Между шпаргалками и признаниями

      Холодный, солёный шов разрезал день - монотонный, тягучий, прошивающий всё вокруг: туман, воду, сдавленное небо. Волна за волной бились в обшивку парусной лодки, мерно раскачивая её на зыбкой, невидимой в молочной дымке поверхности. Каждый удар отдавался глухим стуком где-то под ногами и странной, неумолимой вибрацией во всём теле.       Окружение было выкрашено в один сплошной, безнадёжный оттенок. Всё сливалось в единую свинцовую хмарь, и только где-то в вышине, за слоем ватной пелены, маячил тусклый, размытый кружок солнца - без тепла и лучей, просто бледное пятно, как дыра в потолке огромного подвала. В этой немой серости особенно яростно и одиноко звучали крики чаек. Они носились над мачтами, вырываясь из тумана и снова в него проваливаясь. Их голоса были мятежными, пронзительными - будто они кричали не о рыбе, а о потерянном в этом молоке береге, о сбитом с пути компасе.       Джон был уверен, что не доживёт до причала.       Он сидел на жёстком ящике у борта, вцепившись в холодную, облезлую древесину так, будто это была единственная связь с миром устойчивых форм. Его обычно резвое лицо приобрело землистый, болезненный оттенок; плечи были сгорблены, а всё тело неестественно напряжено, будто он пытался силой воли приклеить внутренности к своим законным местам. Каждое новое затяжное движение судна вверх и вниз заставляло его глухо чертыхаться, сжимаясь чуть ли не вдвое. — Господи, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы. — Творилось же в голове у тех, кто решил поселиться на острове... На скале, в пещере - куда ещё ни шло! Только не посреди этой... водяной тряски.       Казалось, все заверения о мягком, почти курортном зимнем климате Сайклрайза были чудовищной ложью. Весь этот мифический «смягчённый климат» сконцентрировался и вывернулся наизнанку прямо здесь, в проливе. На берегу могло быть тихо и почти безветренно, но море дышало ледяным, пронизывающим до костей холодом, который забирался под одежду, сквозь швы куртки, и оседал на ресницах мельчайшей водяной пылью.       Лололошка, сидевший рядом, смотрел на Харриса с тревогой и искренним удивлением. Он придерживал его под локоть и не мог скрыть лёгкой, почти детской растерянности. — Я и подумать не мог, — искренне начал он; голос терялся в шуме волн. — У тебя морская болезнь. Ты же на всём держишься, как скала. А тут... — Скалы не качает, Каштанчик, — Джон прервал его с хриплой, стонущей иронией, едва поднимая взгляд. — Скалы статичны. А это... это дьявольское колыхание. Как будто мир решил превратиться в холодец.       Он снова сгрёбся, подавив новый приступ тошноты, и уставился в беспросветную гладь за бортом, мысленно проклиная и Риардена, и остров, и всю эту авантюру. В этот момент он бы отдал всё за твёрдую, неподвижную землю под ногами. И за возможность никогда больше не видеть эту бесконечно-тошную, туманную водяную пустыню.       Добыв у тётушки Элеоноры точный адрес - не просто «Ривердейл», а конкретную рыбацкую хижину на северной косе, известную как «Причал чаек», - они и минуты не медлили. Мысль о том, чтобы ждать пассажирский борт, который ходил раз в сутки, показалась им непозволительной роскошью. Каждая минута промедления отдавала Джодаху инициативу, которую они с таким трудом вырывали.       Они рванули в порт - не к парадным причалам с белыми лайнерами, а туда, где пахло рыбой, смолой и ржавым железом, где усталые деревянные корпуса качались на помоечной воде. Выбор был невелик: пара ржавых сейнеров да несколько утлых катерков, похожих на потрёпанные жизнью башмаки.       Взгляд Лололошки почти сразу упал на одного рыбака - пожилого, с лицом, как дубленая кожа, и вечной сигаретой в уголке рта. Он что-то чинил у своей парусной лодки. Та носила гордое имя «Чайка», хотя больше походила на уставшую от жизни птицу. — До Ривердейла не подкинете? — выпалил Ло, ещё не успев перевести дух после бега.       Рыбак, не отрываясь от работы, хрипло бросил: — Борт в шесть вечера. Билеты в кассе. — Мы не можем ждать. Нам нужно отправиться сейчас. Мы заплатим вдвое!       Мужчина наконец поднял на них взгляд, медленно, оценивающе. Глаза его были похожи на водную гладь - холодные и непроницаемые. — Ривердейл - не прогулочная пристань. Туман с утра висит и штормить к полудню начнёт. — Нам очень нужно. Прошу...       Минута тяжёлого молчания. Рыбак сплюнул за борт, потушил о склизкий борт окурок и кивнул на свою «Чайку». — Если вас вырвет в моей лодке - убираете сами. И никаких жалоб на качку.       Они согласились, не раздумывая. «Чайка» отваливала от причала, увозя их в безразличное нутро пролива. Джон, ещё на берегу чувствовавший себя непобедимым, уже через пять минут после отплытия понял всю глубину своей ошибки. Но назад пути не было.       Теперь же, покачиваясь на волнах и вслушиваясь в настойчивое шипение волн, Джон думал лишь об одном: добраться бы до этой чёртовой косы. А уж потом разбираться с Риарденом, Джодахом и всем остальным. Если, конечно, его внутренности не решат выйти наружу раньше.       Ло, чувствуя, как под его пальцами мышцы предплечья Джона то каменеют, то дрожат, не находил слов. Всё, что он мог - это быть рядом, сжимая локоть чуть крепче в такт особенно сильной волне. Его собственный взгляд был прикован к пелене впереди, где по расчетам должен был быть Ривердейл. Но виднелись лишь водяные холмы, набегающие один за другим из ниоткуда. — Ещё немного, — пробормотал он больше для себя, чем для Джона. — Потерпи ещё чуток, ладно?       