Между шпаргалками и признаниями

      Когда-то просторный и светлый кабинет сейчас казался замкнутой клеткой, давящей со всех сторон. Проходя мимо зеркала, мужчина избегал взгляда на своё отражение - словно опасался, что даже оно станет свидетелем его провала. Одна из напольных досок тихо скрипнула под тяжестью веса - и Саймон вздрогнул, будто от выстрела. Он резко обернулся, ощупывая взглядом углы комнаты, тень за шкафом, складки розовой портьеры...

Пусто. Никого. Только он, стены - и удушающая тишина.

— Спокойно, спокойно... — прошептал он, но голос предал - дрожал, словно в мороз.       Управляющий обхватил себя руками, пытаясь сдержать тремор, но тело отказывалось повиноваться. Внутри всё бурлило - страх, вина, ненависть - сплав ядовитых чувств, от которых подступала тошнота. Он снова пустился в хождение: круг, второй, третий... Траектория сужалась, движения становились всё резче, будто он втягивался в собственную орбиту - неумолимо, до головокружения. Метался, как загнанный зверь: то ускорялся, пытаясь убежать от навязчивых мыслей, то внезапно замирал, вглядываясь в пространство, как если бы искал в воздухе трещину - щель, куда мог бы исчезнуть.       Всё началось с его идеи. С тихого, почти отчаянного желания вырваться - любой ценой. Хоть через риск, хоть за тонкую нить призрачной надежды. Он знал, на что идёт. Понимал последствия. И всё равно сделал шаг. Потому что оставаться - значило исчезать. Всё казалось почти безобидным. Как план, промелькнувший на границе усталости и разочарования. Как мысль, от которой легко отмахнуться - и в то же время невозможно избавиться: племянник Ави.

Лололошка.

      Парнишка был слишком светлым. Слишком юным. Слишком неосведомлённым. Казался простым - вежливым, открытым, наивным. Удобным. Саймон тогда ещё думал: а что, если мальчишка, сам того не зная, носит в себе ключ? Фразу. Воспоминание. Деталь - что-то, что могло бы стать началом конца для Джодаха.       Он записал Ло на факультатив. Убедил Харриса взять над ним шефство. Плавно, ненавязчиво - будто всё складывалось само собой. Солус почти поверил в это сам. Но всё пошло иначе - он не предугадал самого главного:

Харрис отвернулся от мести. Не захотел разрушать Ло, даже ради правды. Даже зная, как глубоко Джодах пустил корни. Джон выбрал любовь вместо справедливости. Выбрал хрупкую надежду вместо долгожданного возмездия.

