Все хорошие девочки попадают в ад (она хочет, чтобы дьявол был на её стороне)

Краткое содержание главы Плохих мыслей не бывает, ведь значение имеют только поступки. (Верно?)

***

Гермионе и раньше приходилось убивать людей. …Так она думает. Она в этом практически уверена. Кажется, это то, в чём нужно быть абсолютно уверенным, и Гермиону немного смущает, что она не до конца уверена. Однако, бросая Редукто в стену и наблюдая, как пожиратели смерти исчезают под обломками, ведьме кажется, что они погибли от её рук. Итак, да. Возможно, у Гермионы нет в этом полной уверенности — ей не поможет даже заклинание памяти, поскольку ведьма слишком быстро скрылась с места происшествия, — но, упрощая ситуацию, Гермиона считает себя человеком, забравшим у других людей жизнь. Но это была война. Война по всем фронтам: либо убиваешь ты, либо убивают тебя. А вот что сделал Том… Его поступок не сравним с её действиями. Том не просто оказался причиной чьей-то смерти. Он намеренно его убил. Забавно, как повторяется история. Жертва и мотивация, возможно, изменились, но, очевидно, Тому всегда было суждено убить кого-то в подростковом возрасте. Она хотела бы, чтобы эта мысль беспокоила её больше, чем беспокоит на самом деле. Она хотела бы, чтобы умышленное убийство беспокоило её больше, чем беспокоит на самом деле. Натаниэль был ужасно раздражающим, да, но он не заслуживал смерти — самое малое, что Гермиона могла для него сделать, это нарисовать на лице ужас от того, что мальчик, за которого ведьма несет ответственность, просто взял и убил его. Увы. Она немного озабочена тем фактом, что, по-видимому, её шестнадцатилетний подопечный считает, что влюблён в неё. Мерлин. Том влюблён в неё. Он убил человека, потому что считал того соперником в борьбе за её любовь. В чём Гермиона ошиблась? Что она сделала, чтобы вызвать такие чувства? Всё, что ведьма делала, — это следовала философии своей матери, которую та, в свою очередь, переняла у шведской детской писательницы: «Дарите детям любовь, больше любви и ещё больше любви — и здравый смысл придёт сам собой». Конечно, Том был чёртовым исключением из правил. (Либо так, либо в Астрид было слишком много оптимизма.) Проблема в том, что Гермиона не может злиться на Тома за то, что у него есть чувства. Она определенно не может наказать его за это, по крайней мере, не тогда, когда по сценарию она случайно оказалась плохим парнем, как бы ей ни хотелось накричать на него и уничтожить юношескую страсть одной лишь силой воли. Так что, несмотря на то, что Гермиона на удивление равнодушна к его убийству, именно на него она решает перенести фокус своего внимания, игнорируя всё остальное. Потому что должны быть хоть какие-то последствия.

***

Она безумно скучает по Тому. В каждой комнате её взгляд тянется к нему, как к магниту, и каждый раз напоминает себе, что больше не может уделять ему такого внимания. Возможно, Гермиона не имела в виду ничего такого, но очевидно, что Том неправильно истолковал её чувства. Ей нужно держаться на расстоянии, относиться к подопечному холодно и надеяться, что его увлечение рано или поздно пройдёт (лучше, конечно, рано), и они смогут вернуться к нормальной жизни. Подростки, как известно, непостоянны — Том точно переживёт свои чувства. Однако эти мысли не делают отдаление от юноши легче. Эти мысли не делают её вечера менее одинокими. Также эти мысли не могут подавить мучительное желание прижаться к нему, слушать биение его сердца и ощущать его тепло. Желание слышать его голос, его смех, его довольный вздох в миг, когда Гермиона запускает пальцы в его мягкие волосы, чувствовать лёгкую дрожь, которая всегда пробегает по его телу, когда она нежно почёсывает кожу его головы ногтями. Вот бы Том мог быть таким же нормальным, как она, и не придавать значения их близости.