Рыбак, казалось, стал частью лодки - неподвижный, кроме лёгких движений руки на румпеле. Он не оглядывался, не интересовался своими пассажирами. Его мир сузился до скрипа снастей, натяжения паруса и того слепого чутья, что вело его туда, где другие бы давно заблудились.       Внезапно он хрипло рявкнул, не поворачивая головы: — Косу видать. Прямо по носу.       Ло напряг зрение. Сначала ему показалось - мираж, игра света и тумана. Но нет - твёрдая, тёмная полоса медленно проступала из серой пустоты, словно проявляясь на фотобумаге. Невысокий, поросший чахлым, приземистым кустарником мыс. А на самом его краю, едва различимая, - тёмная, низкая постройка. Хижина. — «Причал чаек»       Джон, услышав это, с трудом оторвал лоб от прохладной древесины борта. Его взгляд, замыленный страданием, устремился к появляющемуся берегу. И в этом взгляде было столько немой, животной надежды, что Ло почувствовал, как у него самого сжалось сердце.       Лодка, подчинившись ловкому движению рыбака, начала описывать плавную дугу, направляясь к убогому деревянному причалу, который, казалось, вот-вот развалится от следующего серьёзного шторма. По мере приближения детали проступали: покосившаяся крыша, закопченные стёкла окон, груда сетей и буйков.       Шипение волн стихло. Судно мягко, почти невесомо, поравнялось с причалом. Старик ловко накинул петлю на ржавый кнехт, хоть задерживаться он и не собирался.. — Приехали, — коротко бросил он, наконец оборачиваясь к своим пассажирам. Его взгляд скользнул по зелёному лицу Джона. — Вылазьте, гости дорогие. Мордой за борт!       Харрис не заставил себя ждать дважды. Он поднялся, пошатнулся, ухватившись за мачту, и сделал первый, нетвердый шаг на зыбкие мостки причала. В тот момент, когда подошва его ботинка коснулась шершавых, мокрых досок, он закрыл глаза и сделал глубокий, прерывистый вдох. Это был вдох человека, вернувшегося с того света. Земля. Неподвижная, твёрдая, прекрасная земля.       Лололошка последовал за ним, торопливо сунув рыбаку в руку смятые купюры - больше оговоренной суммы. «Чайка», получив деньги и не дожидаясь благодарностей, уже развязала трос. Всего пара движений - и лодка растворилась в тумане, оставив их одних на краю этого унылого мира. Только теперь, когда рокот окончательно затих, их накрыла оглушительная тишина, нарушаемая лишь шёпотом волн у свай да всё теми же пронзительными криками птиц.       Позади - пустота моря, впереди - такая же серая, но твёрдая пустота незнакомого места. И хижина, из трубы которой, несмотря на сырость, упрямо поднималась тонкая струйка дыма.       Кто-то был дома.       Ло подхватил Джона под локоть. Под ногами скрипели потрескавшиеся доски, прогибаясь под их весом. Запах здесь был уже другим: не просто солёной водой, а смесью влажных водорослей и гниющей древесины. Ветер с залива принёс с собой не холод, а липкую, непролазную грязь. Подошвы неприятно отрывались от густой смеси, чавкая на всю округу.       Харрис, всё ещё бледный, но уже постепенно приходящий в себя, сделал несколько осторожных шагов. Он глубоко дышал, втягивая сырой воздух, будто пытался вытеснить им остатки тошноты. — Никогда... больше, — выдавил он хрипло, и в его голосе слышалась уже не злость, а глубокая, искренняя усталость от пережитого кошмара.       Хижина казалась заброшенной и жилой одновременно. Окно, затянутое непрозрачной плёнкой морской соли и копоти, не пропускало света. Рядом с дверью, под навесом, лежали груды старого рыболовного снаряжения: разорванные сети, пустые канистры, какие-то ржавые железки непонятного назначения. Над дверью, сколоченной из неровных досок, висела потрескавшаяся деревянная табличка. Надпись на ней почти стёрлась, но угадывались слова: «Причал чаек». — Ну что, — тихо сказал Ло, обернувшись к Джону. — Постучать?       Харрис лишь мотнул головой, выпрямив плечи.       Они подошли ближе. Из-за двери не доносилось ни звука. Лололошка сжал кулак и постучал костяшками пальцев в грубую древесину. Стук прозвучал глухо, словно поглощенный толщей стен и всеобъемлющим туманом. Ничего не произошло.       И тогда он постучал снова, уже сильнее, настойчивее. — Мистер Риарден! Вы дома?       На этот раз внутри что-то зашевелилось. Послышался скрип половиц, затем - тяжёлые, неторопливые шаги. Защёлка громко звякнула, и дверь со скрипом отворилась на несколько сантиметров, натягивая цепочку. В щели показался глаз. Старческий и недобрый; острый, пронзительный, цвета стальной воды в пасмурный день. — Ухх, — раздался хриплый, недовольный голос, в котором угадывались нотки старческой язвы. — Сегодня у меня не рабочий день. Идите своей дорогой. — Подождите! Это очень срочно! Нам нужно... — Мне тоже много чего нужно! — оборвал его старик. — А у меня - выходной. Отстаньте! Сейчас ружьё возьму! — Послушайте, мистер Риарден, вы просто обязаны нас выслушать! Речь идёт о...       Дверь внезапно распахнулась. Не медленно и нехотя, а резко, с силой, так что она с глухим стуком ударилась о стенку дома, заставив содрогнуться всё ветхое строение.       