Между шпаргалками и признаниями

      Кухня в квартире миссис Труман пахла сладковатым чаем и пылью, осевшей на старых обоях. Ричард зевнул во весь рот, жмуря покрасневшие глаза. Он сидел за ветхим столом, добавляя в видеоролик очередной дурацкий эффект взрывающейся волны. Минусы переезда к матери были очевидны: монтировать ролики на телефоне - та ещё морока. То приложение зависнет и не сохранит наработки, то рендер заглючит в самый неподходящий момент. В общаге он мог попросить подсобить Дилана - тот хоть и ворчал на обилие глупых переходов, но всё равно помогал - давал свой мощный ноутбук в кратковременное пользование.       Слезинки от очередного зевка застыли на ресницах. Экран с полуготовым видео поплыл перед глазами. Ещё чуть-чуть, и можно будет выкладывать...       Но, по закону подлости, ему позвонили.       Оглушительный рингтон заставил Ричарда дёрнуться. Он взвизгнул, табурет под ним старчески простонал, едва не сложившись пополам.       Сердце ёкнуло. На экране плясало знакомое имя. По-хорошему, стоило бы взять трубку, но прямо поверх вызова ползла ненавистная серая полоска - рендер был завершён всего на 97%. — Нет, нет, нет, нет! — забормотал Ричи и, с мольбой глядя на загрузку, дрожащим пальцем отменил звонок. — Господи, только не сейчас...       Он уставился на ползунок, мысленно подгоняя процесс. 98%... 99%...       Телефон затрещал вновь, ещё настойчивее. — Да чтоб тебя! — выругался Ричард, чувствуя, как по спине бегут мурашки раздражения. Он шлёпнул по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху. — Ло, если я сбросил, то это значит, что я занят! У меня тут...       Друг перебил его мгновенно. Он звучал не так, как обычно. Без дурашливых ноток, без намёка на усталость или шутку. Твёрдо. Плоско. Как удар скребком по льду. — Прости, это срочно.       От этих слов Труман непроизвольно поёжился, будто в кухне вдруг резко похолодало. Его собственное раздражение мигом испарилось, сменившись холодной тревогой. Он инстинктивно выпрямился на скрипучем табурете, вслушиваясь в облегчённый вздох Лололошки. — Тётушка Элеонора дома? Отдыхает?       На мгновение Ричард опешил, затем машинально отодвинул телефон от уха, прислушиваясь к фоновому шуму. Из гостиной доносилось размеренное шипение старого телевизора, сопровождаемое едва уловимой, занудной мелодией чего-то восточного. Сериал. Её вечный вечерний ритуал. — Да... — неуверенно ответил он, возвращая трубку к уху. — Вроде, телек смотрит. Ты мне ответишь на вопрос? Что за срочность? Ты что, опять во что-то вляпался, Малёк?       Это уменьшительно-ласкательное прозвище, привычное с детства, вырвалось само собой. И оно подействовало. На том конце провода воцарилась тишина, такая густая, что можно было услышать собственное сердцебиение. Ричард почти физически ощутил, как Лололошка замирает, сжимается, как это бывало с ним в детстве, когда нужно было говорить о чём-то по-настоящему важном и трудном. Казалось, Ричи забыл эту его черту - избирательность в словах, эту мучительную заминку, прежде чем выдать что-то сокровенное или страшное. И сейчас, чувствуя ледяную тяжесть этой паузы, он вспомнил. Вспомнил и испугался по-настоящему. — Ричи... Я не знаю, в праве ли просить тебя о таком, но это может хоть как-то смягчить приговор... В общем, прошу тебя, собери всех, кто был замешан в деле Джодаха и...       Оглушительный стук по столу разнёсся по кухне - Ричард резко поднялся, упёршись свободной рукой в истощённую временем поверхность. — Что?! — Воскликнул он от непонимания, мозг отказывался обрабатывать абсурдность просьбы. — Ты что, совсем ума лишился? Как это понимать?! — Не перебивай. — Ло заглох, и на заднем фоне явственно донёсся скрип тормозов и шипение пневматики. До боли знакомый звук. — Просто выслушай меня. Собери всех: тётушку Элеонору, дядюшку Адама и... Мистера Солуса с его супругой.       Казалось ещё минута слушания - и Ричи взорвётся. Он заскрипел зубами, стиснув челюсти с такой мощью, что боль отдала в виски; силой заставлял себя молчать, подавляя рой вопросов, готовых вырваться наружу.

Что происходит?

Какой приговор?

      Мысли метались в панике. — Ричи, — Ло шмыгнул носом - ни то от холода, ни то от досады, но продолжил, — убеди их сдаться добровольно.       Последняя фраза повисла в воздухе тяжёлым, зловещим звоном. Ричард стоял, не двигаясь, с телефоном, прилипшим к вспотевшей щеке, и не мог вымолвить ни слова. Он понял всё и ничего одновременно. Понял, почему друг так колебался в праве на просьбу. Понял, что всё куда страшнее, чем он мог предположить.       Перед его внутренним взором, ярко и мучительно, вспыхнул образ. Он видел себя. Свои собственные руки, берущие массивную железную решётку и с грохотом, от которого содрогается всё существо, захлопывающую её. А за ней - лица. Лица его родителей. Мать, с её всегда уставшими, но добрыми глазами, полными немого вопроса и ужаса. Отец, с его привычной суровостью, на которой теперь читалось горькое разочарование.       Он чувствовал воображаемый холод металла под пальцами. Слышал лязг замка, звук, отсекающий его прежнюю жизнь. Парень представлял, как будет добиваться унизительных, кратких свиданий под присмотром охранников, как его собственная семья превратится в набор фотографий и воспоминаний.       Горло сдавило тугим узлом, по глазам ударила горячая волна. Труман сглотнул, пытаясь протолкнуть комок боли обратно внутрь.       И всё же... сквозь эту адскую картинку пробивалось другое чувство. Тяжёлое, холодное, неумолимое.