             И Саймон понял тогда - план, в который он верил, рассыпался. Не из-за ошибок расчёта. Не из-за вмешательства извне, а потому что сердце оказалось сильнее стратегии. И в этом - был его провал. Настоящий. Единственный. Он втянул в игру тех, кто всего лишь хотел быть счастливым. Превратил в фигуры на шахматной доске живых людей, а сам - остался пешкой в чужой партии. Теперь Солус дрожал, осознавая, что осталась - только жалкая архитектура интриг, хрупкая, как пыль на стекле.       Линия паники. Комната становилась всё меньше. Пот стекал по вискам. Ему чудилось, что стены сходятся, что потолок давит вниз, что пол готов провалиться под ним. — Он убьёт меня, если узнает в каких они отношениях. — вырвалось из губ.       Очевидно, как зной в пустыне на исходе дня. Мужчина вцепился пальцами в край письменного стола, будто тот мог удержать его от падения в бездну.       Джодах... Яд его мнимого присутствия медленно растекался внутри, лишая воли, размывая грань между реальностью и кошмаром. Даже здесь, в пустом кабинете за плотно закрытыми дверями, Саймон ощущал этот взгляд - невидимый, неотвратимый.       Ави был везде. В скрипе паркета под ногами. В полумраке между стеллажами. В тёмных пятнах на потолке. Его голос - злая, хриплая насмешка - шептал Саймону даже тогда, когда тот зажимал уши ладонями: "Ты думал, что сбежал? Думал, что тебе позволено жить?" — эхом отзывалось в голове.       Дрожь прошла по позвоночнику. Солус стиснул зубы - до хруста, до боли. Пальцы продолжали вжимать голову, белея на суставах. Джодах не отпускал. Никогда не отпускал. И вдруг Саймон понял: Неважно, где он будет - в этом кабинете, в другом городе, даже на другом конце света - Ави всё равно найдёт его. Шёпот превратится в крик. Тени сойдутся вокруг и в этом мраке не останется никого, кроме него.       Но был ещё один выход: крошечный, безумный шанс, за который Саймон хватался, как за обугленный обрывок надежды. Разъединить их. Джона и Ло. Разорвать эту странную, крепкую связь, которая, как тернистый плющ, опутала их жизни. Он почти видел это перед собой: Лололошку - бледного, слабого, в больничной палате, окружённого холодными капельницами и машинной тишиной. Легче всего ударить по нему. Легче всего ткнуть в его страхи, сомнения, сделать открытые, кровоточащие раны.       Мысли рвались наружу обрывками: "Разобщить их. Разорвать. Заставить ненавидеть. Должно быть просто..."              Он представлял, как посеет среди них недоверие. Одно неосторожное слово. Один "случайно" уроненный намёк. В мире, где страх становится правдой, кто станет проверять, кто сказал истину?       Стол скрипнул, когда Саймон резко навалился на него всем телом. Руки дрожали, сердце гремело в груди, отбивая тревогу. Он дёрнул ящик с такой силой, что тот едва не слетел с полозьев. Бумаги, какие-то старые отчёты, заметки, письма - всё полетело на пол, вихрем, как стая вспугнутых ворон. Солус не смотрел вниз - отмахивался от бумаг, словно от насекомых, сгребая их локтем, срывая стикеры, папки. Всё мешало. Всё злило. Он схватил первую попавшуюся ручку, вырвал чистый лист из разбросанной стопки и, тяжело дыша, уставился в белоснежную пустоту перед собой.

План.

      Холодный, чёткий. Шаг за шагом, как хирургический разрез. Как он разъединит их. Как заставит ненавидеть друг-друга. Как он..       Пальцы дрожали над бумагой. Лист искривился под хваткой. Всё будет кончено. Всё станет проще. Всё, кроме него самого..       Саймон дернул себя за волосы, нервно засмеялся и тут же осёкся, зажимая рот рукой. Ручка зависла в воздухе. Ещё секунда - и он написал бы ядом, но в самый последний миг в голове вспыхнуло лицо.

Дейв.

      Тот Дейв, которого он столько лет терпел: самого благоразумного, самого правильного ублюдка на свете. Дейв, о котором он говорил с насмешкой: «Как назойливая муха, только с человеческим лицом».       Солус сжался, словно его ударили в живот. Плечи затряслись, дыхание сбилось, стало жалким, всхлипывающим. — Ты же знал, что я всё просру.. — прошептал он в пустоту, криво усмехнувшись сквозь стоны.       В минуте осознания, с листком в дрожащей руке, с разбросанными бумагами вокруг, с мокрыми глазами, Саймон осознал: он снова хотел сбежать. Снова был трусом. Мерзавцем. Дураком. Пальцы сами разжались. Ручка глухо упала на ковер. Он закрыл лицо руками, обхватил голову, сжался в комок прямо посреди разрушенного кабинета. Плакал. По-детски, жалко, с мелкими спазмами в горле, с каплями, которые щипали глаза. Впервые за долгие годы - по-настоящему.       В памяти всплыл недавний телефонный звонок. Голос Джодаха был сорванным, хриплым от злости. — Я не позволю Харрису забрать моего Дейви. Больше никаких университетских псов.       В каждом слове чувствовалась ярость, сквозь которую просачивалась плохо скрытая паника. Саймон молчал, чувствуя, как по спине медленно стекает холодный пот. Он набрал в грудь воздуха и всё же спросил: — Что ты собираешься делать?       На другом конце провода повисла тяжёлая тишина - такая, от которой сжимается сердце. Потом раздался тихий, угрожающе спокойный ответ: — Будет лучше, если Дейв окажется рядом со мной. Действуй без глупостей. Без отсрочек.