На пороге стоял он. Высокий, упитанный, в потёртой до дыр морской куртке. Лицо, изрезанное морщинами не столько от возраста, сколько от постоянной борьбы с ветром и солью, было искажено гримасой нефильтрованного раздражения. Усы прикрывали потрескавшиеся губы. Седые, непослушные волосы торчали вихрами, а макушке красовался оплот тяжёлых мыслей - сверкающая лысина. Старик собирался что-то выпалить - что-то грубое, короткое и окончательное, что разом отвадит назойливых посетителей. Но его взгляд, скользнувший с горящего решимостью Ло на второго юношу, замер. Джон, всё еще бледный после качки, чуть сгорбленный, в этот момент поднял голову. Не в силах сдержать порыв досады и усталости, он встретил взгляд мужчины.       И Риарден окаменел.       Гнев испарился с его лица, уступив место смятению, а затем - чистейшему, леденящему удивлению. Его острые, стальные глаза расширились, пронзив Джона насквозь. Он смотрел не на незнакомца. Он смотрел сквозь годы, сквозь туман памяти, и видел в этих чертах, в этой позе, в этом взгляде своего напарника. Дейва Харриса.       Но это был не он. Не может быть. Значит... — Ты... — хриплый шёпот вырвался из груди Риардена, потеряв всякую грубость. Он сделал шаг назад, в полумрак хижины, его рука непроизвольно поднялась, будто пытаясь отгородиться от призрака. — Этого не может быть... Джон?       Тишина на причале стала абсолютной. Даже чайки на мгновение замолчали. Ло затаил дыхание, глядя, как в глазах сурового отшельника рушится вся его броня цинизма и отчуждения, обнажая шрам от старой, не зажившей потери.       Джон, видя эту реакцию, медленно выпрямился во весь рост. В его собственном взгляде, помимо усталости и остатков тошноты, вспыхнули сложные чувства: настороженность, надежда и та самая детская боль.       Мужчина стоял в ступоре, его рука всё ещё была поднята в немом жесте. Смятение боролось в нём с пронзительным, болезненным узнаванием. Он несколько раз сглотнул, прежде чем смог выговорить, и голос его теперь звучал совсем по-другому - сбито, глухо, без прежней язвительности: — Заходите... Заходите оба!       Внутри хижины пахло старым дымом, морской солью, пропитавшей каждую балку, и ещё чем-то острым - может, консервированной рыбой, а может, просто запахом одинокой, застывшей жизни. Единственным источником света и тепла был небольшой, но жадный камин, сложенный из грубого камня. Огонь в нём потрескивал, выстреливая иногда искрами в чёрное нутро дымохода, и это был единственный живой звук, нарушавший тяжёлое молчание.       Причудливые, пугливые тени плясали по стенам, забирались на полки, уставленные потрёпанными книгами, пожелтевшими фотографиями в простых рамках, и облизывали контуры двух фигур, сидевших на табуретах перед огнём. Ло и Джон. А напротив них, в старом кресле, кожа которого лоснилась в местах частого касания, сидел Риарден.       Он курил трубку. Длинную, изогнутую, с тёмным, навощённым чубуком. Плотные клубы дыма медленно выплывали из его губ, поднимались к потолку и смешивались с вечной дымовой завесой, висевшей в комнате. Он не сводил глаз с Джона. Взгляд его, острый и пронизывающий даже без прежней злости - сверлил Харриса-младшего, будто пытался найти в его чертах какую-то подсказку, фальшь, след долгой игры. Застоявшееся молчание было густым, как похлёбка, что томилась в чугунке на краю очага. Ло уже выложил всё. Кратко, но по существу: как Элеонора сдалась, как они ищут любую зацепку, любую возможность остановить Джодаха, и как последней надеждой стали те самые архивы, переданные когда-то Риардену.       История двух студентов, решивших бросить вызов человеку, чьё влияние простиралось, по их словам, на весь Хэнфорт, казалась мужчине чем-то на грани фантастики. Нелепой, опасной сказкой. — Выкладывать компромат, — наконец произнёс старик с леденящим душу скепсисом. Он медленно вынул трубку изо рта, постучал ею о импровизированную пепельницу из консервной банки. — Поднимать шум. Собирать всех пострадавших... И вы двое, с перекошенными от морской болезни лицами и кольцами из лавки убогого старьёвщика на пальцах... собираетесь провернуть такое?       Мужчина покачал головой, и в его взгляде вспыхнуло нечто похожее на горькое, уставшее презрение - не к ним лично, а к наивности этой затеи. — Вы даже не понимаете, с чем связываетесь. Это не драма в университетской общаге, где можно выиграть спор криком или крепким кулаком. Джодах - это система. Институт. Его нельзя «победить», как в игре. Его можно лишь слегка поцарапать, и то - если очень повезёт. А потом он сотрёт вас в порошок, и никто даже не вспомнит ваших имён. Вы для него - пыль. Назойливая, но легко сметаемая. Элеонора передала мне бумаги. Да. Папку с аккуратными отчётами, служебными записками, фотокопиями. Я сказал ей тогда: этого недостаточно. Чтобы свалить такого, нужен не компромат, а ураган. А у нас на руках - бумажный зонтик. Он даже не раскроется в первую же секунду.       