***

Был ли это его первый поцелуй? В середине ноября Гермиона лежала без сна, уставившись в потолок. Они никогда… не говорили о таких вещах. Если говорить начистоту, то она, вероятно, была немного небрежным опекуном; им следовало поговорить об этом, когда она впервые привела его домой. У Тома раньше была девушка? А может, парень? Гермиона не слепая; она видела, как смотрят на Тома обитатели замка. Она видела, как окружающие его студенты чуть не падают ниц, когда юноша одаривает их своей очаровательной улыбкой — они не могут понять, что она ненастоящая. Это имело бы смысл, если бы Том поцеловал кого-нибудь из них. Он как будто бы использовал своё обаяние для того, чтобы добиться успеха или просто поэкспериментировать над собственным образом, как это делают все подростки. Гермиона потирает свою грудь. …Странно. Она не помнит, чтобы ела или пила сегодня. Так откуда же изжога?

***

Ей физически больно находиться в одной комнате с Томом, в его присутствии, не имея возможности прикоснуться к нему или поговорить с ним, как обычно. Это несправедливо, но Гермиона понимает, что немного ненавидит Тома за то, что он виноват в возведённой между ними стене. За то, что он лишил её того, от чего она привыкла зависеть, заставив её держаться на расстоянии, и все потому, что он запутался в себе и своих чувствах. Она смотрит, как он сидит в конце класса, склонив голову над заданием, и его волнистая чёлка мягко спадает на лоб, и ненавидит его. Но далеко не так сильно, как любит.

***

Все учителя очень беспокоятся о здоровье Натаниэля. Мужчина сосредоточил большую часть своего внимания на Гермионе, но был достаточно общителен, чтобы остальные быстро прониклись симпатией к очаровательному бывшему гриффиндорцу, и его бесследное исчезновение явно выбило их из колеи. Диппет, который, по-видимому, довольно близок к семье Харперов, убеждён, что было совершено преступление. Это разумный вывод, учитывая, что Натаниэль оставил все свои вещи в своих покоях и ни с кем не общался с момента своего исчезновения. Тому повезло, что мракоборцы совершенно не справляются со своей грёбаной работой. Астрономия отменена для студентов первого, второго и третьего курсов. Дамблдор ведёт занятия для четвёртого и пятого курсов, а Гермиона — для шестого и седьмого. Она благодарна за то, что может отвлечься. Чем больше она погружается в работу, тем меньше думает о Томе.

***

Она произносит заклинание и делает движение палочкой, направляя воспоминание на пустую каменную стену. Её сердце колотится. В середине декабря Гермиона просыпается посреди ночи, её мозг настойчиво прокручивает их разговор в женском туалете снова и снова, цепляясь за то, как он подкрадывался к ней, как она была слишком смущена, чтобы пошевелиться. Почему она замерла? Она просто… Ей нужно посмотреть на это со стороны. Ей нужно знать. Её собственные эмоции витают в воздухе, в маленькой спальне ощущаясь только сильнее. Внутри воспоминания Гермиона смущена, разочарована, потрясена, совершенно сбита с толку. Её замешательство усиливается, когда парень подходит ближе, когда берет её лицо в ладони. Гермиона сглатывает при виде того, как Том целует её. У неё перехватывает дыхание, когда звук его тихого стона эхом разносится по её покоям. И затем ведьма чувствует, как её начинает тошнить: она вдруг осознаёт, что за замешательством, шоком и ужасом скрывается возбуждение. Она взмахивает палочкой и прерывает действие заклинания, дыша так, будто только что пробежала несколько миль. Она двигает ногами под одеялом, и с её губ срывается всхлип. Она мокрая. Что с ней не так?

