Все хорошие девочки попадают в ад (она хочет, чтобы дьявол был на её стороне)

Краткое содержание главы Гермиона пытается быть ответственной и установить какие-то границы. Это сложно.

***

Осталось потерпеть совсем немного. Если она продержится только до Нового года, до его семнадцатилетия, тогда… тогда всё будет не так плохо. Верно? Верно. (В этот момент Гермиона не верит даже сама себе.) В любом случае, она прячет все эмоции в дальний угол собственного сознания, отгораживаясь практически от них всех. Её чувства становятся приглушенными, и ведьме удается пережить три недели этого вынужденного оцепенения. Неважно, что это противоестественно, что человеческий разум не создан для того, чтобы прятаться за магией, Гермионе это нужно. Тому это нужно. Кажется, он не понимает, насколько неправильными были бы отношения между ними, насколько искаженной была бы динамика власти, и она, как его опекун, должна защитить его даже от самой себя. Особенно от самой себя. …А потом он берёт и всё портит, преподнося ей самый продуманный, замечательный подарок, который она когда-либо получала. И Гермиона набрасывается на него, как животное, поддавшееся своим самым низменным инстинктам. Самое неприятное, наверное, то, насколько правильным всё это выглядит. То, что казалось всего на дюйм неуместным, внезапно становится на свои места, мир наконец-то выстраивается правильно, впервые с тех пор, как… ладно, впервые за всю её жизнь. Гермиона не чувствует ни капли неловкости, ни желания оказаться где-то в другом месте. Ей не нужно заставлять себя присутствовать в настоящем. Её мир сужается до одного только Тома, и ведьма не хочет отпускать его никогда и ни за что. Как она может с этим бороться? Она не могла оставить его так же, как не могла вернуть к жизни Гарри. — Ты… ты у меня под кожей, в самой моей крови, Гермиона. Ты для меня всё. Теперь ведьма понимает, что он имел в виду. Он не просто поселился в её сердце, он проник в её душу до самых корней, изменив её настолько, что никто, кроме него, никогда не подойдет ей по-настоящему. Вдыхая его запах, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, она говорит ему, что сделала свой выбор. Каким же облегчением оказывается капитуляция. О последствиях своих действий Гермиона побеспокоится в другой раз. Пока что она сжимает его руку и наслаждается тем, что Том находится так близко. Затем ведьма вспоминает о книге. Она нетерпеливо наклоняется в сторону и находит книгу у их ног. Гермиона прищелкивает языком от возмущения тем, как они обошлись с подарком в их прежнем животном порыве и благоговейно кладёт «Историю Хогвартса» на столик у дивана. Том обнимает её, его большой палец лениво выводит круги на её бедре, и это движение успокаивает. Даже при том условии, что ощущение его руки на её теле ощущается совершенно иначе. Гермиона сглатывает, поворачивает голову и видит его горящий взгляд. Прежде чем ведьма успевает осознать это, они вновь сливаются в поцелуе. У него на удивление хорошо получается, и сердце Гермионы сжимается, когда она лениво задается вопросом, практиковался ли он с кем-нибудь ещё. Ведьма прижимается ближе, ненадолго посасывая его язык и возбуждаясь от его стонов, делая все возможное, чтобы отвлечься от одной только мысли о том, что Том может заниматься этим с кем-то, кроме неё. (Гермиона соблазняет своего собственного подопечного, и лицемерие — вряд ли самое худшее из её преступлений.) Когда он делает движение, чтобы уложить её на диван, ведьма с сожалением кладёт руку ему на грудь и прерывает поцелуй легким вздохом. Он моргает и распахивает глаза. Они становятся совершенно чёрными, обычный тёмно-карий цвет полностью поглощается расширенным зрачком. От этого зрелища Гермиона с трудом сглатывает и делает глубокий, прерывистый вдох, пытаясь собраться с мыслями. — Нам… не стоит торопиться, — удается Гермионе выдавить из себя после того, как она сглатывает ком в горле. Том снова моргает, наконец отрывая взгляд от её рта. Он озадачен причинами, по которым она прекратила их странное развлечение. Юноша прочищает горло. — Верно. Да. Конечно. Голода, тоски и разочарования, мелькающих на его прекрасном лице, почти достаточно, чтобы заставить её уступить. Прошло столько времени с тех… …Но нет. Не нужно спешить. Честно говоря, лучше им этого не делать. В этот вечер Гермиона слишком часто действовала инстинктивно — ей нужно немного времени, чтобы подумать о том, как они справятся с этим, составить какой-нибудь план. Она касается его щеки и нежно улыбается, когда Том прислоняется к её ладони сильнее, чтобы впитать прикосновение. — Тебе, наверное, стоит вернуться в свою спальню, — бормочет ведьма, проводя большим пальцем по его мягкой, раскрасневшейся щеке. Юноша медленно кивает, испуская тихий, прерывистый вздох. Его глаза постепенно становятся нормальными, румянец на щеках спадает, и хотя она немного разочарована, видя такое стремительное успокоение, она осознаёт, что это к лучшему. Он запечатлевает ещё один нежный поцелуй на её губах, прежде чем неуверенно подняться на ноги. На самом деле, Гермионе довольно приятно это видеть, учитывая, как грациозно он обычно двигается. Ей приятно знать, что его раскоординация произошла из-за неё. — Увидимся завтра. Это не вопрос. В его интонациях нет ни тени сомнения, только уверенность. И она вызывает у Гермионы улыбку. — Конечно, дорогой. Том одаривает ведьму одной из своих самых ослепительных улыбок, вновь демонстрируя ямочки на щеках. Его дьявольская привлекательность немного несправедлива.

