Между шпаргалками и признаниями

      Каждое утро было похоже на предыдущее: вялое солнце через мутное окно, тот же запах старины, то же мерзкое кресло-качалка Адама. Ави впервые ощущал себя воистину забытым.       Половицы скрипели с ожесточённой, почти живой неприязнью - будто каждый шаг Джодаха вызывал у дома гримасу отвращения. Где-то под ступнёй доска хрустнула - сухо, раздражающе, словно не выдержала не столько его веса, сколько самого его присутствия. Скрип полз по коридору, цеплялся за оконные рамы, стекал по стенам - назойливый, жалобный, прилипчиво близкий; здание изо всех сил пыталось вытолкнуть чужака наружу. Ави фыркнул, как будто трещина под ногой выразила и его собственное отношение ко всему. Ему до зубовного скрежета надоело торчать в халупе Труманов, с её глухими углами, затхлым воздухом и сквозняками, ползущими по спине, как нежеланные мысли.       Ави торчал в этой унылости уже несколько суток - дни тянулись, как холодная каша, вязко и безвкусно. За всё это время не было ни одного жеста радушия - ни слов, ни даже намёка на внимание. Погода дышала сыростью и молчанием. Стены дома слушали, но не отвечали. Ни одной весточки от бизнес-партнёра, никакой ясности - только ветер да глухое ощущение, что его тут терпят лишь из вежливости, и то на грани.       Он чувствовал лёгкое волнение - чужеродное, неуместное, от которого хотелось отмахнуться, как от надоедливой мухи. В обычной жизни, среди учёных, инвесторов, вечной суеты и разговоров о перспективах, одиночество просто не успевало настигать его. Там он был окружён вниманием, ожиданиями, нужностью. А здесь... здесь, в пыли, где воздух казался почти неподвижным, Джодах позволял мыслям выходить на свет.       Что-то дрожало внутри, незаметное, но отчётливо острое - как лезвие, скользящее по стеклу, оставляющее тонкую, почти невидимую царапину. Оно жило в нём, затаившись, как делало уже много лет. Сейчас, в тишине и безвестности, это нечто снова подняло голову.

      Страх.

      Чувство - едва уловимое, но почему-то досаждающее, - смутно напоминало ему о том, о чём он бы с радостью забыл навсегда. Не ясно, не прямо - скорее, как эхо сквозь воду, как тень на краю взгляда. Неожиданно в голове всплыл образ: чья-то улыбка, слишком знакомая, слишком далёкая. Мимолётная, мягкая, но цепляющая за что-то старое, неотболевшее. Он замер. Поймал себя на том, что сердце ударилось быстрее, будто от неожиданного толчка. Вся его сдержанная, ровная сосредоточенность - в момент пошатнулась. Ави моргнул, сжал челюсть, выпрямился. — Прекрати, — пробормотал он себе под нос, но, к собственному удивлению, голос прозвучал неуверенно.       Мужчина провёл рукой по лицу, потом запустил пальцы в волосы - грубо, будто хотел выдрать из головы саму мысль. Громадная ладонь зарылась в спутанные пряди, ногти царапнули кожу черепа, а сдавленный выдох прошёл сквозь зубы, как рык. Он прикрыл глаза, пытаясь собрать себя в кучу, загнать мысли обратно в привычные рамки - рациональные, безопасные. Но в следующую секунду кровь застыла в жилах.       Будто ледяной гвоздь вбили между лопаток, потом - прямо в виски. Мир вокруг вздрогнул, качнулся. В его голове, неожиданно ясно и невыносимо живо, прозвучал детский смех. Лёгкий, искренний, с переливами - тот самый, что не должен был остаться в памяти, но остался. Необъяснимо. Без спроса. Джодах распахнул глаза. Сердце бухало в груди, как будто мстило за забытое.

      Он.

