренне расстроенным. — Я… я стараюсь не думать об этом. Но с моим прошлым и с появлением Тома в моей жизни я просто… у меня нет никакого желания снова искать мужа. — Конечно, я понимаю… О, какая трагедия… Я больше не буду приставать к тебе с такими вопросами. — Я ценю это, Гораций. И я… я действительно понимаю, что ты искренне обо мне беспокоишься. Гермиона смаргивает подступившие к глазам слёзы и снова прячет воспоминания о Гарри в коробку, пока пустота в её груди не стала слишком ощутимой. Слизнорт протягивает ей наколдованный носовой платок, на его лице — потрясение и сочувствие, и она дарит другу дрожащую улыбку, промакивая им уголки глаз. — Ты… ты хочешь, чтобы я сказал Натаниэлю? — нерешительно спрашивает Гораций. — Ну… думаю, нет причин разыскивать его с этой целью, но если он снова обратится к тебе по поводу меня, тогда — да, я была бы признательна, если бы ты ему это рассказал. Если повезет, ей ничего не придется делать.

***

После того, как Гораций покидает её кабинет, Гермиона начинает проверять контрольные работы, неохотно попросив у одного из домашних эльфов лёгкий ужин, чтобы ей не пришлось идти в Большой зал. Ведьма надеется, что к ней зайдёт Том, но время идет, а его всё нет и нет. Это разочаровывает, но в этом нет ничего необычного; не то чтобы они проводили вместе каждый вечер. И все же ей интересно, что у него на уме. Она достает из сумки карту мародеров, стучит по ней и произносит пароль, разворачивая карту ещё больше, когда с первого взгляда не может найти Тома там, где она ожидала его найти. Она обводит взглядом библиотеку, затем гостиную Слизерина, но его нигде нет. В конце концов, она замечает, что его точка движется по коридору на втором этаже. Она сглатывает. Да ну, нет. Да ну, точно нет. Она превращается в параноика. Он, вероятно, идёт куда-то ещё, и это просто слу… Юноша заходит в женский туалет. Гермиона так сильно сжимает края карты, что у неё белеют костяшки пальцев. Не надо, не надо, не надо, пожалуйста, не надо… Точка с надписью «Том Риддл» исчезает. Блять! Почему, о, почему он отправился на поиски Тайной комнаты? Он планирует открыть её и выпустить василиска? Даже после того, как она рассказала ему о своей жизни, о своем статусе крови — после того, как показала ему, что сделала с ней Беллатриса чёртова Лестрейндж? Гермиона делает глубокий вдох, пытаясь убедить себя, что ему, вероятно, просто любопытно, что у него нет намерения на самом деле открывать комнату, что, хотя у Волан-де-Морта, возможно, и была мания величия и обида на всех маглорожденных в пятнадцать лет, её Том никогда бы… Он бы никогда не подверг её такой опасности… Он бы не стал, он бы не стал, он бы, чёрт возьми, не стал… …Но ему пятнадцать, почти шестнадцать, и он, может быть, блестящий и умнейший из всех парней, которых она когда-либо встречала, но его мозг, чёрт возьми, ещё не закончил развиваться, он не до конца осознает последствия своих поступков и… О Боже, он действительно может напустить гигантскую, ужасающую, смертоносную змею на весь замок. Она закрывает лицо руками и кричит.

