Между шпаргалками и признаниями

После разговора с Адамом Ло ощущал, как его мир рушится, а воздух становится всё тяжелее, как если бы в его лёгкие с каждым вдохом попадала не просто влага, а сама тень хаоса, что он познал. То, что казалось рутинной реальностью, теперь обнажало свою уродливую сущность. Дядя оказался деканом факультета экологии и природопользования на котором Ло упорно учился уже второй год. Дядя - человек, которому было легко оставить племянника на воспитание другим. Родственник, что имел не только власть, но и сеть скрытых связей. И эти связи тянулись по всему университету и далеко за его пределы. Даже в общежитии, где Ло проводил большую часть своего времени, Джодах оставил свои следы. Всё было контролируемо, даже то, что ему казалось обычным и неприкосновенным. Юноша никогда бы не подумал, что его собственная жизнь - это часть гораздо более тёмной и масштабной игры. Адам рассказал о Саймоне Солусе - управляющем общежитием, человеке, который, как оказалось, был в этом деле не последним. Он управлял не только местом проживания, но и, похоже, был одним из тех, кто следил за движениями студентов, подчиняясь приказам Джодаха. Даже Джоди Арист, чьи следы были незаметными, вмешивалась, присматривая за расследованием Джона, Ричарда и Саши. Это ощущение, что всё, что происходит вокруг, контролируется из тени, переворачивало представление о реальности. Мелкие, но отчаянные подробности, которые пьянчуга озвучивал, разрывали изнутри. Труманы выполняли грязные приказы, что вгоняло Ло в состояние растерянности и безысходности. Это было как удар в живот - шок, который не отпускает. Мозг с трудом переваривал каждое слово, которое мужчина произнёс. Всё, что он знал о людях, которых любил и уважал, стало под угрозой. И самое страшное - всё было направлено на него. Его дядя, который казался неоспоримой фигурой в его жизни, на самом деле был не просто тенью, а жёстким и холодным манипулятором, управляемым своим желанием уничтожить всё, что связано с именем Харрисов. Ло чувствовал, как ему становится трудно дышать. Тревога и страх захватывал его с каждым словом, но ещё сильнее бил в поддых тот момент, когда ему сказали, что близкие люди пытались отгородить его от этой тирании. Они пытались, но он всё равно был вовлечён.

***

Горячие капли душа, раскалённые, как жидкий огонь, падали на кожу, обжигали плечи, стекали по ключицам и исчезали в водовороте стока. Тело юноши покрывалось лёгкой испариной, будто пытаясь сбросить с себя что-то незримое, неощутимое, но давящее. Волосы, тяжёлые от воды, липли ко лбу, а капли стекали по лицу, смешиваясь с едва заметным дыханием. Сейчас он не чувствовал ничего. Ни жара, ни боли, ни даже собственной кожи. Взгляд уставился в одну точку, а рука, застывшая на кранике с холодной водой, дрожала от напряжения, но не двигалась. Мысли, беспорядочные, спутанные, как сорванные нитки, запутались где-то на грани сознания. Обречённость накатывала вязкой темнотой, обволакивала, заставляла грудь сжиматься в тугой комок. Всё казалось бессмысленным. Всё, что раньше казалось важным, размывалось, уносилось вместе с потоком. Пустые голубые глаза смотрели в никуда, безжизненные, словно замёрзшее озеро в зимнюю стужу. Их цвет - недавно ясный, глубокий, отражающий мир - теперь был блеклым, выцветшим, как ткань, слишком долго лежавшая на солнце. В них не было ни искры, ни движения - лишь холодная тишина, глухая пустота, затягивающая в бездонную глубину. Казалось, в этих глазах всё сломалось, ушло безвозвратно, оставив после себя лишь стеклянную оболочку, из которой выветрилось всё хорошее. Тошнотворная боль в груди разрасталась с первым осознанием, как чёрное пятно на ткани, впитывая в себя воздух, мысли, само ощущение происходящего. Внутри всё заметалось, свернулось в тугой, ядовитый клубок, давило, душило. Вина разъедала его, словно ржавчина - медленно и беспощадно. Он вспоминал своё детство в Сайклрайзе, это наивное неведение, лёгкость, которой, казалось, не было цены. Ло не знал тогда, что в это время рушились другие жизни, что кто-то изводил себя болью, пока он беззаботно бегал по полям, радовался солнечному свету, морскому бризу. И причиной всего был никто иной, как единственный родственник. Теперь каждая вспышка памяти о детстве возвращалась к нему ножом - разве он имел право на это счастье, когда для других оно стало несбыточной тенью? Джодах часто сажал маленьких Ричарда и Ло подле себя у кроны высокого дуба, рассказывая истории о звёздах, о природе, и этот невероятный контраст сейчас действовал на нервы.