      Причина его преждевременной седины, той самой пряди, что появилась ещё до двадцати. Причина юношеской неуверенности, что пряталась за бравадой, и замкнутости, ставшей бронёй. Он - тот, о ком не говорил, чьё имя стирал из мыслей раз за разом, как досадную ошибку, но чья тень упорно оставалась. И вот теперь, спустя столько лет, лицо заискрилось в памяти с пугающей ясностью. Не призраком, не ощущением - а настоящим. Черты, голос, смех - всё всплыло на поверхность, как будто память больше не в силах была держать глубину. Джодах стиснул челюсть.       Прояснилось.       Не стерлось. Не исчезло. Лишь пряталось, терпеливо дожидаясь момента, когда он останется наедине с собой - в халупе, в этой трескучей, дохлой тишине, где прошлое вдруг получило голос.       Капля пота скатилась по загорелой щеке, прокладывая дорожку по коже, прежде чем застыть на бакенбарде, залипнув в щетине, как клейкий укол. Джодах резко развернулся, выругался сквозь зубы и ринулся к саквояжу. Ступни гулко ударялись о пол - будто каждый шаг был попыткой убежать от невидимого преследователя.       — Блядство, блядство, блядство!       Пространство исказилось - стены подались в стороны, пол потерял устойчивость, а свет зазвучал гулом. Всё вокруг было не совсем здесь - как в дурном сне, где предметы узнаваемы, но их лик деформирован, будто кто-то раз за разом пытается нарисовать мир по памяти, но рука дрожит.       Джодах застыл, сдавленно дыша. Сердце билось слишком быстро, как мотор, выведенный из строя, - без ритма, без логики. Он смотрел на саквояж, но тот казался чужим, как и собственные руки. Всё казалось... ненастоящим. Или, что хуже, слишком настоящим - обнажённым, обострённым до боли. Рёбра сдавило изнутри, в голове звенело. Паника взвилась по позвоночнику, обвила затылок, стиснула виски ледяными пальцами. Хотелось схватиться за что-то твёрдое, ощутимое - за ткань, металл, за чужое плечо, за реальность. Но всё отдалялось, расплывалось, словно сквозь стекло, покрытое изморозью. — Нет. Не сейчас... — выдохнул он, но голос прозвучал глухо, как из-под воды.       Саквояж дрогнул в его руках, потом перевернулся вверх дном с резким, почти яростным движением. Джодах тряс его, будто пытался вытрясти изнутри не вещи - память, самого себя. Ткань натужно скрежетала под пальцами, замки рвались в стороны. Записи вывалились первыми - исписанные листы в беспорядке полетели на пол, словно сброшенные крылья. За ними - книги, тяжёлые, с потрёпанными корешками, будто могли чем-то помочь, если бы только прочитать правильную страницу. Громко шлёпнулся набитый бумажник - толстый, набухший, но совершенно неуместный здесь, среди истерики. И наконец, с лязгом, будто выстрел, ударилась об пол металлическая линейка - перекатилась, звеня, как последний довод безумия.       Он опустился на колени, уже не различая, что хватает. Руки дрожали, подгибались пальцы, ногти царапали бумагу, рвали её в спешке. Лист за листом, обложка за обложкой - всё летело в стороны, как мусор. На губах - ни слов, ни звуков, только сухое дыхание, с хрипотцой. Глаза - расширенные, дикие, бессмысленные. Он не просто искал - высматривал, как хищник на грани срыва, выискивал не предмет, а выход, хоть что-нибудь, за что можно уцепиться, чтобы не соскользнуть с края.       Пальцы наткнулись на что-то пластиковое - Джодах вцепился в пузырёк, как в спасательный круг. Вскинул его к глазам, едва прочитывая этикетку, - да и не нужно было читать. Он знал на ощупь, по весу, по ритму, с которым тряслись руки, что это - они.       С резким движением сорвал крышку. Таблетки с глухим звоном высыпались прямо на ладонь - львиная доля, гораздо больше положенного. Пальцы сжались, будто боялись, что кто-то отберёт. Он даже не считал - просто закинул горсть в рот, почти одновременно, и запил из ближайшей фляги, не различая вкус воды. Глотал судорожно, как в панике хватают воздух после всплытия.       И тут...       Пронзительный, вцепляющийся в сознание скрип - не просто доска под ногой, нет - будто кто-то вздохнул из-под пола, резко, с укором. Мужчина замер - точно вкопанный. Воздух наэлектризовался, как перед грозой. И в следующую секунду - как вспышка. Звук рванул его из настоящего, выдернул в тот самый злополучный день. Всё: запахи, цвета, голос, тон - обрушились мгновенно, как волна: зной, песок, детская площадка. Тот же самый хруст.

Тот же.

До звона в зубах.