***

За эти годы Гермиона хорошо натренировалась не думать о том, о чём ей не хочется. Окклюменция и в этом умении оказала огромную помощь; когда человек может запихнуть неприятные воспоминания в маленькие коробочки и запечатать их, ему легко смириться со своим отрицанием. Именно поэтому она не понимает, почему не может перестать думать об этом чёртовом поцелуе. Это всё равно, что ковырять струп или заглядывать в открытую рану: болезненно увлекательно, настолько, что остановиться решительно невозможно, причём вне зависимости от того, какой ужас Гермиона испытывает или насколько хорошо понимает всю неправильность. Как же отвратительно… И она, чёрт возьми, не может остановиться. Начиная с момента отвратительного осознания, Гермиона каждую ночь без единого пропуска прокручивает в голове это воспоминание, съёживаясь, но неизменно возвращаясь к нему. Большая часть её души брыкается и кричит ей: Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, просто прекрати, просто, прекрати это к чёртовой матери, не делай этого, пожалуйста… Днем Гермиона держит это воспоминание взаперти, игнорируя его так же умело, как тот факт, что Гарри больше нет… (больше нет больше нет больше нет больше нет) …Но ночью воспоминания возвращаются, и она всегда сдается. Гермиона пытается убедить себя, что плохих мыслей не бывает, что до тех пор, пока она не начнет действовать в соответствии с тем, что может возникнуть у неё при просмотре воспоминаний, она чиста, она не является преступницей… Ведьма всхлипывает, в очередной раз наблюдая, как воспоминание прокручивается на пустой стене её спальни.

***

— Профессор Грейнджер? Гермиона вздрагивает, поднимая взгляд от своей чашки с чаем. То, как чай крутится внутри фарфора, хорошо гипнотизирует. Даже успокаивает. Она моргает и заставляет себя расслабиться, чтобы вернуть ту безмятежность, которую только что ощутила перед лицом этого неожиданного взаимодействия. — Пожалуйста, Альбус, я же просила вас называть меня Гермионой. Дамблдор хмыкает, а потом на его лице появляется улыбка. — Конечно, приношу свои извинения, Гермиона. Я просто хотел узнать, всё ли с вами в порядке? Возможно, год назад Дамблдор был прав в своих подозрениях относительно целей усыновления мальчика-подростка. Может быть, она действительно имеет ауру педофилки, может быть, она просто раньше не замечала, насколько она отвратительна. Плохих мыслей не бывает, напоминает себе Гермиона и прогоняет их прочь. Сейчас день; она может возненавидеть себя вечером. — О… Да, я в порядке, спасибо. Разве что немного рассеяна. Дамблдор кивает и садится напротив неё. — Возможно, думаете о мистере Харпере? Мне дали понять, что вы двое были довольно близки. На его лице написано сочувствие, а голова слегка наклонена. Ранее преподаватели получили ещё одно бесполезное сообщение от Диппета, в котором повторялось то же «никаких новостей» — новостей об исчезновении Натаниэля. — Я не уверена насчёт близости… Но он мне нравился, — отвечает Гермиона, и не врёт. Он ей нравился. Сначала. Дамблдор ещё раз хмыкает. — Как и всем нам. Ну, — он слегка усмехается, — за исключением, возможно, вашего мистера Риддла. Гермиона приподнимает бровь, и её пульс мгновенно учащается. Мракоборцы, может, и бесполезны, но Дамблдор определенно неглуп. Она старается говорить как можно мягче, когда спрашивает: — Том? В каком смысле? — О, это просто мнение одного-единственного человека, — мужчина наклоняется вперед и странно, заговорщицки ей подмигивает. — Держу пари, мистер Риддл просто был не в восторге от того, что его опекуну уделяет столько внимания такой красивый мужчина, как мистер Харпер. — …На что, чёрт возьми, вы намекаете, Альбус? Её щиты чертовски безупречны. Дамблдор ничего не знает. Он выглядит слегка удивленным её резкостью. — Ничего предосудительного, моя дорогая, совсем ничего. Вполне понятно, что мистер Риддл, возможно, немного ревновал из-за того, что внимание его опекуна разделилось, когда он привык, что оно целиком принадлежит ему одному. — Ну, он никогда ничего не говорил мне об этом. Честно говоря, я не думаю, что его как-то беспокоил Натаниэль. С какой стати Дамблдор выпытывает у неё информацию о Томе? Он разговаривал с портретами? Знает ли он, что Том — последний, кого видели рядом с Натаниэлем? У Гермионы внутри всё похолодело, словно осколок льда в один миг пронзил её сердце. Ментальные щиты Тома не так хороши, как её. А Дамблдор — коварный, безжалостный старик, затаивший злобу на её подопечного. — Ну, раз вы говорите… — нараспев говорит он и натягивает на лицо дружелюбную улыбку. Неискреннюю улыбку. Его глаза не улыбаются. — Нравится ли вам преподавать астрономию? Гермиона позволяет втянуть себя в пустую болтовню о занятиях, все время паникуя из-за того, что Дамблдор, возможно, подозревает Тома, и думает о том, влезал ли профессор в сознание её подопечного. Даже не говоря об убийстве, которое совершил Том; остаются ли её личные секреты в безопасности?