Как?

Как он мог так грациозно строить из себя невинного, когда извёл своими действиями целую семью, разрушил жизни, заставил Труманов быть его послушными псами? Он рассказывал о бескрайних просторах неба, о далёких созвездиях, будто мир был наполнен только красотой и тайнами. Говорил о величии природы, о том, как каждая травинка имеет своё предназначение. И всё это - теми же губами, что шептали приказы о изводе Харрисов, тем же голосом, что с лёгкостью ломал судьбы. Ло вспоминал, как сидел рядом, впитывал каждое слово, ловил каждую интонацию, не осознавая, какой ложью пропитаны эти речи. Теперь же они отдавались в его голове пустым эхом, каждая история казалась фальшивой, испорченной отравой человека, который произносил их. Воспоминания всплывали обрывками, как выцветшие страницы старой книги, размытые временем, но с пугающей ясностью. Джодах никогда не говорил прямо, но его слова были словно капли яда, просачивающиеся сквозь трещины времени. Он говорил о лжи так, будто это искусство, которым нужно овладеть. О жертвах - как о неизбежной части жизни, как о единственном способе выживания.

"Гордись тем, что ты не такой, как я, Дейви. Стремись быть другим, и, может быть, ты вдруг поймешь, почему я так говорю."

Тогда, будучи ребёнком, Ло не понимал этих слов. Они казались ему чем-то глубоким, важным, но слишком запутанным для его детского ума. Джодах говорил спокойно, улыбался, поглаживал ладонью детское плечо, словно не придавал своим словам особого значения. Но теперь Ло знал - каждое слово было продуманным, каждый намёк был частью чего-то большего. Дядя не пытался предостеречь его - он учил, закладывал основу, готовил к его миру, в котором не было места честности.

"То, что ты думаешь, что сможешь мне что-то доказать - это тоже твоя ошибка. И ты обязательно поймешь, почему."

Поймешь да поймёшь.. Слово на слове. Теперь они отдавались в голове болью. Ави никогда не пытался защитить его. Он лишь использовал детскую доверчивость, чтобы оставить в нём след, смягчить удар, в случае раскрытия правды. Отчаянная вина разъедала юношу изнутри, потому что он слишком поздно понял, кем был дядюшка на самом деле. Единственное, что заставило бледнолицего вдохнуть глубже, что вспыхнуло в его глазах ярким блеском среди всего этого кошмара, был Джон. Адам рассказал ему о том, как дядька завидовал отцу Джона настолько, что готов извести род Харрисов под корень. Рассказал о том, как Седовласка свинтил вместе с чужим проектом и поживает себе как ни в чём не бывало, будто ничего не случилось. Рассказал, как ребята пытались сами разобраться во всём, обезопасить Ло от влияния старпёра. Но среди этой слепой борьбы Джон первый сделал шаг в сторону. В сторону Ло.

Туда, где любил и хотел быть любимым в ответ.