С чего вдруг ему, было сейчас держать Ло возле себя?

Когда он успел заделаться в хорошие дядьки?

Очнулся? Придумал себе, что он может что-то исправить? Что парой пустых объятий, парой выдавленных фраз - замолчит годы проглоченных обид?!

— Ты всё понял, Саймон?       И Саймон понял. Слишком хорошо - Ави был настоящим психопатом.       Психопатом, что с холодной жестокостью называл своего племянника именем врага, которого сам же когда-то изжил. Психопатом, который два года наплевательски относился к мальчишке: не звонил, не писал, не интересовался его жизнью, занятый только собственной жизнью.       Солус вспомнил, как однажды, дрожащими руками разблокировал старый серый смартфон. Вспомнил ленту сообщений - длинную, беспорядочную, с обрывками фраз и отчаянными попытками удержать связь:

"Я сегодня сдал зачёт!" "Нас с Ричардом перевели в другую группу. Мне пока страшно, но я справлюсь, правда." "Всё ещё ношу твой подарок! Помнишь, голубой шарф? Кажется, он пахнет тобой..."

"Надеюсь у тебя всё хорошо, дядюшка! Скучаю.."

      Ло пытался достучаться. Изо дня в день. К тому, кому было плевать. К тому, кто даже не потрудился узнать, как он. И тогда Солус не выдержал: ослеплённый жалостью и болью, - одно сообщение, несколько тёплых, поддерживающих слов - чтобы мальчишка хоть на миг почувствовал, что он не один. Мужчина думал, что делает добро - прикрывшись чужим именем, просто подарит студенту пару спокойных, счастливых дней.        Ошибся - он только усугубил ситуацию. Подпитал безнадёжную привязанность. И сейчас, сидя один в тишине, Саймон чувствовал, как собственная вина душит его сильнее любого приказа.       Среди всего этого беспорядка он понял: впервые за долгое время позволил себе осознать всю тяжесть правильного выбора, который ему предстояло сделать. Без грязи. Без яда. Без дешёвых трюков. Только ответственность. Как бы тошнотворно ни звучало. Саймон дрожащими пальцами смахнул слёзы с глаз, размазывая их по щекам, словно пытаясь стереть саму слабость. Его грудь сотрясал неровный, рваный вдох - каждый, будто затянутый занозами. Он закрыл глаза, вцепился в край стола - точно в единственную опору, отделяющую его от падения. Он ещё мог. Мог доказать себе, что не окончательно пропал. Что где-то в нём ещё осталось что-то стоящее. Что он способен сделать хоть один, один-единственный поступок правильно. Пусть и слишком поздно. Пусть и через кровь.       Он вытер лицо ладонью, выдохнул сквозь зубы, хрипло, тяжело, как подстреленный зверь. А потом - медленно, почти с боязнью - разогнул спину и поднял голову. Выбор был сделан.