***

      В тот день скрип качелей раздавался резко и протяжно - как жалоба раскалённого металла. Каждое раскачивание сопровождалось этим звуком - нервирующим, как писк комара в душной комнате. Воздух дрожал от жары, над песком плясали маревом волны тепла, и всё вокруг будто затаилось в ожидании дождя - напрасного и невозможного. Знойный день разливался по детской площадке, как жидкое стекло. Горка обжигала ладони, железные поручни были опасны для касания, а качели казались застывшими в вязком воздухе, словно часть декора, вдруг ожившая.       В тени старого дерева, у самого края площадки, сидел парнишка. Лицо его было хмурым, щёки горели от изнуряющей жары. Он неторопливо собирал свои длинные волосы в хвост, пальцы лениво двигались, неохотно подчиняясь телу. Глаза, усталые и мутные, следили за младшим братом - тот весело смеялся, пытаясь раскататься выше, будто зной его вовсе не касался. Солнечные блики плясали в тёмных волосах мальчишки, и даже лязг креплений казался для него частью игры.       Юнцу под деревом было тошно. Жар обволакивал и давил, но он не смел жаловаться - просто сидел и смотрел, как детство беззаботно раскачивается перед ним - туда и обратно, скрип, туда и обратно. — Джожа-а-х!        Голос был тонкий, но настойчивый, с тем особым оттенком нетерпения, которым дети зовут тех, кто, по их мнению, слишком долго медлит. Мальчик, весь взъерошенный, с разгорячёнными щеками, цепко держался за цепи и всматривался в тень под деревом. — Братец, ну подойдиии! Давай я отпущу ноги, а ты толкнёшь - высоко, до неба! Ну пожааалуйста!       Старший прищурился, недовольно отмахнулся от воздуха, будто тот был нестерпимо липким. Всё-таки мелкий был до жути активным... Вечная заноза в заднице, постоянная головная боль матери и... его. Джейс не знал усталости. Ему неведом был покой. Он просыпался, как по будильнику, с первыми лучами солнца, уже готовый куда-то бежать, что-то придумывать, кого-то тормошить. В нём будто встроен был моторчик, неиссякаемый и неугомонный. Он мог за день построить форт из палок, начать войну с соседскими детьми, найти змею в кустах, натянуть верёвку между деревьями, объявить это ловушкой и... забыть, где она - а потом, мчась спасать выдуманного друга от воображаемых врагов, сам в неё и угодить, запутавшись с головой. — Сам качайся, — пробурчал Джодах, не глядя. — Ну не будь занудой! — Плавься сам. — Ну пожа-а-айлуста!        Веки словно налились свинцом, а за ними - глухой туман раздражения. Джодах устало закрыл глаза. Казалось, что Джейс создан исключительно для того, чтобы выводить его из себя. С утра до вечера. Без остановки. Без повода. Просто... существованием. Настырность брата доходила до абсурда - такая липкая, неотвязная, как назойливое зудение в висках. Она скрежетала внутри, пока не хотелось выцарапать себе череп. И не было спасения - как назло, это всегда - твоя ответственность.       Бремя старшего, как гиря, что висит на шее и душит - не кричи, не бей, не сорвись. Ведь ты старший. Всё держится на тебе. А ему, Джодаху, до тошноты надоели чужие надежды. Такие тяжёлые, что порой хотелось просто сбежать - но куда? На юношу смотрели с ожиданием, будто в нём был ответ на все вопросы, спасение от всех бед. Мать почти не поднимала глаз - вечно уставшая, вечно занятая, ей было не до гулек с младшим. Потому все эти обязанности, этот невидимый контракт на жертву - легли на плечи старшего сына.       Свободное время? Оно казалось мифом. Вместо тишины - голос Джейса, вечно что-то требующий, зовущий, тянущий за рукав. «Поиграй со мной!» - и вот ты снова в пластмассовом мире фантазий, изображаешь монстра или героя, раз за разом, без права отказаться.       