***

Рождество — настоящая пытка. Видя тоскливые взгляды Тома, задыхаясь в его присутствии, не имея возможности утешить его или подойти слишком близко. — Ты — ты у меня под кожей, в самой моей крови, Гермиона. Ты для меня всё. Том умоляет её вернуться к нормальной жизни. Повторяет, что с юридической точки зрения они не сделали бы ничего плохого. Умоляет дать ему шанс, когда он станет старше. Умоляет игнорировать то, что он ей сказал. Гермиона соглашается. И ненавидит себя за это.

***

В её покоях прозвенел звонок. Гермиона закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Она справится. Если она сможет создать маховик времени, который перенесет её на сорок лет в прошлое и перепишет историю, то она вполне сможет вести себя нормально рядом со своим подопечным. (Она не раз подумывала о том, чтобы сделать ещё один маховик, вернуться в то время, когда Том ещё не прикончил Харпера и не признался ей в любви.) Ведьма встает на ноги и идёт открывать входную дверь. Том выглядит безупречно, впрочем, как и всегда в Хогвартсе. Его брюки идеально отглажены, волосы безупречно уложены, создавая эффектную волну на лбу, слизеринский галстук аккуратно повязан на шее, большая часть которого скрыта под тёмным шерстяным пуловером. Он хмурится. — Почему ты не вернула мою магическую подпись на горгулью? — И тебе привет, — говорит Гермиона и направляется в гостиную. Том следует за ведьмой и садится рядом с ней на диван, на его красивом лице всё ещё отчетливо читается недовольство. Это несправедливо. Он похож на одну из тех мраморных статуй, вырезанных античными мастерами. Мрамор почему-то кажется мягким, живым, идеально симметричным, красивым и воздушным. Гермиона лениво размышляет, почему тот, первый Том Риддл решил, что тёмные искусства стоят больше, чем его привлекательная внешность. — Итак?.. Она вздыхает. — У меня до этого пока руки не дошли, так что успокойся. — Вот как. Они вернулись всего день назад. Семестр официально возобновляется завтра утром. И если Гермионе, возможно, нужен был предвещающий его появление сигнал, то что с того? Том прочищает горло. — Чаю? Она кивает. — Да, пожалуйста. Несмотря на привычное общение, от неловкой тишины, воцаряющейся в комнате, пока Том готовит им чай, по коже Гермионы бегут мурашки. Это не «возвращение к нормальной жизни». Ведьма, чёрт побери, не может расслабиться и вести себя как обычно, потому что знает, что он всё ещё влюблён в неё, и она потратила слишком много времени на то, чтобы облегчить их короткий поцелуй в ванной на втором этаже, как абсолютная негодница, какой она и является. Гермиона хотела бы, чтобы в это время она доверяла кому-то настолько, чтобы тот мог стереть ей память. Чтобы всё это исчезло. Чайник закипает. В камине потрескивает огонь. Фарфор звенит, когда Том достает чашки из буфета. Они оба молчат. Ведьма не выносит тишины первая. — Я думаю, Дамблдор подозревает тебя, — выпаливает она. Том напрягается. Он медленно оборачивается, в его глазах читается нечто, напоминающее панику. — Что? — Я не уверена, но… прямо перед окончанием семестра он пришел поговорить со мной в учительскую и пытался разговорить меня на тему возможных мотивов, которые могли бы побудить тебя избавиться от Натаниэля. Том оставляет чашки с чаем на кухонном столе и вместо этого подходит к дивану, присаживаясь рядом с Гермионой. Они не настолько близко, чтобы касаться друг друга, но Гермиона чувствует тепло его ног сквозь его брюки. Она заставляет себя не отодвигаться. Равно как и убеждает себя не