***

      Зимой сумерки опускались рано, будто вечер подкрадывался на цыпочках, стараясь застать всех врасплох. Ещё не успев окончательно уйти день, небо уже наливалось густой синевой, расплываясь за окнами. Снег валил большими, тяжёлыми хлопьями, словно кто-то наверху встряхивал пуховое одеяло. Они кружились в воздухе лениво и спокойно, ложась на подоконники, деревья и крыши, укутывая город в мягкую, звенящую тишину.                Лампа над кроватью горела приглушённо, отбрасывая золотистые пятна на стены и еле освещая медленно колышущуюся занавеску.       В воздухе витал запах фруктов - густой и сочный, будто кто-то недавно оставил на столике мандарин, натёр яблоко. Сладость перебивала больничную стерильность, напоминая о грядущих праздниках. Сквозь всё это, тонкой и нежной струйкой, тянулся родной аромат - запах любимого человека. Тёплый, чуть пряный, с лёгкими древесными и янтарными нотами - он словно обволакивал пространство, делая его невыразимо живым.       Ло краем глаза смотрел на тумбочку, где стоял аккуратный новенький букет: тонкие, нежные веточки с белыми сухоцветами, мягкие пшеничные колоски и несколько светлых анемонов - редкая находка в это время года. Всё это выглядело так, будто кто-то осторожно попытался собрать весну ему в ладони. Он невольно улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тихая благодарность. Джон снова оказался поразительно внимателен: стоило однажды сказать, что он любит полевые цветы, - и вот, пожалуйста. Теперь в холодной палате веяло летним лугом и чем-то таким родным, от чего хотелось закрыть глаза и раствориться на месте.       Руки "захватчика" крепко обнимали его со спины, смыкаясь на животе, удерживая так, словно между ними и правда прошел не день, а целая жизнь. Ло сидел между ног, смущённый и тронутый до самой глубины, чувствуя, как Джон лениво укладывает подбородок ему на плечо, прижимаясь всем телом. Харрис что-то рассказывал - о фестивале, о людях, о смехе и каких-то забавных случаях, - но Лололошка ловил только обрывки фраз. Его сознание тонуло в ощущении мягких прикосновений: то обжигающее дыхание касалось уха, то лёгкий поцелуй щекотал затылок. — Джон, — голос юноши был тише, чем он планировал, — тебе необязательно постоянно меня обнимать. Мы сидим так уже более двадцати минут.. — Ты иногда такой вредный, Каштанчик.. Врач на ресепшене дал мне всего полчаса на посещение. Так что.. потерпи ещё немного. Кстати, что говорят доктора? Сколько тебе ещё тут маячить? — Сказали, если анализы будут хорошими и холтер выдаст нормальные показатели - скоро выпишут. Может.. через день-два. — Тогда буду держать кулаки за каждый анализ, причём обеими руками! Вот так, — Джон легко перехватил ладошку Ло, сжал её в своей, как бы демонстрируя. — Выздоравливай, дуралей.       Тёплая улыбка шатена, когда он склонился ближе, ощущалась на затылке лёгкой дрожью воздуха. Он скользнул носом по загривку, вдыхая запах. Харрис едва слышно хохотнул, почувствовав, как Ло поёжился, но не попытался вырваться - напротив, невольно прижался к нему ближе. Каждым невесомым движением он делился тем, что давно носил в себе - нежностью, трепетом, безмолвной преданностью. — Я скучал, — шепнул он, без лишней витиеватости. — Так, как дураки скучают по тем, кого любят. Даже когда знают, что скоро увидят. До смешного. До того, что начинал путать цифры в формулах.. Сидел в своей комнате и всё время ловил себя на том, что думаю о тебе, вместо.. ну, всего остального.       Слова пронзили юношу сильнее любого прикосновения. Сердце словно споткнулось, пропустило удар, а затем застучало неровно, болезненно сладко. В груди растеклось тягостное ощущение - оттого, как просто и честно это звучало, без защиты, без стеснения. Так говорят только те, кто любит по-настоящему. Лололошка невольно сжал пальцы в тонкой ткани больничной рубашки, будто пытался за что-то уцепиться, удержаться на месте, пока весь мир внезапно стал слишком ярким, слишком живым. Хотелось обернуться, встретиться взглядом, увидеть, как, наверное, румянеют щёки Джона, как упрямо он хмурит брови от собственной откровенности.       