Боги обзавидуются

      Саша беспокойно скребется в дверь туалета, за которой скрылся его младший брат вот уже как сорок минут. — Тебе плохо? — дешевая пластиковая ручка не поддается, но он продолжает настырно дергать за неё как умалишенный.       Этот загородный дом снимался для того, чтобы отметить долгожданную победу Олега в Битве Сильнейших, и пусть вместо радостных поздравлений все вынуждены корчить сочувствующую мину, главный герой вечера не может вот так просто смыться от своих обязанностей хозяина вечеринки.       За шумом музыки и гвалтом распавшихся на стайки гостей он слышит лишь практически непрерывающийся кашель с другой стороны. Радует его это в разы меньше, чем если бы расстроенный младший просто смалодушничал. — Открой, Олег, — бьется он снова и снова, сдерживая себя в шаге от того, чтобы выломать проклятую дверь и ввалиться внутрь.       Его мысли об умышленном повреждении чужого имущества прерываются, когда он слышит звук проворачиваемого замка. — Саша.       Желание сворачивать горы и шеи за мелкого тут же отступает, когда все вокруг разъедает страх. Потому, что Олег не боится обычно ничего. Лет с десяти, наверное, не ведется на поводу у этого разрушительного чувства, бросаясь грудью на амбразуру даже тогда, когда это противоречит логике и здравому смыслу. И если сейчас его брат так напуган, значит, и ему есть чего опасаться.       Липкое чувство грядущей беды он кое-как оставляет позади, когда дает себе мысленную пощечину и врывается внутрь.       Поначалу он хочет лишь выть от ужаса, потому, что на секунду ему кажется, будто все покрыто кровью.       Бурым вымазан кафель, унитаз и даже Олег, распластавшийся у стены. Кровавый сгусток покоится как ни в чем не бывало у брата прямо на ладони, и Саша съезжает туда же, на пол, практически падая в обморок.       Перед заслезившимися глазами все плывет и теряет четкость. А когда он промаргивается, то мерзкий комок вдруг обретает форму, и в нем он узнает алую кустовую розу. — Кто?       Маленьких бутонов хватило бы на миленький букетик для твари, буквально разорвавшей его брату внутренности. У одного из цветков, выплюнутых Олегом, остается даже стебель с шипами, покрытый вспоротым эпителием.       Сашу тошнит.       У охрипшего, явно обессиленного от боли брата незачем спрашивать ничего больше. Им ли не знать, что случилось — у любви запретной, неправильной и глубокой была возможность убить и совершенно не фигурально, а вот так, физически. — Я не знаю.       Лживый ублюдок, думает про себя Саша. Упрямый идиот, не отступающий даже тогда, когда на пороге стоит смерть. — Я прошу тебя, — касается он бледного лица, — Не надо.       Он ведь сам тоже хорош. Что он за брат, что не заметил убивающегося по новой девчонке младшего и позволил не выплеснувшимся чувствам развиться до катастрофы? Что вообще за стерва может укорениться в чужом сердце так, чтобы шипами впиваться в мягкое нутро? Девочки Олега не в пример ему всегда были милыми принцессами, а не коварным сердцеедками. — Я не знаю, кто это, — отказывается хотя бы попытаться Олег, загоняя себя в смертельную ловушку.

***

      Бессовестный мудак, талантливо скрывающийся от его глаз последний месяц, появляется на пороге самостоятельно.       Александр душит в себе порыв разораться, для начала осматривая брата на предмет признаков скорой смерти. Сорвавшийся прямо со съемки Реванша Олег загримирован так, что никто и не догадается, что внутри у него разрастаются цветы, забивающие трахею. — Почему ты пришел сейчас? — не дает оморочить себя он.       Саша умолял рассказать, кто является причиной этого кошмара, на коленях.       Он легко признался себе и Олегу, что будь это хоть старуха, хоть бородатый мужик, хоть их родственница — он согласен принять любой союз, если тот, кого он буквально вырастил, останется жив.       «Я не согласен принять это» — просто тогда оборвал его тираду младший и сделал всё, чтобы Александр не мог капать на мозги дальше. А сейчас мелкий приполз на брюхе самостоятельно, решительно сжав кулаки. — Просить, — заглядывает в глаза Олег, — Пожалуйста, не пытайся связаться с… Тем, кого… Из-за кого… — Не буду, — легко врет Саша. Он наобещает золотые горы, если так сможет выведать имя того, кто является причиной всех этих мучений.       Олег качает головой из стороны в сторону. — Я люблю тебя, — его слова тяжелыми камнями осыпаются под ноги. Его брат ненавидит говорит о чувствах, и сейчас лицо его искажается в гримасе, — И я до последнего вздоха буду ненавидеть тебя, если ты это сделаешь. Я никогда не излечусь от этого, поэтому ждать придется недолго.       Слова бьют его наотмашь, потому, что Саша сразу понимает — Олег говорит правду. И не угроза разлюбить его так пробивает, а железобетонная уверенность, будто младшему ничего не светит. Будто взаимность для Олега, который был голубой мечтой для многих, абсолютно исключена. Будто брат и правда смирился с тем, что просто уйдет. — Почему сейчас? — Потому, что я облажался.       Заторможенный, застывший будто муха в конце лета он все ждет развернутого ответа на свой вопрос долгие дни, пока в эфир не выходит выпуск «Реванша», в котором девушка крупным планом демонстрирует свое тату.       Его брат, что будто пытается провалиться каждый раз за завесу чужих карих глаз, бросает неловкое «очень на тебя похоже», когда всматривается в искусно выполненный рисунок розы.       Александру кажется, что он и сам чувствует боль от распускающихся бутонов в груди.