придвинуться поближе. — Скажи, что именно он сказал, — требовательно произносит Том. Глядя в его тёмно-карие, проницательные глаза, ведьма почти слово в слово пересказывает их с Дамблдором короткий разговор. — Значит, он прощупывал почву, — задумчиво заключает Том, слегка нахмурив брови. — …Да, — согласно отвечает Гермиона. — Но зачем ему это делать, если у него нет причин что-то подозревать? Обвинять студентов в подобных проступках, конечно, ненормально. — Он всегда был настроен против меня, — пренебрежительно замечает Том и вновь собирается встать. — Том, я боюсь, что он что-то увидел в твоих мыслях, — тихо признается она. Том замирает и глубже зарывается в подушки. — Я в этом сильно сомневаюсь. Я ни разу не ощущал его присутствия в своей голове с тех пор, как всерьёз занялся окклюменцией. — Тогда он мог бы разговаривать с портретами. И если он это сделал, то вскоре может применить к тебе легилименцию, чтобы подтвердить свои подозрения. — Гермиона прикусывает нижнюю губу. — Ты не сможешь удержать его от проникновения в твоё сознание. И если он пронюхает о моем прошлом, тогда… — Он этого не сделает, — говорит Том, протягивая руку и кладя свою ладонь Гермионе на плечо. Это простое прикосновение. Самый обычный жест в самой обычной ситуации. Но прошло так много времени с тех пор, как они были так близки, что Гермиона чувствует, как её глаза начинает жечь, а в уголках скапливаются слезы. Она так сильно по нему скучала. Неосознанно она бросается в его объятия, зарываясь лицом ему в грудь в поисках утешения. Том тут же крепко обнимает её, и она наконец-то чувствует себя хорошо — впервые с тех пор, как застукала его выходящим из Тайной комнаты. Её опасения по поводу Дамблдора рассеялись. Что бы ни подозревал старик, он ни черта не сможет доказать, и что бы ни случилось, она справится с этим, даже если ей придется самой наложить на него заклинание забвения. Она защитит Тома, даже если это убьет её.

***

С возвращением Тома в её жизнь, с момента, когда они оба решили вести себя так, как будто ничего не изменилось, Гермиона перестает прокручивать это воспоминание у себя на стене. Перестает думать о поцелуе и, наконец, прячет его в дальний угол сознания, как ей следовало поступить с самого начала. Ни Том, ни Гермиона не упоминают о том, что было раньше, и ни один из них не говорит о том, что ожидает их в будущем. Том полностью сосредоточен на подготовке к С.О.В., в то время как Гермиона занята как обычными уроками, так и занятиями по астрономии со студентами, готовящимися к сдаче Ж.А.Б.А.. Они видятся реже, чем обычно, и, судя по ворчанию Тома, Гермиона подозревает, что угрызения совести из-за смерти Натаниэля могло вызвать только это. (Она старается не чувствовать себя польщённой.) К началу февраля всё вернулось на круги своя. Гермиона больше не колеблется перед тем, как обнять подопечного или провести пальцами по его волосам, и так хорошо продвинулась в отрицании, что ей удается полностью игнорировать слегка остекленевший взгляд Тома, иногда прорывающийся сквозь нейтральную маску, когда ведьма присаживается рядом с ним. Если фраза «плохих мыслей быть не может» относится к ней, то она, безусловно, относится и к Тому. Гермиона будет продолжать пребывать в «блаженном неведении» до тех пор, пока юноша ничего не выкинет. Гермиона как никогда благодарна Тому за его поразительное самообладание. Она сомневается, что любой нормальный подросток смог бы сдерживать себя так, как сдерживает себя он. Но ведь Том всегда был исключительным, верно?