Юноша замер. Тёплая дрожь пробежала по его груди, отзываясь в сердце глухим стуком. Среди всех предательств, среди лжи, что окружала его, была одна неизменная истина - Джон и Ричи выбрали его. Не долг, не месть, не борьбу, а его. Это осознание пронзило, заставило сердце снова забиться. Даже сквозь густую темень вины и боли Ло чувствовал, что в этом выборе была истина, настоящая, неподдельная.

А значит, у него ещё оставался путь, по которому можно было идти.

Рука дёрнулась, бессознательно срывая вентиль в сторону, и ледяная вода рухнула на него, разбивая оцепенение. Холод резким шквалом пронзил кожу, пробираясь в самые укромные уголки, сминая дыхание в судорожный вздох. Глаза расширились, в них отразился новый блеск - не от страха, а от пробуждения. Каждая капля, ударяясь о его разгорячённое тело, оставляла свой след, сбивала с него пелену прошлого. Водоворот мыслей замедлялся, уступая место чистому, острому ощущению настоящего. Холод тряс мышцы, заставляя стиснуть зубы, но он не шагнул назад - стоял, позволяя воде делать своё дело. Позволяя себе дышать. Ещё несколько мгновений, ещё несколько тяжелых вздохов - и что-то внутри него медленно начало отпадать, как старая, растрескавшаяся оболочка. Сердце всё ещё ныло, но боль в нём больше не казалась невыносимой. Она была чем-то живым, чем-то, что можно пережить. Он почувствовал как что-то разжалось в груди, позволяя воздуху проникнуть глубже. Нечто тихое, едва уловимое, но всё же настоящее. Надежда и упорство. И в этой тишине, между ударами воды, в дрожащем свете одинокой лампочки, его мысли цеплялись за одно единственное имя.

Джон.

Ло не сразу осознал это чувство - оно прокралось к нему исподволь, как давящая тяжесть, как внезапная оскомина на языке. Он знал, что не несёт ответственности за своего дядю, но это не мешало глухой, горькой потребности извиниться разрастаться внутри него, обволакивая рёбра, сжимая горло. Мысль вспыхнула резко, ослепительно - как искра, попавшая в сухую траву. Ло замер, пальцы ещё сжимали вентиль, и вода стекала по его запястьям, но он уже не замечал ни шума капель, ни прохлады воздуха.

Джон оставался.

Несмотря на всё, что вытворял дядюшка. Несмотря на удушающее наследие его семьи, несмотря на страх, отвращение, злость - всё, что могло бы сделать их чужими. Джон позволял ему быть рядом. Позволял касаться. Целовать. Любить. Дыхание сбилось. Ло быстро выключил воду и вышел из кабинки, с силой растирая кожу полотенцем, словно мог стереть с себя всё лишнее, сбросить тяжесть внезапного осознания. Он не мог медлить. Не мог дать себе утонуть в этом. Нужно было привести себя в порядок. Найти слова. Найти его. Договориться о встрече. В отражении зеркала смотрел кто-то до боли знакомый. Всего несколько минут назад взгляд был пустым, затуманенным, размытым в неопределённости, но теперь в Ло полыхало осознание - ясное, глубокое, не оставляющее места сомнениям. Шея пылала. Багровые пятна, тёмные отпечатки зубов, тонкие подрагивающие линии царапин - следы, выжженные в коже горячим дыханием, сжатиями, нетерпеливыми, настойчивыми движениями. Они цвели, рассыпаясь лиловыми оттенками по бледной коже, отдавались под пальцами тёплым, медленно раскатывающимся эхом. Стоило лишь прикоснуться, едва ощутимо провести по ним кончиками, как тело вспомнило, как они появились. Влажное, обжигающее дыхание. Прерывистые выдохи. Острые вспышки удовольствия, заставляющие дрожать. Тепло внутри разлилось мягко, заполняя грудь, возвращая в настоящий момент. В этих следах не было боли. Только напоминание о том, что рядом всё ещё был тот, кто не предал.