***

— Нужно в больницу, — Саша давит ладонью на чужую шею, заставляя согнуться в три погибели над тазом, который уже на треть заполнен содержимым. — Что там сделают? Поставят капельницу с пестицидами? — грубый гортанный смех неразличимо сливается с хриплым кашлем, — Господи, когда это закончится?       Дурную башку Александр без зазрения совести склоняет ещё ниже так, что слышится хруст чужого позвоночника.       Время поджимает, и скоро это действительно прекратится, и Саше останется только выть в подушку до конца дней и жалеть, что как последний дурак пошел у младшего на поводу.       У них съемки через пару дней, а значит приступы станут чаще и тяжелее. — Я его ненавижу.       Губы сомкнуты, а значит мысли Александра озвучил мелкий. — Я ему даже не нужен, — смех пузырится в чужой глотке кровавой слюной, набирает виражи, — Он же абсолютно счастлив. Он уже выиграл у меня всухую сразу просто по определению, даже не посчитав меня соперником.       У него капает изо рта, капает из носа и глаз, и Саша так беспомощен, что приложился бы кулаками к чему-нибудь, если бы не сжимал в них влажные волосы Олега. — Я не нужен как любовник, и как друг я не нужен. Я даже как соперник говно. Что мне делать?       Что-то, очевидно, промелькнуло между ним и Владом на Реванше. Что то, что размазало бульдозером надежду брата на лучшее. — Я что-нибудь придумаю, — бессовестно врет он снова.

***

      Копья заточенных стрел ненависти Влад обламывает, стоит ему посмотреть на Олега.       Саша бы и рад поплясать у чернокнижника на нервах, вот только брат решительно обходит его и всех остальных в номинации «Личная заноза в заднице Череватого».       В ход идут пренебрежительные фразочки, колкие взгляды и низкие оценки, но Влад кремень, Влад выставляет вокруг себя вакуумное поле, которое гасит весь негатив Олега, а взамен посылает его младшему лишь улыбки да высокие оценки.       Распаленного таким пренебрежением Олега несет, и Сашка должен вмешаться, сказать, что рейтинг того стремительно падает вниз, но он знает, что от этого не будет пользы — брат как падающая звезда, слепящая всех на последних минутах существования.       Ему уже все равно.       Он, непрошеный наблюдатель, только держит ухо востро, чтобы вмешаться, когда будет совсем туго. И поэтому не пропускает мимо ни одну из фраз Череватого, каждая из которых может стать причиной апокалипсиса. — Пион сегодня не получит десятку, — мягко журит Олега чернокнижник, и что-то внутри у Саши замирает, пока все недоуменно переглядываются. Что-то будто царапает его по загривку, и он ищет похожее чувство в глазах брата, но тот снова ослеплен обидой — дворняжкой его ещё не называли.       У Саши хорошая интуиция, он прожил на этой земле не один год и точно теперь знает, что у всей этой истории есть двойное дно и без древней любовной магии, но убедиться в своей правоте ему нужно, хотя бы для того, чтобы разложить все по полочкам Олегу. К счастью, гнев, ослепляющий его брата, становится его личным проводником к истине: — Ты можешь проклясть человека? — всё на мелком трусится от шквала эмоций.       Невольные зрители неловко прячутся за шепотками и фотографиями, не ожидав такого накала страстей. — Все зависит от ненависти и желания, — послушно вступает в полемику чернокнижник.       Башаров подсыпает в этот кострище дров и обвиняет Влада в том, что тот только кичится своими способностями, но не может проклясть человека на смерть на самом деле. — Дайте задачу, — кажется, впервые в новом сезоне Череватый готов потерять лицо. Обвинение в том, что он просто лжец, ударяет соперника по самолюбию так, что тот готов идти у ведущего на поводу. — Я готов, — сдает себя с потрохами выжатый усталостью от всего этого Олег и делает шаг вперед, уверенный, что пора заканчивать эту затянувшуюся пытку.       Изосимова в ужасе хватает его за руку, требуя, чтобы он кинулся защищать брата. Вот только защита ему не нужна.       Влад смотрит удивленно и с грустной улыбкой — будто большей чуши он в жизни не слышал. Мягко отлаживает взглядом крепкую фигуру, прикрывает глаза, будто хочет зафиксировать картинку на подкорке сознания и переводит равнодушный взгляд на Марата. — Вы.       И Саша чувствует только накатывающее облегчение, от которого подгибаются ноги.

***

— Что вы делаете?       Прождавший под дверью туалета Саша вламывается вовнутрь, стоит Владу повернуть ручку. Отодвигая глупо открывшего рот чернокнижника, он рыскает глазами по маленькому помещению, находя в сливе раковины застрявший нежно-розовый цветочный лепесток. — Ха! — тычет он сжатый кулак с сокровищем в чужое лицо, — Идиоты! Просто конченные дебилы!       Влад таращится на него с легким испугом, впрочем, ничего не отрицая.       На крик прибегает Олег, неуверенно застывая позади него.       Глупый, очень знакомый протест зреет во взгляде чернокнижника, но ненависть последнего Саше побоку, он хоть каждый день готов откидывать от себя в сторону чужие проклятия как воланчики в бадминтоне.       Потерявший товарный вид лепесток он сует под нос брату. — Это пион, — рявкает он, надеясь, что хоть дальше объяснять не придется.       И точно знает, что теперь единственной преградой между ними становится его тщедушное тело.       Поэтому он из этой идиллии самоустраняется, успев заметить, как глаза его брата наполняются надеждой.