***

В течение следующих нескольких дней они привыкают к новому распорядку дня. Когда Гермионе нужно работать, сидя в своем кабинете, они сохраняют обычную дистанцию, но между ними возникает какое-то новое предвкушение, и когда они остаются одни в её покоях… Ну… Они часто целуются. Настолько, что даже Гермиона начинает чувствовать себя подростком. Задыхаясь от желания, она собирает всё своё самообладание, чтобы не позволить им зайти слишком далеко, с сожалением устанавливая границы, которые она предпочла бы просто растоптать. Том достаточно сговорчив, хотя и не в восторге от этого. Но когда Гермиона хрипло признаётся, что ей нужно нечто большее, чем просто украденные моменты — в которые ему нужно прокрасться обратно в общежитие Слизерина на ночь, — в их первые пару раз, его глаза загораются, и юноша соглашается отложить развитие их отношений до рождественских каникул. Гермиона всё ещё иногда чувствует себя немного виноватой из-за их действий, но в основном это чувство вины связано с тем, насколько хорошо она себя чувствует из-за своего объективно ужасного выбора. Она не должна была хотеть Тома в этом смысле, она, конечно, не должна была поступать так, как поступает… но знать это и чувствовать это — две разные вещи. И, что ж, на данный момент она так сильно привязалась к Тому, что, честно говоря, не видит смысла пытаться вызвать эмоции, которых просто нет. Она сломлена. Но Том не возражает, так почему она должна? Как сказал Том: как может то, что кажется таким хорошим, быть плохим?