Досада. Ло прикусил губу. Тени от огня прыгали по его лицу, делая его то старше, то беззащитнее. В груди клокотало возмущение и та самая юношеская ярость против циничного «здравого смысла», который всегда советует сдаться. — Мы должны что-то попробовать, — вырвалось у него, и голос задрожал, но не от страха, а от напора. Он вскочил с табурета, не в силах больше сидеть. — Вы не понимаете... Это уже не только про нас. Есть люди. Ричард, его мать. Они доверились нам и пошли под гильотину - добровольно, чтобы дать нам шанс! Мы не можем просто сидеть и смотреть, как их перемалывают, пока вы тут философствуете о бесполезности бумажных зонтиков! — Добровольно?! — хриплый вскрик усача перебил его, как удар вёсла по воде. — Эти люди, о которых ты так трогательно печёшься, годами водили тебя за нос, юнец! Они лгали, скрывали, потворствовали и были винтиками в машине, которая ломала жизни! Они причастны к таким вещам, что им век тюремный дать - и то мало! Их «добровольная» капитуляция - это не подвиг, а запоздалая попытка спасти свою шкуру, когда пахнет жареным. Или, что ещё смешнее, - приступ запоздалой совести, который пройдёт с первым же звонком хорошего адвоката! — Вы не знаете их! Вы не видели её глаз! Элеонора, она... — Я видел достаточно! — отшельник рявкнул, тоже поднимаясь. Его тень, длинная и внушительная, нависла над студентом. — Я видел, как хорошие люди превращаются в покорных псов из-за страха и денег. Я видел, как система ломает хребет тем, кто пытается ей противостоять. И вы с вашим детским максимализмом сейчас лезете в пасть к волку, наивно полагая, что у вас получится его задушить голыми руками. Вы погубите не только себя - вы потянете за собой тех, кто, может, ещё имеет шанс как-то выкрутиться без этого геройства! — Значит, что?! Сидеть и ждать, пока он доберётся до всех? Пока не останется никого, кто помнит правду?       Сидевший за столом Джон молча наблюдал за перепалкой. Он не вмешивался, но его взгляд был прикован к Риардену. Не к его гневу, а к тому, что пряталось за ним. К той боли, что мелькнула в его глазах при упоминании о сломленных людях. К тому, как его рука непроизвольно сжала трубку, когда он говорил о «пасти волка». — Я предлагаю вам не быть идиотами, — скрипуче прошипел старец. — Ваш план - это самоубийство. Красивое, благородное, но самоубийство. И вам не хватит духу довести его до конца, когда поймёте настоящую цену. Для чего весь этот... крестовый поход? — Кто-то должен его остановить. — Харрис поднял голову. В его глазах не было прежней детской растерянности. Там была тяжёлая, взрослая ясность. — Кто-то должен взять Джодаха в узду. Чтобы не повторилось то, что случилось с моими родителями. Со всеми, кого больше нет. Чтобы следующему «Джону» не пришлось двадцать с лишним лет гадать, почему его отец не вернулся домой. И чтобы следующему «Ло» не пришлось выживать в аду, который устроил этот человек, думая, что так и должно быть.       Слова повисли в дыму. Риарден, готовый было парировать очередной выпад студентов, замер. Его острый взгляд смягчился, утонув в какой-то далёкой, болезненной глубине. Он медленно опустился обратно в кресло, и его плечи, казавшиеся такими непреклонными, чуть ссутулились под невидимой тяжестью. Мужчина недовольно, почти болезненно цыкнул, отводя взгляд в сторону камина, словно в языках пламени увидел что-то очень неприятное. Когда он снова заговорил, в его голосе не было уже ни язвительности, ни грубой силы. Была усталая, горькая констатация факта. — Я знал, что так будет, — тихо сказал он, не глядя на них, а куда-то внутрь себя, в прошлое. — И твой папаша тоже знал. Чёртов Дейв... Он, бывало, смотрел на фото - на тебя, маленького, и говорил: «Этот шкет упрям, как осёл. Докопается.» — Риарден наконец поднял глаза на юношу, и в них теперь читалась не сверлящая оценка, а сложная смесь вины, печали и... уважения. — Но он не знал наверняка, захочешь ли ты знать о произошедшем с ним, когда вырастешь. — Хочется, чтобы всё это кончилось. Чтобы система рухнула. Вот и всё.       В хижине воцарилось молчание. Но теперь оно было другим - не враждебным и не неловким. Оно было тяжёлым, наполненным пониманием той страшной цены, которая стоит за этими простыми словами: «Чтобы кончилось».       Риарден долго смотрел на Джона, будто заново видя в нём старого друга. Перед его внутренним взором вдруг встал Дейв - не на фотографиях из папки, а живой: улыбчивый, с вечно горящими глазами, с неизменной потёртой фотографией в кожаной обложке в нагрудном кармане. Он помнил, как тот в каждой их совместной, даже самой короткой командировке, первым делом находил таксофон или ловил слабый сигнал, чтобы позвонить домой. Помнил его голос, становившийся мягким и тёплым, когда он говорил с женой. Помнил, как Дейв, при любой удобной - и не очень - возможности, доставал ту самую фотографию и показывал её всем вокруг: коллегам, официантам в столовой, даже суровым охранникам на КПП. «Смотри, — говорил он, и его лицо светилось неподдельной, почти детской гордостью. — Это мой Джон. В прошлый раз ещё на горшок садился, а сейчас уже буквы читает. Говорит, папу ждёт... А это Саша. Красавица, правда? Умница, терпит меня, странника...».       Он хвастался их успехами, пересказывал их детские фразы, и в его усталости после долгого рабочего дня всегда сквозил тот самый, твёрдый и ясный стержень - ради кого он всё это терпит, ради кого продирается сквозь морскую гладь Сайклрайза и бюрократическую грязь. Ради них. Всегда ради них.       И вот теперь этот Джон - уже выросший. С тем же упрямым подбородком. С тем же прямым взглядом, в котором читается боль, которую его отец так отчаянно пытался оградить от всего мира. Но не успел.       