***

Рассвет поднимался медленно, неторопливо, нехотя расставаясь с ночной тишиной. Первые лучи солнца пробирались сквозь утренний морозный воздух, разливаясь размытым, серебристо-розовым светом. Они цеплялись за снежные крыши, скользили по заиндевевшим ветвям, оставляя на них мягкое сияние. Трель за окном то замирала, то разливалась вновь, вплетаясь в пробуждение мира. Где-то вдалеке снег тихо осыпался с веток, подтаявший от первых прикосновений солнца. Небо, ещё минуту назад укутанное в сизую предрассветную дымку, начинало наполняться нежными оттенками, обещая ясный, студёный день. Хрупкая красота зимнего утра раскрывалась неспешно, ласково, словно не хотела спугнуть тех, кто всё ещё дремал в тепле своих домов. Юноша тяжело опустился на стул у входа, натягивая ботинки на непослушные ноги. Пальцы медленно, лениво проделывали привычные движения: продеть шнурок, затянуть, завязать. Усталость давила на плечи, разливалась в теле ноющей тяжестью. Он зевнул, широко, не сдерживаясь, и тут же зажмурился - в уголках глаз собрались слезинки, прозрачные, крошечные, предательские. Ночь прошла без сна. Веки были тяжёлыми, мысли - спутанными, тянущимися кольцами, как остатки табачного дыма, что ещё недавно заполнял квартиру. Теперь воздух стал прохладным, свежим - окна были распахнуты настежь, и мороз пробирался внутрь, смешиваясь с запахом еды. Тёплым, пряным, домашним, но всё же не до конца перебивающим стойкий дух перегара и никотина, оставленный Мистером Адамом. Ло склонился, завязывая второй ботинок. Узел вышел кривым, но переделывать уже не было сил. Ему просто нужно было выйти. Вдохнуть другой воздух. Оставить эту ночь позади. Он выровнялся, бросил быстрый взгляд на шнурки, но тут же цыкнул, осознав, что что-то забыл. Нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль, и, не разуваясь, двинулся по коридору. Шаги глухо ложились на пол, вплетаясь в ритм размеренного, утяжелённого храпа, доносившегося из соседней комнаты. Казалось бы, ему стоило направиться на кухню - туда, где воздух ещё хранил тёплый аромат пищи, но ноги замерли, будто ведомые чем-то другим. Он обернулся. В полумраке спальни, едва подсвеченной светом из окна, виднелась сгорбленная под одеялом фигура. Адам спал, сжавшись в жалкий комок, словно потерянный ребёнок. Одеяло сбилось, едва прикрывая его спину, и он вздрагивал во сне, что-то бормоча - тихо, неразборчиво. Иногда морщился, поджимая плечи, будто пытаясь спрятаться от холода или от чего-то, что мерещилось в забытьи. Юноша ещё мгновение смотрел на него, хранящего в себе запах перегара и табака, а затем выдохнул, едва слышно, одними губами. Тихий вдох, короткий выдох. Шаг. Ещё один. Пол под ботинками едва слышно поскрипывал, но храп в комнате продолжался ровно, тяжело. Ло шагал осторожно, неслышно, будто боялся потревожить зыбкий сон. Его пальцы коснулись края сбившегося одеяла - лёгкого, невесомого. Он аккуратно потянул его вверх, укрывая человека на кровати, тщательно расправляя ткань, чтобы не осталось открытых, дрожащих от холода участков. Ладонь на мгновение задержалась, чувствуя тепло чужого тела. Пусть Мистер Труман поступал бездумно. Пусть он был всего лишь ещё одним, кого воронка событий вокруг Джодаха засасывала в хаос. Всё равно было жаль. Жаль каждого, кто оказался втянут. Юноша поднял взгляд. Сейчас, в тусклом свете, Адам походил на того самого человека, что воспитывал его в детстве. Не на пьяницу, не на вечно раздражённого мужчину с прокуренным голосом, а на спокойного, терпеливого мужчину, каким он был когда-то. Того, кто учил его рыбачить, смеялся, когда у него ничего не получалось, а потом терпеливо показывал, как держать удочку правильно. Того, кто вечерами сидел у камина, читая им с Ричардом книги. Голос его был глубоким, чуть хрипловатым, но тёплым, убаюкивающим. Они лежали на полу, крохотные, подпирая щёки ладошками, зачарованно слушая каждое слово, греясь в мягком свете пламени. Юноша смотрел на него сейчас - на смягчённые черты, на расслабленные брови, на отсутствие той привычной хмурости, что с годами стала неотъемлемой частью его лица. И что-то дрогнуло внутри. Этот человек всё ещё был где-то там. Спрятанный под слоями усталости, ошибок и дурных привычек. Парень медленно наклонился, огладив рукой русые волосы мужчины. Пальцы на миг задержались на висках, оголяя лёгкие серебристые пряди, что проступали на фоне тёмных локонов. Немного поседевшие виски, тихие, незаметные следы времени, которое никого не щадило.