***

Гермиона пьёт утренний чай в Большом зале, умело игнорируя своего подопечного, чтобы не выдавать себя тем, что смотрит на него с желанием и тоской от того, чем они занимались накануне вечером, и разворачивает утренний выпуск «Ежедневного пророка», который ей только что принесла сова. Чай, находящийся у неё во рту, вмиг превращается в пепел. Прошлой ночью произошло первое нападение Гриндевальда на британскую землю. Нападение, о котором она знает, произошло не настолько рано; об этом написано в её книгах. Она проглатывает, ставит чашку на стол и крепче сжимает газету, пробегая глазами по статьям. Ведьма смутно замечает, что обычный гул Большого зала стихает, поскольку всё больше и больше студентов также погружаются в чтение «Ежедневного пророка». Её пульс начинает учащаться. Гермиона чувствует, как мелкие капельки пота проступают на её лбу, когда она читает о потерях, понесенных маггловской деревней недалеко от южного побережья. Её подташнивает от осознания того, что эти смерти отчасти происходят по её вине. Именно она уничтожила главный сдерживающий фактор, самое большое препятствие на пути проникновения Гриндевальда в Британию. Конечно, она не признает вину полностью; она не Гарри. (У неё нет комплекса мученицы шириной в милю.) Она не несет ответственности за действия Гриндевальда. Но факт остается фактом: он вообще не появился бы в Британии, если бы Гермиона не вмешалась в естественное течение времени. Она делает глубокий, успокаивающий вдох, складывает газетные страницы и поднимает взгляд. Том, сидящий за слизеринским столом, смотрит прямо на неё, разложив перед собой газету и с любопытством наклонив голову. Его выражение резко контрастирует с её мрачным выражением лица. Он приподнимает бровь. Гермиона кивает. Пора возвращаться к тренировкам. Они и так достаточно долго бездельничали.