Риарден медленно, с глухим стуком поставил свою трубку на стол. — Ладно, чёрт побери. — Он поднялся, кости его хрустнули. Взор скользнул по пыльной полке в дальнем углу, где лежала та самая, давно забытая папка. — Документы эти... с вами, мальчишками, я ещё раз просмотрю. Маловероятно, что там найдётся что-то, что сможет по-настоящему уличить Ави. Это будет как читать протокол вскрытия: холодно, по пунктам и без прикрас. И, Джон, там - твой горе-отец-герой: служебные записки, отчёты, бумажная удавка. Если будет больно - говори сразу. Не геройствуй. Лучше выйти сейчас, чем сломаться, когда уже поздно будет отступать. Понял?       Усач направился к полке, и его спина в потёртой куртке, освещённая дрожащим светом огня, казалась одновременно согбенной и невероятно упрямой. Как у человека, который ненавидит путь, на который ступил, но не свернёт с него, потому что другого выбора уже не осталось.              И будто в подтверждение этих слов, снаружи налетел шквал. Сперва завыл ветер, заскрипели ставни, а затем по крыше «Причала чаек» с размаху ударил дождь. Не тот мелкий, назойливый туман, что висел с утра, а настоящий, яростный ливень. Вода хлестала по тёсу частой, неумолимой дробью, заливая серый свет в закопчённые окна и заглушая все остальные звуки - и хриплое дыхание в комнате, и далёкий шум прибоя. Казалось, само море, не сумев удержать их в проливе, теперь обрушилось на скрипучую крышу, отбивая такт их обречённости. — Давайте посмотрим, что у нас тут есть, — пробормотал Риарден, развязывая узел на ходу. В его движениях появилась давно забытая энергия охотника, учуявшего слабый, но реальный след добычи. От морской влаги бечёвка въелась в картон, и старику пришлось на мгновение придержать папку коленом, чтобы освободить петлю. Эта бытовая, неуклюжая деталь внезапно сделала его уязвимее - не суровым отшельником, а просто мужиком, роющимся в старом хламе.       Его согласие оказалось не огнём, а слабым тлеющим угольком, на который Ло осторожно подул. Но теперь этот уголёк разгорался. Старик раскрыл папку. Внутри пахло не просто пылью, а специфическим запахом забвения - сыроватой бумагой, старым клеем и чем-то кисловатым, будто чернила начали бродить. Бумаги внутри оказались административным прахом с ядовитыми шипами. Риарден методично, страница за страницей, начал раскладывать их на столе, прижимая края потёртыми морскими ракушками, которые валялись тут же, в качестве пресс-папье - они, отполированные морем до матового блеска, лежали на углах документов, как странные, природные скрепки на манускриптах о человеческом предательстве. — Смотрите сюда. Искусство мастера, — Риарден хрипло и бесстрастно начал, водя толстым, исчерченным морщинами пальцем по строчкам. Тень, огромная и угловатая, плясала на бревенчатой стене позади, повторяя эти жесты, как зловещий мим. — Вот - приказ о длительной командировке Дейва на исследовательскую станцию в Сайклрайз. «Для углублённого изучения экстремофильных культур». Подпись Джодаха. Размашистая, уверенная. Дата - за месяц до первого, ещё робкого письма вашего отца с вопросами по этике происходящего. Удобное совпадение, да? Убрать с глаз долой, пока вопросы не стали неудобными. А это - служебная записка о «нестабильном психоэмоциональном состоянии Дэйва Харриса» на фоне долгой разлуки с семьёй. Автор - всё тот же благодетель.       Риарден шлёпнул на стол следующую бумагу. Штампы на ней были похожи на аккуратные, круглые шрамы. — Целая подборка. Создаётся впечатление. Очень устойчивое. А вот - отчёт о «несчастном случае» в лаборатории на станции... Он пришёл, когда Дейв был уже за тридевять земель. Не мог ничего проверить, оспорить. Удобно, да?       Каждая бумага была как камень, брошенный в болото - лишь тихий хлюп и гасящие круги. Ничего криминального. Только намёки, совпадения, бумажная удавка, затягивающаяся петля за петлей. — Вот, бухгалтерская опечатка на триста тысяч, — отрезал отшельник, выпуская струйку дыма от новой, только что раскуренной трубки. Дым стлался над столом, окутывая бумаги призрачным саваном. — Исправлена через неделю тем же самым чиновником. Всё чисто. Джодах всегда всё прибирал. За собой - да. А вот за Дейвом он любезно оставлял след. Чёрный, клейкий, как дёготь. След человека, который «сломался» и «ошибся».       Джон слушал, сжимая кулаки под столом так, что ногти впивались в ладони. Это была бюрократическая пытка. Уничтожение человека через бумаги, скучное и беспощадное, как капельница с ядом. Его отец исчезал не в огне катастрофы, а в этом сыром, бумажном тумане, сотканном из служебных записок и исправленных опечаток. А потом Риарден вынул другой документ. Не письмо, не отчёт - проектную заявку. Пожелтевший титульный лист, края которого обтрепались, будто его много раз доставали и убирали обратно. «Предварительные исследования в области углеродных наноструктур для целевой доставки фармакологических агентов. Руководство: Дейв Харрис».       Воздух в хижине вдруг стал густым, как в склепе. Джон перестал слышать скрип половиц, треск поленьев в камине, даже шум дождя за окном. Он видел только знакомый почерк на титульном листе - тот самый, что он, будучи ребёнком, разглядывал в отцовских черновиках. Почерк, который он сам, не ведая, копировал в своей научной работе...       И тут же, как удар хлыстом по сознанию, всплыл голос. Гладкий, убедительный, пронизанный фальшивой заботой. Голос наставника всплыл в памяти.