А ведь так хотелось просто... помолчать. Прислониться лбом к прохладному стеклу, послушать ветер за окном, порисовать каракули в блокноте, ни о чём не думая. Заняться чем-то своим - неважным, бессмысленным, но только своим. В эти минуты он чувствовал, что его собственная жизнь проходит мимо - быстро, как поезд, который даже не притормозил на его станции. Казалось, будто Ави-старший один среди глухих. Запертый в клетке из ожиданий, где за малейший рык - сразу ярлык. — Я скажу маме, что ты со мной совсем не играешь!       Словно игла под ноготь. Джодах выругался где-то внутри себя, медленно расправил плечи. Всё его тело превратилось в натянутую проволоку. Меньше всего юноша хотел бы сейчас, чтобы вмешалась мать. Даже воображать было противно её голос, полный упрёка, как нож по стеклу.       — Мелкий, несносный, визгливый, неугомонный говнюк. — прошипел он сквозь зубы и всё же встал, словно его дёрнули за ниточку. — Он будто впитывает всё - воздух, свет, пространство и... внимание. Изо дня в день!       Он шагнул к качели - тяжело, неохотно, с тем знакомым ощущением, что вот-вот взорвётся. Но стоило ему приблизиться, как Джейс поднял на него глаза и... улыбнулся. Широко, искренне, до ушей - как будто не было ни угроз, ни жаркого, изматывающего дня. Только простая радость от того, что старший брат всё же подошёл. И злость - вся эта густая, гулкая ярость - вдруг исчезла. Будто бы растворилась, рассыпалась пеплом.       Улыбка у Джейса была такая тёплая, что в горле запершило. Лицо светилось - ясные, зелёные, как весенняя трава, глазки, тонкие брови, чуть курносый нос, рассыпанные по щекам и переносице едва заметные веснушки. Загорелая кожа... Неудивительно - он всё лето провёл в солнце и ветре, пахнущий пылью и свободой. Мальчик болтал ногами, закинув охватив ладонями разгорячённый металл, и, глядя на старшего, весело произнёс: — Я уж и не думал, что ты подойдёшь!       И вот в эту секунду Джодаху стало не по себе. Все внутренние ругательства, все образы и мрачные мысли - обострились. Петля цепи дёрнулась - крепкая рука старшего брата с нажимом подтолкнула сиденье. Качель медленно пошла вперёд, едва оторвавшись от земли, затем назад - скрип, снова вперёд - скрип. — Давай выше! — хохотнул Джейс, сам подталкивая себя ботинками.       Джодах закатил глаза, и всё же подтолкнул сильнее. — А каково это - идти в школу? Страшно? — младший пытался выудить у брата тайны взрослой жизни, приобщиться, но тот лишь недовольно нахмурился. — Ты можешь хотя бы чуточку помолчать? Просто захлопнись! Поверь, это не так уж и сложно. — Опять ты обижаешь меня...       Джодах скользнул взглядом по Джейсу - сверху вниз, как на навязчивую тень, от которой никак не избавиться. В этом взгляде не было ни тепла, ни терпения - одно лишь холодное, усталое пренебрежение, будто младший был не братом, а надоедливым комаром, кружившим у виска. Тонкие губы дёрнулись - даже не в усмешке, а в почти незаметной гримасе брезгливости. Он всё ещё раскачивал качели, но делал это с той ленивой неохотой, с какой взрослый шевелит ногой, подталкивая палку, чтобы играющий ею пёс отстал. Каждое движение будто подчеркивало: я не здесь, не с тобой, и не хочу быть рядом. Как будто каждое слово от Джейса вонзалось в него, как крошечный ножик, напоминая, что за ним тянется этот глупый, вечно задающий вопросы хвост. — Думаешь, школа - это интересно? — тихо процедил он наконец, без особой злобы, но с тем ледяным презрением, которое ранит сильнее крика. — Там таких, как ты, жуют и не замечают. Самый настоящий ад. Там не прощают слабых. Учителя смотрят на учеников, как на дикарей. А старшеклассники... они как хищники.       Он знал, что Джейс не поймёт. И даже хотел этого - чтобы не понимал. Чтобы замолчал. Чтобы, может быть, исчез. И на долю минуты у него получилось. Джейс притих, перестал болтать ногами. Что-то щёлкнуло в голове у Ави - почти неслышно, как сухой стебель, ломающийся под подошвой. Он хмыкнул - на выдохе, почти со смехом. Забавно, как быстро стирается выражение радости, если достаточно долго смотреть на человека сверху вниз.