***

Когда Том входит в покои Гермионы этим вечером, она уже готова уходить. Он выглядит разочарованным, вероятно, из-за того, что их обычные поцелуи на диване не состоятся, но ведьма выцеловывает с его лица хмурое выражение, и юноша испускает тяжелый, самоотверженный вздох, который заставляет её рассмеяться. — Как драматично, — с нежностью произносит ведьма, целуя его ещё раз просто потому, что может. — Мгм, — хмыкает он с легкой ухмылкой. — Итак, какой у нас план? Запретный лес? Пустой класс? Тайная комната? Гермиона удивленно приподнимает бровь. — Ты явно размышлял над этим в перерывах. — Конечно, размышлял. Она закатывает глаза от его самодовольного тона. — Ну, у меня нет желания уворачиваться от сумасшедшего василиска, а другие места слишком заметны. У меня есть на примете местечко получше. В его глазах загораются искорки любопытства. — Да ну? — Я уверена, что ты уже находил эту комнату. Она находится на седьмом этаже, — говорит Гермиона, направляясь к выходу из своих покоев. — В конце концов, небезызвестный кто-то оставил там прекрасную диадему. — Ты знаешь про эту комнату? — в смятении восклицает он. Ведьма тихо смеется, поднимаясь по лестнице и кивая случайным ученикам, бродящим по коридорам. Возможно, она и рассказала Тому всё о своей (и о его) жизни в общих чертах, но ей как будто бы нравится раскрывать мелкие детали, подобные этой. Нравится сохранять долю тайны. — Конечно, знаю. — Но её не было на карте?.. — Не было. Я понятия не имею, то ли это из-за того, что мародёры так её и не нашли, то ли из-за того, что её невозможно нанести на карту. В любом случае, она идеально подходит для наших целей. — Но каким образом? Она ведь завалена. Гермиона ухмыляется и смотрит на него, не в силах удержаться от поддразнивания. — Это говорит о том, как много о комнате знаешь ты. Остаток пути Том пристаёт к Гермионе, требуя объяснений, но ведьма делает вид, что её губы запечатаны. В итоге парень ворчит себе под нос до тех пор, пока она не начинает расхаживать перед пустым участком стены на седьмом этаже, напротив гобелена с изображением Варнавы Вздрюченного. Когда перед ними появляется неприметная дверь, Гермиона нажимает на ручку и с лёгким насмешливым поклоном приглашает Тома войти. Юноша смеривает ведьму невесёлым взглядом и заходит в комнату под её искреннее хихиканье. Её смех затихает сам по себе, когда она заходит в помещение вслед за Томом и видит именно то, что просила: точную копию тренировочного зала Отряда Дамблдора в комплекте с копией списка членов организации на доске объявлений. Волна нежной ностальгии, смешанной с печалью, захлестывает её, и Гермиона делает глубокий вдох, пытаясь справиться с ней, даже когда мысленно видит, как её старые друзья вместе изучают защиту от тёмных искусств, а Гарри — поначалу недовольный своим положением, но всё же блестящий учитель. Ведьма закрывает глаза и открывает их только тогда, когда чувствует, как Том берёт её за руку, успокаивающе сжимая женскую ладонь. Она выдавливает из себя лёгкую улыбку, принимая быстрый поцелуй, а затем отпускает кисть Тома. — Верно. Место, которое ты уже нашёл, мы назвали Комнатой спрятанных вещей. Однако название этого помещения в целом — Комната так-и-сяк, или, по-простому, Выручай-комната. Она может принять практически любую форму, какую ты пожелаешь; тебе просто нужно представить нужное место, когда вызываешь. Том оценивающе оглядывается по сторонам, рассеянно кивая в ответ на её объяснения. — И именно эту форму комнаты мы использовали на пятом курсе, когда Гарри помогал нам практиковаться в защите от тёмных искусств из-за того, что Амбридж была ужасным учителем. Волшебники проходят вглубь комнаты, пока Гермиона объясняет, останавливаясь перед доской объявлений. — Очаровательно, — бормочет ведьма, пробегаясь по именам, написанным в списке членов организации кончиком пальца. — Что это?.. — Том кладет подбородок ей на макушку и обнимает за талию. Он насмешливо фыркает, когда видит, на что она смотрит. — Отряд Дамблдора. Серьёзно? — В то время это имело смысл, — рассеянно говорит Гермиона. — Кстати, о времени… Удивительно, что здесь написаны имена людей, которые ещё даже не родились, а пергамент — точная копия их почерка, вырванная прямо из моей памяти. Мне действительно стоит как-нибудь проверить границы этой комнаты… Том целует её в макушку и осторожно поворачивает к себе. На его губах появляется легкая, нежная улыбка, тёмно-карие глаза влюблённо блестят. Ее щеки вспыхивают. Гермиона отводит взгляд с тихим, застенчивым смешком. — Точно. Это позже. Может, начнём? — Если ты настаиваешь, — говорит Том притворно торжественным тоном, и ведьма легонько хлопает его по руке, прежде чем отправить его в другой конец комнаты, туда, где стоят манекены. — Это задание не вызовет у тебя особенного восторга, учитывая, как мы обычно это делаем, но я хочу, чтобы ты попробовал произнести парочку чар невербально. Я думаю, что для начала было бы полезнее всего сосредоточиться на заклинаниях Экспеллиармус и Ступефай, поскольку они позволят тебе быстро и бесшумно вывести из строя цель. Я полагаю, Мерритоут делала что-то подобное на своих занятиях? Том кивает и поднимает палочку, направляя её на одного из манекенов, который теперь держит в руках тонкую палку, имитирующую волшебную палочку. — Покажи мне, что ты уже умеешь делать, — призывает Гермиона, скрестив руки на груди и отступив немного назад, намереваясь понаблюдать за своим подопечным. Взгляд Тома приковывается к манекену, и ему не требуется много времени, чтобы выбить палочку из его руки. Гермиона хвалит его, и они продолжают, в конце концов переходя к другим, более сложным заклинаниям: Том легко усваивает теорию, лежащую в основе невербального колдовства. Она не должна удивляться этому, но ожидала, что Том будет сопротивляться (хотя бы самую капельку). — Чёртов вундеркинд, — с нежностью произносит она, когда юноша взрывает манекен невербальным Конфринго. Том оборачивается через плечо, чтобы бросить на неё горящий взгляд и ухмыльнуться. Пламя горящего манекена окрашивает его черные волосы в красноватый оттенок, отражаясь на бледных чертах лица, делая их то тёмными, то яркими. От этих контрастов у Гермионы перехватывает дыхание. Его неземная красота застает её врасплох. И она кое-что понимает. У неё не было ни единого шанса, верно? Её судьба была решена в тот момент, когда Том решил, что хочет её. Это словно какая-то странная пародия на то, что случилось с Гарри. Гермиона просто повезло, что Том хочет, чтобы она принадлежала ему, а не была похоронена на глубине шести футов. Дрожь мучительно медленно пробегает по её спине, и она, совершенно не задумываясь, придвигается ближе к Тому, влекомая его непреодолимым притяжением. Пламя в комнате гаснет довольно быстро, но Том горит так же ярко, как и всегда, и он нетерпеливо притягивает её к себе, когда она подходит достаточно близко, с тихим стоном впивается в её губы, зарываясь руками в её волосы. Это неизбежно.