Всё менялось. Всё старело. Время, как неумолимый поток, уносило даже тех, кто когда-то казался вечным.

Ло тихо пробормотал, едва заметно для себя: — Настрадался.. Скоро всё закончится. Всё будет хорошо. Эти слова не принадлежали никому, кроме него самого. Он был уверен, что даже если бы кто-то их услышал, они не имели бы смысла. Но ему нужно было сказать их вслух. Ло выпрямился, немного поколебавшись, и аккуратно удалился, бросая последний взгляд на мужчину. В коридоре снова повисла тишина, пропитанная холодом и последними следами ночи. Ло подцепил пакет с мусором, а потом, осторожно, закрыл входную дверь за собой, не производя лишнего шума. В подъезде было тихо, лишь его шаги скользили по ступеням, почти не нарушая утреннего покоя. Взгляд упал на перила, которые вчера стали для него опорой, когда он, смущённый и слегка растерянный, поднимался на четвёртый этаж. Юноша замедлил шаг, вспоминая. Смущение, что держало его тогда, теперь казалось почти забавным. Он помнил, как резво, почти стремглав, шёл по лестнице. Сердце билось в груди быстрее обычного - всё из-за той напористости. Ло нехотя ухмыльнулся, немного скривив уголки губ. Усталость под глазами выдавала его состояние, взгляд скрывал замешательство. Но встреча, которая ожидала его, не давала расслабиться. Мысли витали где-то между тем, что было, и тем, что предстояло. Дверь подъезда открылась, яркий свет немедленно прорвался через проём, словно стремящийся вырваться изнутри. Он был резким, слепящим, болезненным для глаз, что привыкли к полумраку коридора. Этот свет - режущий, как остриё ножа, - заставлял мигом зажмуриться. Он лился снаружи, будто хотел ворваться в этот затишок, пронзающий, весёлый, в контрасте с угрюмой тенью, что осталась позади. Заскрежетали мышцы, пытаясь привыкнуть к такой яркости, а всё, что раньше казалось ясным, теряло контуры и приобретало агрессивную чёткость. Солнечные лучи отражались от снега, создавая белое сияние. Утро вдруг накрыло его давней памятью, словно вспышкой. В момент Ло почувствовал, как возвращается ощущение того времени, когда он годом ранее скитался по Хэнфорту. Ранние часы тогда тоже были такими - прохладными, тихими, когда город ещё не просыпался полностью, а улицы были пустыми, ожидающими чего-то важного. Тогда юноша спешил, нервно оглядываясь вокруг, пытаясь совмещать учёбу и работу. Он помнил, как трудно было, как каждый шаг в городских переулках казался обременительным, как в голове мешались мысли о заданиях и часах, проведённых в библиотеке, и об обязательствах, которые приходилось выполнять на работе. В то утро, так же как и сейчас, он шёл вдоль улиц, чувствуя, что мир вокруг остаётся неузнаваемо спокойным, а он, не успевший отдохнуть, только продолжал двигаться вперёд. Все эти усилия, борьба за место в общежитии, ночные часы с учебниками, - он помнил их как тяжёлые, но необходимые шаги, чтобы когда-нибудь стать частью чего-то большего. Сейчас всё это казалось далёким, почти забытым, но ощущение усталости и ожидания не покидало его. Юноша шёл без особого внимания к своему пути, и вот, не заметил, как оказался у мусорного бака. Он юрко бросил пакет в открытое отверстие, и тот с глухим звоном покатился, издавая звук пустых бутылок и жестяных банок, что уже давно утратили свою первозданную форму. Звук был резким и немного непривычным, как напоминание о том, что всё вокруг - лишь моментальный след, скоро поглощённый временем. Глядя на мусор вокруг, юноша невольно задумался. В глаза ему бросались детские игрушки - выцветшие, потерявшие своё назначение, давно забытые. Старая мебель, материал давно