***

Тем же вечером, но чуть позже, Гермиона меряет шагами свои покои. Хотя у неё и возникло искушение броситься прямо ко входу в комнату и встретиться лицом к лицу с Томом, она просто… не смогла. Если она спросит, что он собирается делать с василиском, и ей не понравится его ответ, тогда… Она не может просто позволить ему выпустить василиска на волю. В прошлый раз умерла бедняжка Миртл! А через пару десятилетий остолбенела и сама Гермиона! Она думает — надеется, — что Том послушался бы её, если бы она просто запретила. Но ведьма подозревает, что он просто решил бы, что может найти способ обойти запрет, поступить так, как ему заблагорассудится, а она бы не узнала, переоценивая свой собственный интеллект и недооценивая его мозги. И как она могла бы наказать его за окаменение и/или убийство кого-то из студентов? Отправить его подумать над своим поведением в комнату? Просто нелепо. Если Том хоть немного подумает наперед, он поймет, что у неё связаны руки. Связаны, потому что она на его стороне. Она его не бросит. Никогда. Она не может допустить, чтобы его отправили в Азкабан, и он в состоянии это понять. Чёрт, она, вероятно, в конечном итоге подставила бы ради него бедного Хагрида. — Дыши, Гермиона, просто думай, — снова и снова повторяет она про себя, как мантру, шагая из одного угла кабинета в другой и всё больше впадая в панику. Решение приходит к ней где-то около полуночи, и она чуть не теряет сознание от облегчения. Если Рон смог проникнуть в Комнату, то и она сможет. Ей просто нужно будет заполучить петуха, и намерения Тома не будут иметь никакого значения. Василиск будет мёртв, а планы Тома — сорваны. Гермиона закрывает глаза, глубоко и медленно выдыхает. Её плечи опускаются, когда паника, наконец, отступает. У неё есть план, и он, чёрт возьми, сработает. Он просто обязан сработать.

***

— Кукарекай, чёрт возьми! Петух просто смотрит на неё маленькими глазками-бусинками. Гермиона тычет в него волшебной палочкой. Петух возмущенно кричит и хлопает крыльями. Она попыталась натянуть мешок ему на глаза и снять его на ярком солнечном свету, пытаясь имитировать рассвет. Затем она с беспокойством отложила свой план, чтобы дождаться настоящего рассвета, когда ничто из того, что она делала, не заставило это чёртово существо кукарекать, но даже реальное утро не возымело никакого эффекта. Она не может войти в комнату и встретиться лицом к лицу с василиском, имея в качестве прикрытия только поломанного, бесполезного петуха! Судя по всему, что Гермиона читала о василисках после всего этого фиаско на втором курсе, — потому что почему бы не помучить себя рассказами о том, что могло бы быть, — тот факт, что Гарри удалось 1) убить его, и 2) выжить, был не чем иным, как действием Магии, которая сама по себе сохранила ему жизнь. У неё нет печально известного везения Поттеров, и если она попытается проникнуть в Тайную комнату с петухом, который отказывается выполнять свою грёбаную работу, она погибнет в считанные секунды. Она проводит всю субботу, превращая различные предметы в новых петухов, но ни один из них не кукарекает по её указанию. Чем дольше Гермиона ждёт, тем сильнее её захлёстывает беспокойство, и теперь она почти не отрывает взгляда от карты, одержимо отслеживая местоположение Тома. Он не заходил к ней уже два дня и, насколько она может судить, не возвращался в Тайную комнату. Однако он что-то замышляет, ведьма чувствует это всем своим существом. Гермиона откидывается на спинку дивана и растирает виски, с шипением выдыхая воздух сквозь зубы. Петух клюет стол. — Фините, — рычит она, и петух снова превращается в стакан. Это не должно иметь значения, но что, если причина, по которой ни один из петухов не прокукарекал, в том, что они трансфигурированы? Где, чёрт возьми, она может достать настоящего петуха? Огг, нынешний хранитель ключей, не держит ни одного. Она не может припомнить, чтобы когда-либо видела их в зоомагазине Хогсмида или в Волшебном зверинце Косого переулка. Неужели ей придется трансгрессировать на территорию случайных магловских ферм, чтобы заполучить эту чёртову птицу? Гермиона стонет и проводит руками по лицу, скорбно глядя в потолок. Она не жалеет, что усыновила