***

Сентябрь уступает место октябрю, и их тренировки уходят на второй план, ведь во главе угла оказывается учёба Тома. Хотя Гермионе не хочется сбавлять обороты сейчас, когда Гриндевальд так явно вторгается на британскую территорию, она также не хочет, чтобы пострадали оценки Тома и его перспективы на будущее. Однако это вызывает беспокойство: чем больше меняется Гриндевальд и его планы, тем менее достоверными становятся её книги и тем выше риск того, что им придется импровизировать. Она знает себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что импровизация — не её сильная сторона. Да, она бесконечно легко приспосабливается, но думать на ходу? Полагаться исключительно на свои силы? В этом всегда была сильная сторона Гарри, а не её. Она советует Тому держаться поближе к Гаспару Розье, хотя ещё слишком рано надеяться, что тот познакомит Тома со своей кузиной. Кроме того, не то чтобы она говорила об этом Тому, но на самом деле это запасной план на случай, если Грин-де-Вальд заляжет на дно в ближайшие пару лет и им понадобится выманить его обещанием финансовой поддержки. (Гринготтс хорошо позаботился о состоянии Гарри, и благодаря значительным прибавкам Гермионы и разумным инвестициям оно значительно выросло с тех пор, как она оказалась в 1941 году.) Если ей все-таки придется швырнуть деньгами в лицо Грин-де-Вальду, чтобы подобраться достаточно близко и убить его, она с радостью это сделает. Тем не менее, она предпочла бы гораздо более осмотрительный подход — тихое убийство, при котором никто и никогда не узнает, кто нанёс Грин-де-Вальду смертельный удар. Без харизматичного, могущественного лидера остальная часть организации развалится; Гермиона уже видела всё это раньше. Волшебники не обладают навыками независимого мышления или надлежащей иерархии, позволяющей пережить убийство главаря, и поэтому всегда предпочитают объединяться вокруг фигур, похожих на Мессий, а затем прятать свои коллективно-мыслящие головы в песок, когда упомянутый индивид исчезает или впадает в немилость. (Их идеи и убеждения могут остаться, но это будет отдельной проблемой.) Гермиона, в отличие от вечно занятого учёбой Тома, в течение октября время от времени чувствовала себя немного растерянной. Преподавание астрономии в прошлом году было похоже на возвращение в те времена, когда она работала в Отделе тайн, где у неё едва хватало времени, чтобы поспать и поесть. Она планирует, читает и даже приступает к изучению Выручай-комнаты, но в её рутину начинает закрадываться определенное беспокойство. Ей не скучно, это далеко не так, но, похоже, что ведьма изо всех сил старается привести всё в движение, чтобы они могли вернуться к тому, что, чёрт возьми, хотят, а не к тому, что им приходится делать. Когда Том с сожалением отказывается от ещё одного совместного вечера в пользу библиотеки (и он действительно выглядит разочарованным, хмуро оглядываясь по сторонам), Гермиона вместо этого отправляется на поиски Горация. Не то чтобы он мог как-то помочь успокоить её разбушевавшиеся гормоны, но, по крайней мере, он сможет достойно отвлечь её от них. К счастью, он с радостью находит время для разговора с Гермионой, и они проводят приятный вечер в его покоях, сплетничая и намеренно поддерживая непринужденную атмосферу, несмотря на то, что война начинает вторгаться в повседневную жизнь Хогвартса. Она даже принимает бокал медовухи, которую ей предлагает Гораций. Алкоголь оставляет приятное ощущение под кожей, а её тело становится более расслабленным, чем когда-либо. В то время как с поцелуями все в порядке, в последние дни она как будто постоянно напрягается в присутствии Тома, не в силах полностью успокоиться, и она действительно не может дождаться Рождества. …И теперь это дурацкое беспокойство вернулось. Гермиона решительно отбрасывает все мысли о Томе в сторону и снова сосредотачивается на разговоре с Горацием.