«Ты подумал над моим предложением, Джонни?»

«Научные работы - это не только о твоих предпочтениях. Это о том, что ты можешь дать этому миру. Я знаю, что ты хочешь работать над проектом о ключевых генах, и это, безусловно, интересно... Но поверь мне, углеродные наноструктуры - это куда более актуально. Гораздо важнее для тебя, для твоей карьеры. У меня есть... определённые наработки в этой области. Мои старые коллеги с энтузиазмом отнесутся к такому наследнику. Ты же хочешь продвинуться в науке, верно?»

«Мои старые коллеги с энтузиазмом отнесутся к такому наследнику.»

«К наследнику.»

      Джон помнил тот разговор в университетском кабинете, залитом осенним солнцем. Помнил, как чувствовал смутное сопротивление, инстинктивное желание отступить, но как его пересиливали лесть, авторитет профессора и эта неотразимая, ядовитая логика: «важнее для тебя». Он тогда видел в этом жест доброй воли, проявление веры в его потенциал. Теперь он видел истину: это была не рекомендация. Это была директива. Точная, хирургическая подсадка. Джодах не просто украл проект отца. Он вырастил идеального исполнителя - сына, который с благоговением, буква за буквой, продолжил бы его дело, даже не подозревая, что строит памятник на костях собственного родителя.       Его тело среагировало раньше сознания. Стул с глухим, гулким стуком, отдающимся по всему маленькому дому, опрокинулся на пол. Не глядя ни на кого, не видя ни сочувствия на лице Лололошки, ни внезапно обострившегося внимания Риардена, Джон шагнул к двери, нащупал скобу, холодную и шершавую от соли, и вывалился под колкий, холодный дождь.       Он не добежал до края причала. Его согнуло пополам прямо у стены хижины, под тёмным, обвислым водостоком, с которого хлёстко лила грязная вода. Спазмы шли из самого нутра, выворачивая пустой желудок. Но хуже желчи, хуже физической дроби была та леденящая горечь осознания: он ставил изящные точки в предложениях, которые Джодах начал двадцать лет назад. Он был не сыном, подбирающим обломки наследия. Он был завершителем, финальным штрихом в картине уничтожения, живым инструментом в руках человека, который стёр его отца с лица земли. И этот человек с ласковой улыбкой наставника сам вложил этот инструмент ему в руки.       В хижине Лололошка сидел, словно парализованный. Его лицо стало землисто-серым, как глина. Он смотрел на эти жалкие, ядовитые бумажки, на эту гениальную, бесчеловечную машину уничтожения, и понимал: по отдельности они ничего не стоят. Ни в суде, ни в прессе. Это был плевок оскорбления, а не доказательство преступления.       Старик и вовсе не шевелился. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь, за которой слышались спазматические, животные звуки. Потом медленно, очень медленно, повернулся к столу. — Вот и весь его след, — прошипел Риарден сквозь стиснутые зубы. Голос звучал как скрип ржавых петель на давно не открывавшейся калитке. — Не в папках. Он - в том парне за дверью. В его тошноте. В его научной работе, которая теперь будет вечно пахнуть кровью и предательством.       Он замолчал, и тишина стала невыносимой. Казалось, туман и безнадёга снаружи просочились внутрь и вот-вот задавят последнюю искру.       Именно в эту тишину Ло решился на последний шаг. Он медленно, почти невесомо поднялся с табурета. Движения его были странно замедленными, будто каждое давалось с усилием. Не глядя на Риардена, он расстегнул свою куртку. Молния заёрзала с тихим, нервным звуком. Он запустил руку во внутренний карман и замер на мгновение, пальцы сжавшись вокруг чего-то твёрдого, спрятанного в мягкой ткани.       Момент нерешительности.       Ло не боялся, что Риарден увидит его жалкие, годами игнорируемые сообщения «дяде». Эти письма в пустоту были уже его крестом, и нести их дальше было не страшно - привычно.       Он боялся другого. Он не знал, что именно хранил этот древний, потрёпанный «кирпич».       Какая ещё гниль могла пойти наружу? Что, если там были не только сухие служебные записи, но и... что-то личное? Что-то, что показывало всю глубину падения, всю мерзость отношений палача и жертвы? Или, что ещё хуже, - доказательства других преступлений, о которых Ло даже не подозревал, и которые теперь навечно прилипнут к нему, как смола, потому что это он вытащил их на свет?       Он сжал свёрток в кармане так, что костяшки пальцев побелели. Открыть свёрток - значило выпустить джинна, которого уже не загнать обратно. Не только для них. Для себя. Навсегда.       Но за дверью, под рёв ветра и дробь дождя, он слышал прерывистые звуки. Звуки человека, у которого только что отняли прошлое и будущее одновременно.       И этого было достаточно.              Ло вытащил руку из кармана и положил на стол небольшой свёрток в мягкой, поношенной ткани. Аккуратно, как бомбу с часовым механизмом. — Что это? — хрипло спросил отшельник, его брови поползли вверх. Взгляд скользнул со свёртка на бледное, решительное лицо Ло.       Тот не ответил сразу. Он развернул ткань. На грубых досках стола, рядом с потёртой морской ракушкой, лёг предмет, неуклюжий и архаичный. Пузатый «кирпич» с паутиной трещин на экране. — Телефон Джодаха, — наконец выдавил Ло, и голос его прозвучал тихо, но чётко, перекрывая вой стихии. — Некоторое время он был у Саймона. Теперь - у меня.       Мужчина замер. Его острый взгляд прилип к девайсу, словно к ядовитой змее. А потом в его глазах вспыхнула не ярость, а нечто худшее - холодное, обжигающее разочарование. — Ты... — он с силой выдохнул, и его кулак грохнул по столу, заставив подпрыгнуть ракушки-пресс-папье. — Ты продержал это при себе до сейчас? Пока мы тут перемывали кости бумагам? Пока он... — Риарден резко кивнул в сторону двери, — пока он глотал эту отраву? Почему, чёрт тебя побери, не сказал сразу?!       Голос его был не криком, а низким, опасным шипением, полным искреннего непонимания и гнева.       Лололошка не отвёл взгляда. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только та же холодная ясность, что накрыла его после бегства Джона. — Мне нужно было быть уверенным, — сказал он ровно. — Уверенным, что вы покажете нам настоящие бумаги. А не какую-нибудь подделку или пустую папку, чтобы отвязаться. Уверенным, что у вас нет... текущих договорённостей с Джодахом. Что вы не позвоните ему через пять минут после нашего ухода, чтобы предупредить. Вы хранили архивы, но люди меняются. Страх - сильный мотиватор.       Риарден смотрел на него, и постепенно гнев в его глазах сменился чем-то другим - ледяным, почти профессиональным интересом. Он изучал Ло так, будто впервые видел. — Холодный расчёт, — констатировал он наконец без эмоций. — От племянника Ави Джодаха стоило такого ожидать. И от «друга» Джона Харриса - тоже. — Я и то, и другое, — отрезал Ло. — И это делает ситуацию хуже. Телефон - последняя карта. Я не мог разыграть её, не увидев вашу. Теперь я её увидел. Вы показали всё. И... — он кивнул в сторону двери, и в его голосе впервые дрогнула неподдельная боль, — и вы были правы насчёт протокола вскрытия. Так что теперь - ваша очередь. Сможете ли вы извлечь из этого «кирпича» что-то, кроме записей о погоде и напоминаний о встречах?       Отшельник ещё несколько секунд смотрел на него, потом резко, почти с яростью, схватил телефон. Его мозолистые пальцы привычно ощупали кнопки. — Зная Ави, он должен был всё стереть. Форматировать. Выбросить за борт. — Но он отдал его Саймону, — парировал Лололошка. — Как символ. Как крючок. Саймон был сломан. Он цеплялся за любую ниточку, связывающую его с тем, кто его сломал. Он хранил это. Не из расчёта. Из надежды. Вы хранили бумаги. Он - телефон.       Мужчина нажал кнопку. Экран мигнул жёлтым светом и погас. Он выругался себе под нос, попробовал другую комбинацию. На этот раз загорелась полоска заряда, а через мгновение — древний, пиксельный интерфейс. Никакого запроса пароля. — Чёрт, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало не раздражение, а надежда. — Старые модели... Лазейки... Если не меняли прошивку...       Он погрузился в изучение меню, щурясь на потрескавшийся экран. Огромная тень на стене замерла, склонившись над маленькой светящейся плиткой, как алхимик над тиглем.       Зловещий ритм дождя полностью заменил туман. Внутри хижины воздух был густ от табачного дыма, старой древесины и тяжёлой, почти безнадёжной решимости. Риарден бормотал себе под нос, выуживая обрывки фраз из списка приходящих сообщений.