Но Ло не решился сразу.       Он опустил голову ниже, будто спасаясь в этом движении от переполняющих грудь чувств, и взглянул на ладонь, державшую его, - крепкую, надёжную, любящую. Джон держал его так, как будто никогда не собирались отпускать. И от этой мысли внутри что-то трепетно дрогнуло, согревая до кончиков пальцев. Ло прикрыл глаза, чуть улыбаясь - той самой нежной, растерянной улыбкой, которая рождается не от слов, а от самой невозможности сдержать счастье. — Спасибо, тебе, Джон. За цветы. За то, что ты всегда их приносишь и вообще, за всё-всё-всё! И за заботу! За то, что вместо меня борешься на фестивале.. — пролепетал больной, едва слышно, словно вытаскивая это слово из самой глубины переполненного сердца. Он позволил себе лёгкую улыбку, невидимую, но ощутимую в голосе. Ло говорил просто, без прикрас, но в каждом его слове чувствовалась такая искренняя, трепетная благодарность, что воздух между ними словно стал плотнее, мягче. Он ощутил, как руки чуть крепче обвили его - не от напряжения, а от переполняющего чувства. — Я приношу тебе цветы, потому что не знаю как иначе сказать, что ты - очень важен мне, дуралей.       Горячая щека Харриса небрежно скользнула по тонкой шее больного - лёгкое, но осязаемое касание перехватило у того дыхание. Кожа будто вспыхнула от жара - Джон с трудом справлялся с тем, что переполняло его изнутри. Он выдохнул - тяжело, неровно - и стало ясно: простые слова тронули его куда глубже, чем он ожидал. — Ты даже не представляешь, как много для меня значит, что ты это видишь... что замечаешь.       Голос был тёплым, глубоким, до предела открытым, таким сладостным, что Лололошка невольно задумался: фрукты, цветы ли наполняли палату этим медовым ароматом, или же сам гость источал это тягучее, согревающее тепло. Джон замер на миг, затем ослабил объятия, склонился ближе, чтобы разглядеть его лицо, - провёл носом по виску, мягко коснулся щекой, будто прокладывая путь. И когда Ло несмело повернулся навстречу, их взгляды встретились - растерянные, трепетные - такие близкие, что становилось трудно дышать.       И в этой хрупкой близости, где слова были уже почти лишними, Джон вдруг коротко хмыкнул. — Если ты продолжишь быть таким милым, мне придётся просить врачей выписать тебя досрочно.. — прошептал он с той самой фирменной, мягкой насмешкой, в которой пряталась любовь, забота и чуть-чуть трепетной неловкости, — Ну а дальше, думаю, я смогу официально ухаживать за тобой... без всякого их глупого присмотра, разумеется.       Стоило словам как следует дойти до сознания, как в голове вспыхнули совершенно непотребные мысли. Абсурдные, нелепые, - настолько, что его щёки мгновенно вспыхнули румянцем. Словно по щелчку, развернулась вереница образов, один глупее другого. Ло вдруг очень живо представил, как Джон, с самым серьёзным видом, появляется на пороге палаты с охапкой документов - договором опеки, удостоверением «личного заботливого лица» и табличкой "Все вопросы - ко мне", приколотой к пальто.       А потом, к ужасу Лололошки, воображение уверенно шагнуло дальше: Джон, склонившись над его кроватью, поправляет ему одеяло и.. целует. Нет, не в щёчку - чуть ниже, в челюсть. Медленно. Нежно. С какой-то нарочитой сосредоточенностью, как будто ухаживание - это не про чай и подушки, а про что-то куда более личное, горячее, нарушающее все мыслимые врачебные предписания. Он невольно представил, как Джон скользит пальцами по его шее, притягивая к себе ближе, и этот образ оказался настолько осязаемым, что Ло в панике вскочил с койки, как ошпаренный.       Сердце грохотало где-то под рёбрами, сбиваясь с ритма, а взгляд нервно метался по комнате, лишь бы не встретиться с насмешливо тёплыми глазами напротив. На несколько секунд в палате повисла тишина, только шум вентиляции да далёкие шаги в коридоре. — Ты.. — Ло замялся, натягивая слова, — что именно имел в виду под.. ухаживаниями?       