которой покрылся пылью. Один стул, лежавший на боку, не имел ножки. Всё это - такие мелочи, забытые предметы, обломки прошлого. Мусор. Всё, что время съело. Ржавые следы, подернутые инеем. Застывшие в беспорядке вещи, что когда-то служили кому-то, были частью чьей-то жизни. А сейчас - они были лишь частью того же процесса, в котором старело всё. Рука неохотно коснулась шарфа. Голубая в шахматку вязь, когда-то тёплая и уютная, теперь казалась чуждой, некомфортной. Она напоминала о чём-то, что хотелось бы забыть, приносила с собой воспоминания, полные тени и тяжести, как старый, затхлый воздух, что невозможно вытянуть из комнаты. Улыбка дрогнула на лице - до жути притворная. Медленно разматывая шарф с шеи, Ло чувствовал, как каждый моток усиливает дрожь в пальцах, как будто он совершал что-то неотвратимое, что нельзя остановить. Ткань скользила между его руками, ощущение было холодным, тяжёлым, как будто этот шарф держал его не отпуская, не давая забыть. Когда он занёс руку над контейнером, уже готовый похоронить вязь в мусоре, его пальцы слегка сжались, но в этот момент раздался хриплый кашель сбоку. Ло резко замер, сердце пропустило удар, и он повернулся, замешкавшись. Сбоку, из-за угла мусорного бака, стояла седовласая женщина, кашляющая хрипло, словно её дыхание застревало где-то в груди. Её фигура была потрёпанной, как если бы женщина давно перестала быть частью этого мира. Волосы, выцветшие до серебристого, спадали на плечи в спутанных прядях, как ненужный, забытый край ткани. Ботинки, покрытые грязью, не могли больше выдерживать зимний холод, и с каждым шагом они как бы утопала в снегу. Пальто висело на ней, словно оболочка, а лицо было скрыто в глубоких морщинах, на которых можно было прочесть усталость, боль и холод. Взгляд был пуст, лишённый надежды, но что-то всё же цепляло - слабая искорка, которая не хотела угасать. Она стояла в стороне, как бы мешкая, не решаясь подойти. Карие глаза скользнули по голубому шарфу в дрожащих руках. Юноша потупился, смотря на шахматный узор. Он подумал, что вещь сама по себе не несёт ничего плохого. Вещь не виновата в том, кто и когда её подарил, в том, какие эмоции она вызывает. Шарф был просто шарфом - мягким, уютным, приятным на ощупь, и, возможно, он мог приносить тепло и радость кому-то другому. Когда он принял решение, мысль была словно смирение. Почему бы не отдать его? Почему бы не передать то, что могло бы стать полезным и нужным для другого человека? Это был поступок не из-за сожаления, а из-за осознания, что в мире было что-то важнее, чем глупые предрассудок - люди и то, как они могут друг другу помочь, даже в самых маленьких жестах. Ло протянул ей шарф, не говоря ни слова. Женщина моргнула, как будто не сразу осознавая, что происходит. Она взглянула на него с недоумением, как если бы его жест был чем-то не совсем понятным, слишком неожиданным для неё. Глаза всё ещё были затуманены усталостью, но она медленно взяла шарф, слабо дрожа, как будто не понимая, что этот жест мог быть каким-то маленьким актом доброты по отношению к бездомной. Рука замерла в воздухе на мгновение, а потом, едва заметно, Ло улыбнулся - не совсем широко, но этой улыбкой он прощался и с шарфом, и с женщиной. Это было прощание с частью его прошлого, с тем, что больше не могло удержать. Юноша оставил ей частичку себя, не спросив, нужна ли она ей. Ноги медленно оторвались от земли, от снега, от этого дома, уходя. Шаги становились тише, а воздух, прохладный и лёгкий, наполнялся чувством разрыва, как будто что-то важное оставалось позади. Он уходил туда, где его, должно быть, уже ждали.