***

— Гермиона? — Да, дорогой? — Как тебе удалось найти меня в тот день? — С помощью волшебной карты, — спокойно отвечает ведьма, переворачивая страницу своей книги. — Ты можешь показать её мне? Гермиона поднимает голову и слегка склоняет её набок, размышляя над его вопросом. Имеет ли сейчас какое-то значение, узнает ли Том, что она может легко следить за его передвижениями? В конце концов, худшее уже случилось. Во всяком случае, знание того, что ведьма может наблюдать за парнем, могло бы удержать Тома от будущих попыток убийств. — Ладно. Она встает и идёт в спальню, чтобы принести карту, а Том остается сидеть на диване. Вскоре Гермиона разворачивает пергамент на столе, и юноша нетерпеливо наклоняется вперед. — Но пергамент пуст! — замечает он, совершенно сбитый с толку. Ведьма фыркает. — Конечно, пуст. А теперь смотри. Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость. Гермиона касается карты кончиком палочки, и чернила тут же начинают растекаться по страницам, вырисовывая карту Хогвартса и отмечая на ней всех его обитателей. — Господа Лунатик, Хвост, Бродяга и Сохатый, поставщики вспомогательных средств для волшебников-проказников, с гордостью представляют Карту мародёров, — зачарованно читает вслух Том, наклоняясь вперёд ещё сильнее, так что его нос почти касается пергамента. — Кто они такие? — Ну, они ещё не родились, — весело отвечает Гермиона, и Том немного поворачивается, чтобы показать, как он закатывает глаза. Ведьма колеблется: она была очень осторожна в том, чтобы не раскрыть имена, которые могли бы оказаться важными для будущего. Но… что в этом плохого? Действительно плохого? — Лунатик — это Ремус Люпин, Хвост — Питер Петтигрю, Бродяга — Сириус Блэк и Сохатый — Джеймс Поттер, отец Гарри. — …Это невероятно. Я думал, что Хогвартс невозможно запечатлеть на карте. — Верно, — подтверждает Гермиона, благодарная за то, что Том не стал задерживаться на вышеперечисленных личностях. — Но есть лазейка: на карте Хогвартс не показан в связке с чем-либо ещё, на ней изображён только сам Хогвартс. — Блестяще, — бормочет юноша, жадно вглядываясь в изобилие информации, содержащейся на страницах. — Значит, здесь изображена и Тайная комната? — Нет. Я подозреваю, что они никогда не заходили внутрь, чтобы нанести её на карту, а может и сама комната не поддаётся картированию. — Тогда как ты…? — Я уже знала, где находится комната, и видела, как твоя точка исчезла в ванной на втором этаже. Я уже бывала внутри, — тихо признается она. Том отрывает взгляд от карты и, прищурившись, смотрит на Гермиону. — Знаешь, я так и думал, учитывая, что ты знала об Илоне. О василиске, — добавляет он, видя её явное замешательство. — Но… почему ты не рассказывала мне об этом всём раньше? В голосе Тома слышится неподдельная обида, и она вызывает у Гермионы чувство вины. Но она с самого начала приняла решение не рассказывать ему о Волан-де-Морте, и не может заставить себя пожалеть об этом. Вопрос лишь в том, как много надо скрывать. — Потому что я знала, что ты начнешь искать её, если узнаешь, что комната действительно существует. Тут мой прокол, полагаю, — вздыхает она, слегка качая головой. На лице парня мелькает мимолетное веселье. — Действительно. Звучит так, будто ты могла бы избавить меня от длительных поисков. — Да, ну, очевидно, что ты не смог бы справиться со