Джон удивлённо моргнул, потом медленно вскинул брови, глядя на него с неподдельным недоумением, будто парень задал вопрос уровня «почему небо синее» — В отношениях.. — начал он, медленно, с лёгкой ноткой осторожности, — принято заботиться о любимом человеке. Дарить ему тепло. Любовь. Ухаживать - это просто быть рядом, помогать, радовать. Независимо от того, здоров он или нет. — Он чуть склонил голову, вглядываясь в Ло внимательнее. — В этом нет ничего особенного, Каштанчик. Когда ты кого-то любишь это нормально - хотеть быть рядом. Разве ты так не считаешь?       Ло молча смотрел на него, ощущая, как в груди становится тесно от переполняющего смущения и чего-то странно - сладкого и щемящего. Сначала он стоял на месте, внутренне сжимаясь от надуманной глупости, будто весь воздух в палате вдруг стал тяжелее. Плед на постели казался единственным спасением от собственных мыслей и пристального взгляда Джона. Он ринулся к койке, схватил ткань, накидывая на плечи, потом - прикрыл шею, будто наспех строил себе укрытие. Руки, неуклюже подрагивая, потянули плед ещё выше - до самого носа. Но и этого оказалось мало: с коротким, едва слышным выдохом, он окончательно капитулировал - с головой в одеяло, оставляя наружу только вихор растрёпанных тёмных волос. Под своим импровизированным "вигвамом", Ло скрывался от мира и от разгорячённых фантазий, от своего глупого сердца, которое стучало, казалось, на весь этаж.       Внимательные карие глаза с лёгкой тенью недоумения следили за каждым движением. Джон наклонился вперёд, облокачиваясь локтями о колени. Было видно, что он изо всех сил удерживается от того, чтобы не рассмеяться, хотя в его тёплой полуулыбке проскальзывала неприкрытая нежность. — Ты что, — мягко спросил он после паузы, — решил сбежать в подполье? Что с тобой? Играешь в прятки? Спектакль?       Плед чуть дрогнул в ответ, будто внутри кто-то несмело фыркнул. Харрис понизил голос до почти заговорщического шёпота: — Ло... я всё ещё вижу твой вихор. И ноги. Так что считаю, что ты официально проиграл.       Из-под шороха ткани донеслось что-то нечленораздельное - вероятно, смесь бормотания и приглушённого стонущего "о господи". Лололошка, кажется, мечтал провалиться сквозь землю и исчезнуть где-то под плиткой палаты. Он мялся на месте - пальцы босых ног неловко поджались, будто ища хоть какую-то опору на холодном полу. Ему казалось, что он выглядит невероятным глупцом: съёжившимся, полузасунутым под ткань, словно перепуганный ребёнок. Мысль о том, как нелепо он, должно быть, смотрится со стороны, только добавляла тяжести к затуманенному стыдом разуму.       Он почти решился остаться в этом укрытии навсегда, если бы не внезапный звонкий звук. Ло вздрогнул и, медля, будто из-под тяжёлой воды, высунул лицо из-под пледа. Глаза ещё блестели от смущения, и на несколько секунд он застыл, пытаясь понять, что происходит, прежде чем окончательно вынырнуть наружу. Глаза зацепились за небольшой брелок, ловко подвешенный на пальце Джона, - гладкий фиолетовый цветок, покачивающийся в воздухе, переливающийся мягкими бликами под светом лампы. Соцветие завораживающе играло, словно хранило в себе тепло чужих рук и солнечный свет.       Ло медленно перевёл взгляд выше, к лицу Джона. Тот улыбался - тепло, чуть рассеянно, будто вспомнил что-то забавное и дорогое сердцу. Его голос прозвучал легко, будто продолжая незримую нить воспоминаний: — Если уж мы играем, тогда и я приобщусь. Как думаешь, что это? — Брелок?.. — прозвучало весьма неубедительно, рассеянно. — Да ты Мистер Очевидность, Ло.. Я купил его в Сайклрайзе. Помнишь ту сувенирную лавку у вокзала? Открытки, деревянные маяки, старые монеты.. — он тихо засмеялся. — Я почти сразу его заприметил. Знаешь почему?       Он сделал небольшую паузу, подцепляя взглядом Каштанчика, словно предлагая угадать, но не заставляя долго ждать: — Потому что он напомнил мне тебя. Гелиотроп и ты - очень похожи. Ты... тоже поворачиваешься к свету, даже если вокруг тень. Я, знаешь, обычно не верю в такие штуки, но с этим брелоком... не знаю. Будто он приносит мне удачу. Или делает меня сильнее. Хотя, может, это просто потому, что он напоминает мне о тебе.       