***

Мужчина сонно пробормотал что-то неразборчивое, зевая так широко, что челюсть неприятно хрустнула. Голос был хриплым, недовольным, будто само пробуждение - это личное оскорбление. Он ворочался в постели, глубже утыкаясь лицом в тёплую подушку, но холод, который пробрался в комнату, не позволял снова заснуть. Одеяло, словно вторая кожа, было плотно закутано вокруг него, тяжело нависая на плечах. Он сжимал его изнутри, прижимая к себе, как спасение от внешнего мира. Тепло уходило с каждой секундой, но он упрямо не хотел с ним расставаться. Когда босые ноги коснулись пола, тело тут же отозвалось дрожью - ледяной, обжигающей. Он тихо, раздражённо зашипел - был недоволен не только температурой, но и всей жизнью в этот момент. Голова гудела от похмелья, в висках пульсировала тупая боль, заставляя щуриться, даже несмотря на очевидную яркость дня. Но отлёживаться было нельзя. Он помнил, что в доме был не один. Вздохнув, Адам с неохотой поднялся на ноги, словно эта задача требовала нечеловеческих усилий. Одеяло так и осталось висеть на его плечах, свободными краями волочась по полу. Тяжёлым шарпаньем, не поднимая ног, он поплёлся из спальни в гостиную, вяло переставляя ступни. В какой-то момент угол одеяла зацепился за кровать, и ткань натянулась, дёрнув его назад. Труман тихо ругнулся, нетерпеливо сдёргивая его, но не выпуская из рук - без него он чувствовал бы себя ещё хуже. Одеяло соскальзывало, стягивалось набок, но мужчина не обращал внимания, продолжая двигаться медленно, рассеянно, словно полуразбитая кукла. В одном месте шаркающий шаг становился чуть быстрее, в другом - замирал, пока он устало переваривал, куда вообще идёт. Каждый рывок отдавался в голове глухим эхом. Каждое движение казалось бессмысленно трудным. Но он продолжал. Ведь в гостиной его, скорее всего, уже ждал воспитанник. Адам с трудом доплёлся, но вместо ожидаемого беспорядка его встретила идеальная чистота. Мужчина замер, моргнул, не сразу понимая, в чём подвох. Комната выглядела так, словно здесь никто и не устраивал погрома - ни разбросанных вещей, ни перевёрнутых подушек, ни следов поспешного курения, ни разбросанных книг. Даже плед на диване был аккуратно сложен. Он нахмурился, сонное раздражение сменилось настороженностью. Ло здесь не было. Труман почесал висок, поморщившись от отдачи в ноющей голове. Что-то в этом всём его напрягало, но соображать с похмелья было тяжело. Он перевёл взгляд на вход в кухню, задумавшись, стоит ли проверять, или сначала прийти в себя. Всё же ощущение странности происходящего не отпускало. Медленно, чуть склонив голову набок, он втянул носом воздух. В квартире витал слабый запах еды - тёплый, уютный, с лёгкими пряными нотками. Ещё вчера здесь царил настоящий хаос. Поломанные стулья, которые он сам же опрокинул в пьяном угаре, разбросанные повсюду банки из-под пива, пепельница, перевёрнутая набок, осыпавшая стол и пол серым пеплом. Остатки разбитых тарелок в углу, липкие разводы на столешнице, обрывки бумаги, будто их смяли и швырнули в порыве гнева. Но сейчас от этого погрома не осталось и следа. Кухня выглядела так, будто её отдраили до блеска – ни соринки, ни