всей ответственностью знания и сразу ринулся бы прямиком в Тайную комнату. У него хватает такта смущенно отвести взгляд в ответ на замечание Гермионы. — В любом случае… — ведьма вертит в руках палочку, которую продолжает держать в руках с момента активации карты мародёров. — Кто-то открыл эту Комнату на втором курсе. Я окаменела… из-за Илоны, не так ли? Плечи Тома напряглись, и он, широко распахнув глаза, снова перевел взгляд на лицо Гермионы. — Она навредила тебе? — Да. Я могла умереть. Если бы я прямо перед моментом встречи с ней не осознала, что чудовище из Тайной комнаты, превращающее учеников в камень, — василиск, то я бы не выглянула из-за угла с помощью зеркала. Взгляд василиска заставляет окаменеть, если смотреть на него в отражении. Том стремительно бледнеет, его взгляд становится крайне напряжённым. — Я не могу поверить, что она могла убить тебя. — …Это чертовски смертоносная змея, Том, чего ещё ты ожидал? Том закрывает глаза. Коротко кивает. Её беспокоит, что он, кажется, чувствует вину или раскаяние за свои поступки только тогда, когда Гермиона связывает их с прямой опасностью для её жизни. Но ведьма считает, что это всё же лучше, чем если бы Том вообще не испытывал вины. Она продолжает рассказывать: — В конце концов, человек, открывший Тайную комнату, похитил студентку-первокурсницу и притащил её внутрь. Это была Джинни Уизли, младшая сестра Рона, девушка, с которой я жила в одной комнате в течение моего последнего года в Хогвартсе. Так что, пока я лежала, оцепенев, в больничном крыле, Рон и Гарри спустились в Тайную комнату вслед за ней вместе с совершенно некомпетентным преподавателем, который в том году вёл у нас Защиту от Тёмных Искусств, Златопустом Локонсом. Воспоминания о том, как Гермиона влюбилась в этого идиота, оказывается достаточно, чтобы заставить её внутренне содрогнуться. — Локонс был мошенником и трусом и пытался стереть память Рону и Гарри, но для этого он использовал палочку Рона. Палочка была сломана, и заклинание сработало в обратном направлении, полностью уничтожив личность Локонса и обрушив потолок, разделив Гарри и Рона. Рон остался с Локонсом, а Гарри продолжил путь в Тайную комнату. Он нашел Джинни и Илону, и, в результате ряда событий, в правильном понимании которых я не до конца уверена, феникс Дамблдора, Фоукс, нашел свой путь туда и принёс Гарри распределяющую шляпу. Том увлеченно слушает рассказ Гермионы, слегка приоткрыв рот, и она старательно отводит взгляд от его губ. — Гарри вытащил из шляпы меч Годрика Гриффиндора и, благодаря невероятному везению, сумел убить Илону. Том потрясенно втягивает воздух. — Но Илона его укусила, — тихо замечает ведьма, глядя на палочку у себя на коленях. — Гарри думал, что умрет. Но потом Фоукс заплакал над раной на его руке и залечил её. — …Мерлин, — выдыхает Том. — Это… Это поразительная история. Гермиона хмыкает в знак согласия. — …Так как же ты сама попала в Тайную комнату? — О, я побывала там во время битвы за Хогвартс. Рон продолжал шипеть в раковину, пока не выдал нужный звук, и мы спустились за клыками. Яд василиска был одним из немногих средств, которые могли уничтожить те артефакты тёмного волшебника, о которых я тебе рассказывала. — …Твоя жизнь безумна, Гермиона, — совершенно серьёзно замечает Том. Ведьма разражается смехом. — Это ещё мягко сказано, дорогой.