Матрас мягко отпружинил под его движением, издавая негромкий звук. Он мягко привстал с койки смотря как Каштанчик, едва заметно напрягся. Харрис подошёл ближе - спокойно, неторопливо - и тёплой ладонью аккуратно провёл по взъерошенным каштановым волосам. — А твой импровизированный спектакль... — Джон чуть склонил голову набок, всё так же улыбаясь, — твоё перевоплощение в приведение с розовыми щёчками... Это было слишком мило, Лололошка. Преступно мило.       Не в силах сразу подобрать ни слов, ни хоть сколько-то разумной реакции сердце Ло сжалось от тепла и лёгкой боли - такой, что появляется, когда что-то слишком доброе касается в тебе самой уязвимой части. Он смотрел на Джона, и в голове крутилась только одна мысль: никогда бы не подумал, что Джон.. Джон, которого он знает - рассудительный, уверенный - мог придавать такое значение простой безделушке. Маленькому, незначительному брелку. Что он мог видеть в нём напоминание о чём-то важном; мог верить, пусть и наполовину в шутку, что этот крошечный гелиотроп делает его сильнее. Потому что связан с чем-то дорогим, с кем-то дорогим.. С ним.       Он мог так открыто признаться в этом - спокойно, тепло, без стеснения..       Ло вскинул голову, растерянно распахнув глаза, и, сам не понимая зачем, выпалил в ответ, будто в неловкой попытке оправдаться: — У меня тоже есть такие вещи! — голос его дрогнул на полуслове. — В общежитии.. Баркас в бутылочке стоит на полке! И... львиный зев... оранжевый... в вазочке...       Юноша осёкся, слова застряли где-то в горле. Мысль, внезапно пронзившая его, была холодной и острой: сколько дней прошло с тех пор, как он последний раз был в общежитии? Целая неделя? Потерял счёт.       Жив ли ещё тот самый цветок? Или стебли давно поникли, высохли без его заботы? Ло невольно сжал пальцы, ощущая, как невидимая тяжесть давит на грудь. Даже такие крошечные, казалось бы, вещи - маленький баркас, львиный зев в узкой вазе - теперь казались частью чего-то большего. Того, что он терял, сам того не замечая. Он неловко моргнул, пытаясь прогнать тяжёлую мысль, но ощущение лёгкой вины всё равно осталось где-то под кожей.       Растерянность Ло, кажется, стала почти осязаемой. Он, не зная, что сказать или сделать, погружался в вихрь внезапных мыслей ровно до того момента, пока к его плечам не прикоснулись родные ладони. Пальцы мягко, но ощутимо сжали ниспадающий плед, словно пытаясь вернуть Лололошку обратно - сюда, в светлую палату, к себе. — Приведение, витающее в облаках, — шутливо произнёс Джон, наклоняясь ближе так, чтобы тот точно услышал его тёплый, полупридушенный от смеха голос. — Земля взывает к вам! Где вы потерялись?       Ло моргнул, вяло улыбнулся, но улыбка тут же растаяла. Он честно, почти шёпотом ответил: — Я.. просто не уверен, что цветок, который пустил корни в моей комнате... — он замялся, опуская взгляд, — всё ещё жив.       Признание прозвучало тихо, искренне, с ноткой боли, словно он говорил не только о цветке - а опасался, что всё хрупкое и дорогое, оставленное без заботы, могло погибнуть в его отсутствие.       И правда, Лололошка редко задумывался о мелочах, которые на самом деле складывались в нечто важное. Он терялся в собственных заботах и тревогах, мечась между учёбой и чувствами, пытаясь справиться со стрессом - и не замечал, что важное иногда бывает совсем рядом. Что оно требует не столько усилий, сколько простого внимания.       Его взгляд скользнул к тумбочке, и сердце дрогнуло. Букет, который принёс Джон, переливался в свете лампы: нежные лепестки казались почти живыми. Ло судорожно вздохнул, чувствуя, как в горле встаёт ком. Он хотел сделать что-то в ответ. Хотел сказать спасибо так, чтобы это было настоящим, ощутимым. Чтобы Джон понял, как много для него значит. — Я тоже что-нибудь тебе подарю! — вдруг выпалил парень, торопливо, будто боясь, что не успеет сказать.       Джон чуть приподнял брови в немом вопросе. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но Ло уже продолжал, всё так же сбивчиво: — Что-нибудь хорошее! Настоящее! Чтобы ты тоже улыбался! — Каштанчик, будь тише! Если ты, конечно, не хочешь, чтобы врач вытурил меня отсюда, как цыганский табор!       ...Харрис попытался дополнить, сказать что-то ещё, но Ло перебил его, задыхаясь в своём стремлении: — Я найду! Обещаю! Только скажи, что тебе нравится - или нет, не говори! Я сам придумаю! Слоны, да? Слоники же?!       Джон тихо рассмеялся и, не отпуская его плеч, наклонился чуть ближе: — Лололошка, — с нежностью сказал он, — ты - лучший подарок. И никуда не надо спешить.. пожалуйста.       Пойманный этими словами, юноша только моргнул рассеянно и тронутo, чувствуя, как что-то важное, наконец, возвращается в его сердце. Джон, всё ещё слегка улыбаясь, немного отклонился назад и поднимал одну бровь, как будто размышляя всерьёз. — Знаешь, Каштанчик — начал он, голос его был задумчивым, но с едва уловимой иронией. — Подарки и жесты - это странная штука. Иногда так мало нужно, чтобы сделать что-то приятное, чтобы человек понял, что он важен. Но хочу, чтобы ты просто знал: я не жду ничего взамен. В конце концов, улыбаться ты заставляешь меня просто своим присутствием. Это самое лучшее, что можно подарить. — Но ведь— — Никаких "но ведь"!        Он взглянул на Ло с лёгким смехом в глазах и сразу сменил тон: — Мне пора идти, дурик, — добавил он с улыбкой, — А тебе стоит собираться и лечь обратно в кровать, пока врач не увидел босого, лепечущего на весь этаж пациента.. Мне кажется, он не особо любит, когда мы нарушаем правила «тишины и порядка», не думаешь? — Я всё равно что-то тебе подарю.. Обещаю! — Да-да, только не запоздай с этим подарком, а то я ещё подумаю, что ты меня в долгу держишь, — шутливо добавил Джон, надевая пальто.       Ло снова чуть поморщился, но при этом его взгляд был тёплым, скрывающим радость от этих слов. Джон облокачиваясь на косяк двери, и продолжил с лёгкой иронией: — С нетерпением жду, когда ты будешь готов присоединиться ко мне на втором туре фестиваля. А пока - выздоравливай. — Я постараюсь, — произнёс Лололошка, сглотнув, но всё-таки с намёком на улыбку. — Всё будет нормально. Ты только поправляйся. Буду с нетерпением ждать твоего звёздного часа, Каштанчик!              Шатен уже собираясь уйти, но вдруг, словно что-то вспомнив, остановился. Он слегка наклонился вперёд, его пальцы обхватили косяк двери, и взгляд вернулся к Ло. Чуть напряжённый, будто бы с намерением оставить больного с чем-то важным. Он в очередной раз посмотрел на него - злорадствующие глазки блеснули игривостью, - и тихо, словно для себя, произнёс: — Я люблю тебя, Каштанчик.       Он видел, как Ло хотел было что-то ответить - может быть, что-то в духе «и я тебя», или даже что-то более смешное, но ещё до того, как он успел открыть рот, послышалось возражение: — Тшшш... не надо. Боюсь, разбудишь пол больницы своими любовными криками. — подмигнул Харрис, а затем едва слышно, добавил: — Не скучай, дуралей. Прокричишь как любишь меня в другой раз, ладно?       Голос был бархатистым, почти секретным, как бы в ответ на то самое прошлое - на тот момент, когда Лололошка, чуть ли не крича на весь этаж, выбросил своё признание в любви, ошарашив всех вокруг. Харрис помнил: яркая вспышка, когда больной растерянно и громко, неожиданно для всех, вырвал эти слова. И вот теперь, с лёгкой ироничной улыбкой, Джон произнёс это в отместку - на удивление тихо.       Дверь медленно закрывалась и в последний момент Ло успел увидеть, как фигура сливается с тусклым светом коридора. Высокая, уверенная, немного наклонённая, как всегда, в своём лёгком движении. Она становилась всё более удалённой, как бы растворяясь в пространстве. Широкие линия плеч, тени, игравшие на пальто, и последние искры карих глаз исчезали, оставив за собой лишь едва уловимый звук - лёгкое шуршание ткани и тихий щелчок, когда дверь окончательно закрылась.       В тишине палаты Лололошка не сразу осознал, что Джона больше нет в комнате.