«...необходимо ускорить отгрузку... протокол...»

«...проявляет нездоровый интерес к кодам доступа... нейтрализовать через комиссию по этике...»

«...передать образцы по каналу «С»... без регистрации в журнале...»

      Но сквозь эту канцелярскую паутину зла, как упрямые ростки сквозь асфальт, прорастало нечто иное. Целый пласт - еженедельный, ритмичный, настойчивый. Сообщения от одного отправителя. Не служебные, а резвые. Не холодные, а тёплые. Не требующие, а ожидающие. От племянника.

      «...Дядюшка, привет! Сегодня ужасно заработался...»

«...Сегодня была выездная практика! Отправляю фото того самого пролива. Выглядит спокойно, но ты же говорил, это обманка. Я прав?»

«С днём рождения. Надеюсь, у тебя всё хорошо... Напиши, когда сможешь!»

«Дядюшка, я хотел спросить твоего совета...»

      Безответные. Все до единого.       Палец старика на мгновение замер, скользнув по этой веренице цифровых писем в пустоту. Он старался не выдавать досаду - тихую и едкую, направленную внутрь себя, чтобы не задеть чувства юноши, сидящего напротив. Чтобы не сорвать хрупкую, только что возникшую решимость.       Всё это - и тёплые, одинокие строчки, и леденящие душу служебные цитаты - сплелось в один тугой, неразрешимый узел. Узел, где дрожала детская рука, тянущаяся к родственнику сквозь годы, и тут же - окаменевшая, так и не протянутая в ответ ладонь. Узел, где можно было, стиснув зубы, копить папки с чужими грехами, как праведный судья, и при этом самым страшным, самым тихим предательством - годами отворачиваться от единственного кто ждал; от того, кто по-прежнему называл его «дядей».       Риарден стал молчаливым соучастником чужого одиночества. Архивариусом чужой вины. Он резко, почти с ненавистью, ткнул кнопку, проматывая мимо этой тихой исповеди. Старик нахмурился, сильнее сгорбил плечи и зачертыхался себе под нос - клацал кнопки дольше, чем нужно, задерживаясь на сообщениях, глотал ком, подступивший к горлу. — Дрянь, — наконец отложил он телефон, потирая переносицу, на которой выступили капельки пота. — И бриллиант. Тут есть... связи. Улик хватит, чтобы поднять чудовищный шум, устроить десяток проверок, возможно, даже торжественно возбудить дело. Хватит, чтобы устроить цирк в прессе.       Он посмотрел на Ло, а потом на дверь, за которой теперь стояла лишь мокрая, давящая тишина. — Но, — продолжил Риарден, — уж точно не на пожизненный срок. Не на то, чтобы сломать ему хребет. Это всё те же бумажные тигры, только теперь у них есть голос. Он от них отмажется. У него есть адвокаты, связи, репутация. Он скажет, что телефон украден, что сообщения - фальшивка, сфабрикованная врагами. И найдут «независимых» экспертов, которые это «докажут». А пока будут идти проверки и суды, которые растянутся на годы... он раздавит вас. Медленно. Со вкусом. И всех, кто с вами связан. Ави специалист по таким долгим играм.       Лололошка слушал, не опуская глаз. Он смотрел на этот разбитый телефон, на потрёпанную папку, а потом в запотевшее окно, в чёрную муть, где, он знал, стоял его дорогой человек. И тогда в нём что-то переключилось. Ярость не утихла - она закалилась, превратилась в холодную сталь. — Вы сами сказали: его можно лишь слегка поцарапать, — повторил он слова мужчины, но теперь они звучали не как вызов, а как неизбежный вывод. — Но если есть возможность поцарапать - её нужно использовать. Там, где это больнее всего. Не в суде. Не в прессе.       Риарден нахмурился, пристально глядя на юношу. — Юношеский героизм и идиотизм - братья-близнецы. Оба ведут на кладбище. — Это не героизм. Это тактика. Единственная, которая у нас осталась. Времени - нет. Мы играем не по его правилам, потому что по его правилам мы уже проиграли. Тактика «собрать компромат и выйти на публику» - это его поле. Поле бумаг, комиссий и репутаций. На нём мы слабее. Но есть другое поле. Там, где он уверен в своей абсолютной власти. Где он думает, что держит всех на крючке. Мы идём к нему. Лично... Словим на живца. На его территории.       Старик замер. Трубка в его пальцах перестала тлеть. — Да ты с ума сошёл! — произнёс он без прежней язвительности, почти с недоумением. — Возможно - мне есть в кого. — отшутился Лололошка. — Но Джодах не ожидает подвоха. Он думает, что приглашает на воспитательную беседу племянника, которым когда-то командовал. Он уверен, что я приду запуганным, сломленным, готовым принять его правила. Он верит, что я, как послушный ребёнок, проглочу пилюлю и покорно позволю ему разлучить меня с Джоном, с друзьями, со всей моей жизнью - якобы чтобы их же спасти. Он думает, что знает меня. Что я всё ещё тот же мальчик на побегушках, которого можно запугать и изолировать.       