Тома, но впервые испытывает к нему какую-то неприязнь. Почему он просто не может оставить её в покое? Кто, чёрт возьми, отправляется на поиски секретной камеры смерти и думает: «Великолепно! Пришло время убить людей, которые не могут ничего поделать с тем, кто их родители!» Грёбаные психопаты, вот кто. Она задается вопросом, что говорит о ней тот факт, что она продолжает его любить. Юная Гермиона была бы потрясена. Не говоря уже о Гарри. Но если Гарри хотел знать, кого Гермиона предпочитает любить, ему, чёрт возьми, следовало остаться в живых и не заставлять её возвращаться в прошлое, чтобы спасти его. Из-за всё более беспорядочных мыслей ведьма, закрывая лицо руками, издаёт звук, похожий не то на истерический смешок, не то на рыдание. Нужно выпить успокоительного. Ей очень нужно выпить успокоительного. Гермиона встает на ноги и идет в свою спальню, находит нужную сумку и достает из неё пузырек. Сиреневое зелье быстро исчезает у неё в горле, и ей кажется, что она наконец-то может нормально дышать. Впервые с тех пор, как в четверг увидела точку Тома исчезающей в женском туалете на втором этаже. Плечи Гермионы слегка опускаются, когда напряжение и тревога покидают её тело. Возвращаясь в гостиную, ведьма садится на диван, но тут же вскакивает, увидев на втором этаже точку Тома. Он там не один. Она не понимает, почему он оказался в компании Натаниэля, но это совершенно неважно. Гермиона хватает карту и волшебную палочку и, выбежав из своей комнаты, стремглав несётся вниз, на второй этаж, быстро накладывая на себя дезиллюминационные чары, чтобы избежать возможных свидетелей своего безумного бега. Бросив быстрый взгляд на карту, она видит, как они входят в женский туалет. Нет-нет-нет, не надо, Том, не делай этого… Она тяжело дышит, но не замечает этого из-за стучащей в ушах крови. Зачем, ну зачем ему нужно разбираться с учителем, да и к тому же таким способом? И именно с Натаниэлем? Ладно, Дамблдор, она бы поняла, но Натаниэль не сделал ничего плохого! Гермиона заворачивает за угол на второй этаж как раз в тот момент, когда их точки исчезают с карты. Она спотыкается, но едва удерживается на ногах и всё же не падает на каменный пол. Только поднявшийся в горле ком удерживает её от пронзительного и болезненного крика. Он не должен был никому причинять вреда — она должна была остановить его! Гермиона, спотыкаясь, идёт вперед, не отрывая глаз от карты, но, как бы она ни старалась, их точки не появляются снова. На втором этаже видна только её собственная. Она потерпела неудачу. Снова. Её глаза горят. Она фыркает и продолжает свой путь в женский туалет — может быть, если ей повезет, вход ещё не закрыт. Но когда она добирается туда, комната пуста, а раковина на месте. Она пришла слишком поздно. Это не мешает ей издавать странные, придушенные шипящие звуки сквозь сдавленные голосовые связки в надежде наткнуться на нужный звук и разверзнуть своды раковины. Когда ничего не помогает, она прислоняется к раковине и закрывает глаза. О, Том, почему? Успокоительное действует превосходно, сохраняя её рассудок, но оно не может остановить боль в её сердце, не может заглушить боль от осознания того, что Том, скорее всего, прямо сейчас убивает Натаниэля. Зачем ещё вести его в Тайную комнату? Гермиона всхлипывает и отходит подальше от раковины. Она должна встретиться с ним лицом к лицу. У неё нет другого выбора. Она должна отчитать его так, как никогда в жизни не отчитывала, и надеяться, что он не заподозрит её в блефе. Она убирает карту и прячет её в карман, запирает дверь в ванную и накладывает заглушающее заклинание. У стен есть уши, несколько истерично думает она, надеясь, что, Мерлин, она ошибается на этот счет. Ей нужен план. Сценарий. Что она скажет Тому, чтобы, как она надеется, донести до него мысль о том, что убивать плохо. Её мозг сопротивляется ей. Глупый орган продолжает тараторить, как сумасшедший, бомбардируя её бесконечным хором «потерпела неудачу, потерпела неудачу, потерпела неудачу», отказывающиеся прятаться в своих коробках, отказывающиеся заблудиться в лабиринте её разума, чего от этих мыслей хочет Гермиона. Что за чёртов бардак. Она прислоняется к двери ванной, не сводя глаз с раковины.