Забавно...

      Конечно, забавно - Джейс так смешно приуныл, пытаясь не выдать своего замешательства. Щёки его покраснели, губы сжались в тонкую линию, а глаза, как всегда, выдают - огромные, блестящие, полные беспокойства.       Он был очень впечатлительным по натуре. Мама всегда говорила: «С ним нужно поосторожней. Он доверчивый и до радушия наивен.»       И Джодах знал это. Знал, как легко повернуть испуг в слёзы. Как с полуслова, с кривой улыбки, с тонкой насмешки можно пустить младшего всхлипывать в сторону мамы. Та всегда устало повторяла ему: "— Пташка, перестань уже измываться над ним. Он ведь тебя любит..."       Но тот лишь отворачивался, ухмылялся, молча уходил, а иногда - просто продолжал, не давая даже договорить. Джодах знал, насколько трусливым был Джейс. Знал, как у того дрожат руки, если испугать неожиданным шорохом. Знал, как можно затаиться в дверном проёме, ждать, пока младший войдёт в комнату с кружкой какао - и вынырнуть из темноты, прошипев:

— Я вижу тебя.

      Джейс вздрагивал, ронял кружку, хныкал... а потом, всё равно, на следующий день снова цеплялся за брата, будто ничего не было.       Старший делал это снова и снова. Проверял, сколько выдержит. Испытывал, насколько быстро лицо малявки побледнеет от страха, насколько крепко тот вцепится в мамину юбку. И каждый раз - с новым оттенком жестокого интереса.       Но самое странное было в том, что Джейс сам шёл навстречу. Готов был терпеть, идти на какие-то нелепые, детские ухищрения - выучить любимые слова брата, приносить ему что-то в комнату, заискивающе улыбаться и даже оправдывать его перед мамой, лишь бы тот хоть на мгновение посмотрел на него не с пренебрежением, а иначе.       Речь шла не просто о прекращении издевательств. Джейс хотел быть замеченным. Признанным. Он думал, что если будет лучше, тише - брат всё-таки полюбит его. Начнёт с ним говорить как с равным. Посадит рядом. Может, даже улыбнётся.       Он был готов стараться. Сдерживать слёзы. Прятать страх. Мальчишка думал, что, если будет хорошим - по-настоящему хорошим - старший брат заметит это и, может быть, примет его. Пустит к себе. И Джодах чувствовал это. Понимал. И потому не мог остановиться. И сейчас...

Здесь в окружении песка, знойного воздуха и гудения далёкой автомагистрали..

— Чего ты такой серьёзный? — лениво протянул Джодах, наклоняясь ближе. Он качнул качель чуть сильнее. — Боишься? Можешь сразу к маме пойти - поплакаться, как сильно тебе не хочется в школу..       Джейс напрягся. Лицо у него дёрнулось, будто он не знал, смеяться или начать проситься к матери всерьёз. — Я не боюсь... — сказал он тихо, почти шёпотом. — А зря. В школе каждый год исчезает по одному ребёнку. Говорят, их держат в кладовке. Во тьме. Без еды. — Это неправда! — Джейс затряс головой, как будто мог ею оттолкнуть слова. — Думаешь? — хохотнул старший. — Те, кто выжил, до сих пор в углу сидят. Шепчут себе под нос. Вот так: не ходи туда, не ходи туда... А ещё, если будешь слишком медленно открывать шкафчик - тебя туда засунут. Если не принесёшь домашку - держись. Да и вообще, новичков легко вычислить по глазам. У тебя глаза как у зайца, Джейс. — Неправда! Не как у зайца! — Ага, как у перепуганного. И уши такие же торчат. Они это видят. Все. Учителя, старшеклассники, уборщица. Даже вендинговый автомат знает, кому первому плюнуть в лицо.       Виной всему была ревность. Яростная, вязкая, та самая, что забирается под кожу и зудит там годами. Джодах ненавидел, как всё внимание уходило младшему. Как Джейс получал одобрение даже за самые ничтожные поступки. Как мама гладила его по голове за рисунки, которые и в уголке холодильника-то не заслуживали висеть. И ещё - непоседливость. Бесила до трясучки. Он вечно болтал. Прыгал. Тянул за рукав.

«А покажешь, как ты на дереве сидишь?» «А возьмёшь с собой?» «А можно с тобой на крышу?»

      Он всюду лез. Скакал за Джодахом хвостом, не замечая, как тот стискивал челюсть. Он не отставал. Никогда. Перегонял. Приставал с вопросами, от которых гудела голова.