Ло выпрямился. В его позе не было юношеской бравады, только холодная, взрослая решимость. — Джодах ошибся в расчёте. Он не ждёт от меня открытого бунта. А я приду. Приду не для того, чтобы просить. И не для того, чтобы угрожать компроматом. Я приду, чтобы расшатать его в самом корне. Я предъявлю ему не бумаги из архива. Предъявлю его собственный голос. Только мы, он и голая, неприкрытая правда, которая висит между нами, как обнажённый нерв. Я заставлю его смотреть на неё. Не как судья на доказательство, а как человек - в зеркало, где отражается всё, что он натворил. — И что? Ты думаешь, он посмотрит в отражение, ужаснётся и раскается? — Нет, но мы сорвём с него маску благодетеля. Хотя бы на секунду. Хотя бы для нас самих. И для этого достаточно одного взгляда - того самого, который он боится показать миру больше всего.       Риарден сидел, уставившись не в пространство, а прямо на парнишку. И в этот момент он увидел это. Не внешнее сходство - его почти не было. Он увидел стержень. Тот самый стальной, негнущийся стержень, который он ненавидел в Джодахе. Способность видеть цель насквозь, отбрасывая всё лишнее. Холодную решимость идти до конца, не оглядываясь на моральные условности.       Но в этом юноше стержень был... иным. Он не был заточен под жестокость или личную добычу. Он был направлен не на захват, а на защиту. Не на построение империи страха, а на её разрушение. Это было то же железо, но выкованное в другую форму - не клинок палача, а щит. Или, что ещё страшнее, - меч правосудия в руках того, кто имел на него больше права, чем кто-либо другой.       Это осознание - что кровь и воля тирана могут обернуться против него самого, приняв честную, почти святую форму - одновременно страшило и раззадоривало. В глазах Риардена мелькнуло что-то древнее, почти звериное: азарт охотника, увидевшего, как его добычу преследует ещё более опасный хищник. Или, может, надежда мстителя, которому наконец вручили идеальное орудие.       Сперва это был лишь хриплый звук где-то глубоко в груди, будто давно не открывавшаяся дверь. Потом - короткий, отрывистый выдох, перешедший в клокочущее бульканье. И наконец, смех. Настоящий, гулкий, раздирающий горло хохот, который вырвался наружу, как прорвавшая плотину вода. Он захохотал что есть души. Дикий, неподдельный смех раздался по хижине, отбился от закопчённых потолочных балок и железных прутьев каминной решётки, запутался в грудах рыболовных сетей в углу, заставив их крючки тихо зазвенеть. За долгие годы затворничества этот звук был слышен здесь впервые. Это был не циничный хрип, не усталое фырканье, а звонкий, почти молодой смех, полный горького восторга и абсурдного удивления. Ло, застывший в ожидании приговора, готов был поклясться, что слышит такое впервые - и не только в этих стенах, а вообще в жизни.       От неожиданности и нахлынувшего вдруг странного облегчения слёзы накатили Риардену на глаза. Сквозь этот гогот, уже начавший стихать, переходя в хриплые всхлипы и кашель, он всё же выдохнул, утирая влагу с собственных век и улыбаясь растянутыми, не привыкшими к такому выражению губами: — Ха-ха... Господи... Не думал... не думал, что отпрыск Ави, его же кровь, может пойти в противовес. Звучит так греховно и завораживающе. Прямой вызов патриарху из семейного гнезда... — Он снова фыркнул, тряхнув оставшимися седыми волосами. Здоровенные усища на лице весело вскинулись вверх. — Чёрт возьми, парень, по-своему это хорошо. Правильно. Ты молодец, что не сломался. Не дал себя загнать в ту же клетку послушания. В твоих словах и в этой безумной дерзости - определённо есть смысл. Железный.       Внутри ветхого дома что-то торжественно заскрипело - старая балка или половица под ногами. Но в этот момент казалось, что сами стены, пропитанные годами молчания и смиренной тоски, были довольны происходящим. Будто дом, наконец, выдохнул.       Отшельник медленно, уже без прежней тяжести, потушил свою трубку, вдавив тлеющий табак в пепельницу-консервную банку с уже не шипящим, а скорее усталым звуком. — Мы обречены, — повторил Риарден, но теперь в этих словах не было приговора. Была лишь констатация цены, как у врача, сообщающего о сложной, но необходимой операции. — Глупо, самоубийственно и... честно.       Он поднял на Ло взгляд, в котором ясность странным образом сочеталась с той же сумасшедшинкой, что только что звучала в его смехе. — Мы уже в аду, — твёрдо подтвердил Ло, встречая этот взгляд. — Теперь мы хотим взять с собой проводника. Того, кто знает дорогу в самое сердце огня. Думаю, что вместе с вами у нас получиться придумать надёжный план.       Риарден молчал недолго. Он кивнул. Один раз. Коротко и резко, будто рубил этим кивком последний мост к своей тихой, горькой, но безопасной гибели в забвении. — Хорошо, чёрт тебя дери! — Он отодвинул стул. — Если уж идти на смерть, то не с голыми руками. Даже бумажный тигр может укусить, если сунуть ему руки в самое горло. И даже старый, ржавый гвоздь может стать последним аргументом. Зови своего блудного спутника в дом, пока тот не нырнул с горя в пролив. Нас ждёт ещё одна изнурительная поездка по воде - обрадуй его.