***

Гермиона не знает, как долго ждет, но она думала, будто простоит в туалете намного дольше. Её сценарий не был написан и наполовину, когда раковина исчезла в земле, а Том выбрался из зияющего отверстия в стене. Один. Он на мгновение замирает, когда видит её, затем надевает нейтральную маску, которую она видит только тогда, когда он отчаянно пытается скрыть свои мысли. — …Что ты натворил, Том? — Гермиона? — он делает небольшой шаг вперед, чтобы позволить двери закрыться за ним. — Что ты здесь делаешь? Она качает головой. — Что ты натворил, Том? Где Натаниэль? — …Я не понимаю, что случилось? — Ты что, просто оставил его там? — Профессор Харпер? Зачем мне… — Не лги мне, Том! — Я не лгу! Я не понимаю, о чём ты говоришь! Он умелый лжец. Превосходный лжец. Но никто не знает его так хорошо, как Гермиона. Её глаза загораются вновь. — Ты сам это сделал? — Сделал что? — в его голосе почти в открытую сквозит нетерпение, и это отличная тактика отвлечения внимания. Это не сработало, по крайней мере, с ней, но могло бы сработать с кем-то другим. — Ты убил его сам или поручил василиску сделать это? Гермиона отмечает миг, в который Том осознаёт: игра окончена. Осознаёт, что она всё знает. Его плечи, которые приподнялись в оборонительной позе, опускаются. Растерянность на его лице сменяется настороженностью, а взгляд тёмно-карих глаз становится спокойным, но напряженным. Он наклоняет голову. — Откуда ты знаешь о василиске? — А ты как думаешь? — рычит она. — Что ты натворил, Том? Том пожимает плечами. — На самом деле это не имеет значения, не так ли? В любом случае, он больше не будет тебя беспокоить. Гермионе показалось, что он ударил её прямо в живот. Воздух со свистом выходит из её легких, и она отчаянно хватается за кислород, ударяясь спиной о дверь, потому что не может стоять прямо без поддержки. — Ты не можешь просто так убивать людей, Том! Не могу поверить, что мне вообще приходится тебе это говорить! — Я не «просто так убиваю людей», — возмущенно шипит брюнет. — Я избавился от одного человека, потому что я его чертовски ненавижу! — ПОЧЕМУ? — Потому что ты МОЯ, — срывается Том на крик, теряя всякое подобие самообладания, и шагает к ней с диким выражением в глазах. — МОЯ! И ОН ПЫТАЛСЯ ОТНЯТЬ ТЕБЯ У МЕНЯ! Гермиона онемела. Она пристально смотрит на него, ища причину крика, расшифровывая его поведение, пытаясь понять, как всё могло выйти из-под контроля настолько сильно. — У него бы ничего не получилось, Том, — говорит она, сглатывая. — И даже если бы я когда-нибудь нашла того, с кем хотела бы быть… — Нет, — говорит он, хотя это больше похоже на шипение. — Нет. Ты моя. Никто другой не сможет обладать тобой. Он подходит ближе… Слишком близко… Почему он стоит так близко… Она не может отступить… Почему он хватает её за лицо… Его дыхание такое тёплое… Что он собира… Её мозг резко перестаёт думать и становится абсолютно пустым. Мягкие губы Тома прижимаются к её губам, двигаясь с требовательной настойчивостью. Её потрясенный вздох дает свободу его языку, который проникает в её рот и касается её собственного. И только внезапный стон Тома, наконец, вновь запускает мыслительный процесс. Он слишком погружен в то, что делает, и его легко оттолкнуть. Юноша отступает назад, смущенно моргая, глядя на нее. Никто из них не произносит ни слова. Гермиона слишком напугана, чтобы говорить. …Наконец-то становится понятно, почему он выбрал Натаниэля в качестве своей первой жертвы. Это из-за неё. Потому что она, каким-то непонятным образом, проявляя к нему любовь и привязанность, невольно поощряла нечто такое, что и назвать-то страшно. — Что… Что за чертовщина, Том?! Том выпрямляется, разглаживая мантию, и на его красивом лице появляется легкий румянец… НЕТ! На его лице. Не на красивом лице. Просто