«А у тебя есть тайна?» «А ты скучаешь, когда один?» «А если я умру, ты будешь грустить?»

      Джодах усмехнулся. Просто... по инерции. Было в этом что-то жалкое, простое, человеческое - увидеть, как детское личико искажает паника. Он чуть склонился к нему: — Испугался? — спросил почти с ленивым интересом.

       Снова толчок. Ещё выше.

Качели взвились.

— Я хочу слезть! Джодах, правда!       Голос сорвался на высокий тон. Мальчишка тянулся пятками к земле, пытаясь зацепиться. — Тогда спрыгни, малявка! — Джодах! — Выкрикнул мальчик уже по-настоящему испуганно. — Слишком высоко! Мне страшно!       И вот тут в груди старшего что-то дрогнуло - не сразу. Словно кто-то постучал изнутри, неслышно, но резко. Он замер. Джейс сжался, втянул голову в плечи, как кролик, которого и впрямь сейчас съест хищник. Зелёные глазки зажмурились в морщинку страха, пальцы разжались, и в следующее мгновение тело мальчишки сорвалось вниз - глухой шлёпок по песку, всплеск пыли, горячий воздух, хруст крошки под коленями. Он упал тяжело, сдавленно пискнув, прижав локти к груди.       Джодах не двинулся. Секунда. Одна. Глаза, как приклеенные, уставились на брата. Младший скорчился, но уже начинал поднимать голову.       И вдруг - щёлк!. Цепи натянулись с лязгом. Стальной скрежет резал воздух. Деревянное сиденье метнулось обратно. Как маятник. Как топор.

Слишком быстро. Слишком прямо. Слишком точно.

      Джодах вдохнул. Резко. Всхлипнул. Его ноги дёрнулись сами. — Джейс!       Он успел только это. Качель летела с пугающей ясностью - туда, где брат не успевал отпрянуть. Лицо Джейса - полуразвернутое к нему, искажалось под солнцем, в зелёных глазах - доверие и страх.

Хруст. Шум песка. И удар.

      Звук был сухим, чужим, совсем не детским. Как если бы разбили кувшин или расплющили яблоко об асфальт.       Деревянное сиденье влетело в голову мальчика с ужасной точностью - сбоку, вскользь, но с такой силой, что Джейс потерял опору в реальности. Тело дёрнулось и он повалился в песок, не закрываясь, не плача, не зовя. Пыль под ним сдвинулась кольцами, как от камня в воде.              Джодах не сразу осознал произошедшее. Он продолжал стоять, глаза бегали по картинке, которая никак не складывалась в осмысленную. Где шутка? Где вопль? Где... всё? Сейчас он видел, как младший брат лежал лицом вниз. Тело - неестественно согнутое, будто тряпичное. Грань дозволенного, что ещё мгновение назад была чёткой - растворилась. И вот Джодах стоит уже по ту сторону - там, где ничего не отмотать.       Он шагнул вперёд. — Джейс?..

Ничего.

— Джейс?! — голос сорвался, осел, стал чужим.       Мир будто ушёл в сторону.       Не исчез - нет. Просто... стал другим. Неправильным. Скошенным. Как в старом телевизоре с сорванной настройкой: цвета разъехались, звук запаздывает, лица не складываются. Он не помнил как очутился в больнице.       Губы матери двигались - быстро, напряжённо. Она кричала. Он знал это. Руки её дрожали, будто хотели схватить сына за плечи, встряхнуть, но не могли - между ними была толща воды, и жесты расплывались, как медузы в глубине. Он слышал.. нет, скорее чувствовал - упрёки. Звук доходил приглушённым. Словно через толстое стекло. Там, где голоса - уже не слова, а только пульсирующие вибрации. Где важно не что говорят - а то, как звучит: надрывно, гневно, беспомощно.       Он смотрел на свои ладони. На пальцах - пыль. Под ногтями - тонкая полоска чёрного песка. На запястье - красная вмятина. Это было реально. Только это. Остальное - как сон.

Джейс спрыгнул. Потом кровь. Много? Мало? Джодах не помнил. Не хотел помнить.

      Он просто стоял. Голова гудела, как в набат. Глаза плыли. Мама кричала. Вопила.       А ему всё казалось, что он всё ещё у качели - с вытянутой рукой и словами на языке, не успевшими родиться.