***

В конце ноября Гермиона готова сдаться. В данный момент Том проводит губами по её шее, легко, как пёрышко, и очень нежно, лишь изредка задевая кожу зубами. Это ощущение ошеломительно, и её мозг с таким же успехом мог бы быть супом — настолько плохи её когнитивные функции в этот миг. Они оба хотят этого. Неужели секс по-быстрому — это так уж плохо? Просто что-нибудь, что могло бы унять зуд, снять напряжение, разрядить обстановку. Гермиона постанывает, когда Том прижимается губами к местечку у неё за ухом и посасывает. Её жалобное постанывание заставляет его едва слышно усмехнуться, на её вкус — слишком самодовольно. (Или так и было бы, если бы ведьма смогла сформулировать связную мысль в тот момент, когда он вновь принялся покрывать поцелуями её шею.) Кожа Гермионы пульсирует от жара, и она ёрзает на месте, впиваясь ногтями в его бедра, сжимающие её талию. Том устроился на диване позади неё, а Гермиона неуверенно примостилась на краешке, в то время как Том продолжает целовать, покусывать и сводить её с ума от желания. Такими темпами она не сможет больше сдерживаться. Она должна сдерживаться. Но как только эта мысль приходит ведьме в голову, её подавляет настойчивый порыв низменных инстинктов, и ей хочется просто продолжать в том же духе. Гермиона поворачивается в его объятиях и неуклюже забирается к нему на колени, отчаянно притягивая его лицо к себе и ловя его губы своими. Она практически уверена, что Том улыбается. Однако в миг, когда ведьма прижимается к его внушительному стояку, улыбка тут же исчезает с юношеского лица, и наступает его очередь издавать жалобный стон, который она жадно обхватывает языком и проглатывает. Её руки тянутся к его рубашке, начинают возиться с пуговицами. Их дыхание становится одинаково тяжёлым и прерывистым. …А затем её волшебная палочка начинает вибрировать, сигнализируя о начале вечернего патрулирования. Гермиона разочарованно вздыхает, испытывая физическую боль от того, насколько сильно взвинчена, и прижимается лбом ко лбу Тома, пока они оба тяжело дышат, пытаясь отдышаться. — Всё, я ухожу в отставку, — стонет она, неуверенно поднимаясь на ноги и разглаживая одежду, пытаясь привести волосы в порядок. Том издает сдавленный смешок и кивает. Его рубашка помята, галстук сбился набок, волосы взъерошены в том месте, где Гермиона провела по ним пальцами. Он выглядит достаточно аппетитно для того, чтобы его можно было съесть. — Сделай это, я даю тебе свое благословение. Я брошу учебу, и мы сможем сбежать вместе. Гермиону охватывает острая потребность, и она тоскливо вздыхает. — Если бы всё было так просто. Том снова смеется и встаёт на ноги, обнимает ведьму за талию и целомудренно целует в припухшие губы. Когда он отстраняется, то выглядит ужасно довольным собой. (Так и должно быть. Она вела себя просто дико.) Гермиона вздыхает и прикасается палочкой к носу юноши, очищая Тома, а затем делает то же самое со своим лицом. Он поднимает брошенную на пол сумку с книгами, и они вместе выходят из её покоев, останавливаясь на лестничной площадке четвёртого этажа. — Я не могу дождаться Рождества, — говорит Том, и его голос звучит слишком невинно, что восхитительно контрастирует с жаром в его глазах и хищной ухмылкой. Губы Гермионы приподнимаются сами по себе, а в животе завязывается узел. — Я тоже.