на лице. Боже, она хочет убежать. Убежать, спрятаться и не показываться до весны, когда, как Гермиона надеется, всё это уляжется без какого-либо участия с её стороны. — Я не хотел… это было не так, как я… — он издает низкий горловой звук раздражения, прежде чем вновь начать говорить, даже молить её: — Гермиона, я люблю тебя. Я влюблён в тебя. Надежда, обида и голод борются в его чертах, и всё это… намного хуже, чем она могла себе представить. Гермиона поднимает руки и закрывает ими лицо, как будто это может помочь удержать её разум внутри. Ей кажется, что её сознание вот-вот вытечет у неё из ушей и растечётся по полу. — …Этого просто не может быть… что, чёрт возьми, сейчас происходит… — Гермиона, — снова умоляет он, подходя на полшага ближе. Она убирает от лица руки и вытягивает одну вперёд, чтобы остановить его, удержать на расстоянии, касаясь кончиками пальцев юношеской груди. — Нет, не надо… просто… просто стой, где стоишь. Всё вокруг кружится, в её ушах звенит, и Гермиона не знает, что делать. Ни в одной книге по воспитанию детей нет главы о том, что, чёрт возьми, делать, когда твой подопечный убивает человека в приступе ревности, потому что думает, что влюблён в тебя. Она бы точно запомнила, если бы там были какие-нибудь полезные советы о том, как реагировать на то, что твой подопечный целует тебя. Мерлин, ей нужна еще одна доза успокоительного. Нет, лучше пять доз. — Ты убил человека, Том. И это… это… я не… Господи, чёрт возьми, у меня даже слов нет, чтобы описать, насколько запутанной является вся эта ситуация! Боже, мне нужно немного времени, я не могу… я не хочу… На лице Тома появляется выражение паники, которого Гермиона, кажется, не видела на нём никогда. — Ты сказала, что любишь меня! Ты сказала, что всегда на моей стороне, что ты никогда меня не бросишь, — обвиняюще бросает он ей в лицо, как будто Гермиона могла предвидеть что-то подобное. Она закрывает глаза от унижения. Потому что он не ошибается. Она действительно любит его. Даже сейчас, когда под ними, в Тайной комнате, лежит труп Натаниэля, а губы слегка покалывает от поцелуя Тома, она не может даже помыслить о том, чтобы оставить его одного. Но им явно нужна некоторая дистанция, чтобы он смог преодолеть это странное увлечение. — Я не брошу тебя, — хрипит она, открывая глаза. — И я не стану… выдавать тебя за… его убийство. Но это… это твоё увлечение настолько неуместно, что у меня даже слов нет. Очевидно, нам нужно немного времени отдельно друг от друга, — Гермиона делает глубокий, прерывистый вдох. — Ты молод, это должно… пройти довольно быстро, и тогда… — Это не пройдёт, — яростно отвечает Том, его тёмные глаза сверкают, словно охваченные внутренним пламенем. — Я люблю тебя. Ты моя. Его уверенность, его убежденность абсолютны. Это так убедительно, что она почти верит ему. — Ты ошибаешься, — хрипло возражает Гермиона. Он выглядит почти… жалостливо. Как будто её протесты бесполезны. Как будто он знает, что это не так. И она задается вопросом, когда именно умудрилась потерять контроль над разговором. Гермиона выпрямляет спину и напрягает колени, чтобы они ни в коем случае не дрожали. — Увидимся на занятиях. Не приходи в мои покои или в мой кабинет до конца семестра. Я лишаю тебя доступа. И не смей, чёрт возьми, натравливать василиска на замок. Том бледнеет, его прежняя уверенность исчезает в мгновение ока. — Гермиона… — Нет, Том, — отрезает она. — Так всё и будет. И тебе лучше молиться, чтобы никто никогда не узнал о том, что ты сделал с Натаниэлем, иначе даже я не смогу спасти тебя от последствий твоих собственных безрассудных, достойных порицания действий. Взмахом палочки она снимает защиту и отпирает дверь, и, бросив последний разочарованный взгляд на потрясенное лицо Тома, заставляет себя уйти.