пятна, ни единого намёка на то, что здесь недавно творился беспредел. Всё стояло на своих местах: стулья выровнены, стол вытерт до скрипа, даже воздух будто бы свежий, без вчерашней удушливой смеси табака и алкоголя. Адам медленно провёл ладонью по столешнице, будто проверяя, не мерещится ли ему всё это. Ещё бы - он точно помнил, каким кошмаром была эта кухня ночью, и совершенно не мог представить, кто бы взялся за такой масштабный разгром. Ло? Он прищурился, переводя взгляд на центр стола. Там, аккуратно накрытое металлическим колпаком для еды, стояло нечто. Единственное свидетельство того, что здесь недавно был кто-то живой. Он нахмурился. Ло не просто убрался - он оставил ему еду. Сделал это молча, без упрёков, без язвительных замечаний. Адам протянул руку к колпаку, но задержался на секунду, вновь оглядывая безупречно чистую кухню. Чувство тревоги закралось куда глубже, чем хотелось бы признавать. Мужчина принюхался, уловив запах пищи. Слишком лёгкий, чтобы сразу понять, что именно там, но достаточно явный, чтобы желудок предательски сжался в голодном спазме. Пальцы нащупали прохладный край, сдвинули чуть вбок, а затем поддели и медленно приподняли колпак. Металл отозвался приглушённым звоном, когда он осторожно отставил его в сторону. Под ним, на идеально чистой тарелке, лежала яичница. Два круглых желтка смотрели на него, будто глаза, а рядом кусочки поджаренного бекона выгибались в лёгкой дуге, формируя улыбку. Даже крошечные точки кетчупа добавляли картине выразительности - словно кто-то потрудился, чтобы сделать эту простую еду чем-то больше, чем просто завтраком. Адам выдохнул носом, губы тронула кривая, усталая улыбка. Он слишком хорошо помнил это. Перед глазами встал давний образ - два маленьких мальчишки, Ло и Ричард, суетившиеся на кухне, стараясь изо всех сил. Тогда у них едва хватало роста, чтобы достать до плиты, но упрямство било через край. Они готовили, перемазавшись мукой и яйцами, сгорая от нетерпения показать свои "шедевры" взрослым. — Дядя Адам, смотри! Это ты! — Ло с гордостью ставил перед ним тарелку, а на ней - то же самое лицо из еды, только куда более кривоватое и с пережаренными краями. — А это мама! — вторил ему Ричард, ставя рядом ещё одну тарелку, где яичница выглядела так, будто пережила конец света, но при этом всё равно улыбалась. Адам тогда только закатывал глаза, но всё равно съедал, что бы они там ни сотворили. Элеонора смеялась, поправляя им фартуки и помогая убрать хаос после их "кулинарных шедевров". Теперь же, глядя на эту тарелку, он не мог отделаться от мысли, что это - молчаливое напоминание. Грудь сдавило странным ощущением - болью и чем-то тёплым, одновременно уютным и гнетущим. Будто его ткнули в самое уязвимое место, заставив вспомнить то, что он так долго отталкивал. Мужчина снова вздохнул, чуть склонив голову. — Дурачьё, — пробормотал он себе под нос, но голос дрогнул, не прозвучал строго, как хотелось бы. Он потянулся к вилке, чувствуя, как внутри разворачивается что-то непонятное - что-то, что заставляло его чувствовать себя чертовски усталым, но, пожалуй, чуть менее одиноким. Слёзы благодарности коснулись морщинистых щёк.