Справедливость.

      Все они были виновны. Они прислуживали тому, кто ломал жизни. Кто врал Ло. Они были частью машины, перемоловшей его детство. То, что Лололошка делал сейчас - это была не месть. Это была милостыня. Последний шанс, который он, через Ричарда, бросал им - шанс на меньшее наказание, на крупицу снисхождения в мире, который вот-вот рухнет на их головы.       Сердце разрывалось на части между кровными узами и страшной, горькой правдой. — Я... — тон сорвался в хриплый шёпот. — Я не знаю, смогу ли сделать это... — Конечно сможешь, сынок.       Всё замерло. Ричард встревоженно поднял взгляд, его влажные глаза забегали по кухне, пытаясь найти источник голоса. В дверном проёме, окутанная мягким светом из гостиной, стояла матушка. На её лице играла робкая, натянутая улыбка, но глаза были полны странного спокойствия. Труман не знал, как долго она стояла там и сколько услышала. Но по её словам было ясно - слышала она всё. — Время платить по счетам, — тихо произнесла Элеонора.       Воцарилась мёртвая тишина. Ло, казалось, тоже застыл, затаив дыхание. — Сынок, — женщина сделала шаг вперёд, и её возглас был мягким, с лёгкой, горькой иронией. Она медленно покачала головой, и в её глазах блеснула непролитая слеза. — Я сдамся самостоятельно. Отца - потяну за собой. Хочет он того или нет. А остальных... Остальных я вверю тебе. — Постой, матушка, но... — Никаких возражений, — мягко, но не допуская пререканий, произнесла мать. Её улыбка стала чуть теплее, печальнее. — Я не позволю тебе жить с мыслью о том, что ты самостоятельно повёл родителей к решётке. Я знала, что этот день настанет. Просто... не думала, что он настанет благодаря вам. В каком-то смысле, это облегчение.       Элеонора подошла к сыну и завела руку за его спину. Ладонь, тёплая и удивительно нежная для её возраста, легла между напряжённых лопаток и принялась медленно, ритмично гладить сведённые мускулы. Это было простое материнское движение, но оно действовало лучше любых успокоительных. — Всё хорошо, сынок. Всё правильно. Так и должно быть, — с тихим, полным печали выдохом проговорила она, без малейшего сомнения, что Лололошка тоже её слышит. В её голосе не было страха, лишь глубокая, усталая мудрость. — Спасибо тебе, Лошенька. Не думаю, что будь я на твоём месте - предупредила своих обидчиков о грядущем... Ты очень милосерден. Если я могу сделать для тебя что-то... — она сделала небольшую паузу, — не стесняйся и говори.       Ричард почувствовал, как невероятное напряжение начало понемногу отпускать его плечи. Он глубоко вздохнул, и мысли, наконец, перестали метаться в панике. Да. Это было правильно. Горько, больно, но - правильно. — Мы хотим кое-кого навестить. Мистер Риарден... Знаете, где он сейчас? — тон Ло звучал собрано, но в нём слышалась напряжённая надежда, а вместе с ним - рваный вздох и тихое бормотание кого-то другого. Прислушавшись, Труманы поняли, - это был Харрис. В этом коротком, полном тяжёлого понимания вздохе, который они услышали, и в этом имени, будто высеченном из льда, для них обоих вдруг стало окончательно ясно: Джон был рядом с Ло, слышал их и порядком недоумевал.       Элеонора закрыла глаза, будто вспоминая что-то очень давнее и болезненное. — Риарден… — чётко, отрезала тягостное молчание женщина. — Он живёт в Ривердейле - островная деревушка, в пятистах милях к северу от Сайклрайза. Добраться можно только по воде - на катере или пассажирском борте. Место... оторванное от всего мира.       Пока она говорила, осколки воспоминаний в её голове складывались в цельную, пугающую картину. Она вспомнила тот тревожный, настойчивый вопрос Ло после его выписки. То, как он, стараясь казаться спокойным, выспрашивал, кому именно она передала на хранение все архивы, все компрометирующие документы. И теперь она с леденящей душой ясностью поняла: Ло не просто искал Риардена. Он задумал встретиться с ним. Но с какой целью? Искать у того поддержки? Или… нечто большее? Нечто опасное, что витало в его собранном, почти металлическом тоне. — Он как-то отреагировал на переданные вами бумажки? — раскатившийся голос воспитанника вернул её к реальности. — Отреагировал. Сухо. Сказал, что компромата недостаточно. Что мы наивны. Что все эти годы мы строили карточный домик - а у Джодаха есть ураган, чтобы его разрушить одной лишь купюрой в бумажнике. Деньги. Просто деньги. Откупится и останется безнаказанным. На этом наши потуги закончатся.       Молчание стало густым, тяжёлым и в нём мыслям Ло не было спасения. Они накатывали, холодные и неумолимые.       Он с ужасом осознавал, что дядюшка был не просто человеком при деньгах - он был институтом, системой. Его связи пронизывали все этажи власти, невидимые и прочнейшие, как стальные нити. Его деньги были не просто валютой, они были индульгенцией, отменяющей любые обвинения. Все труды Элеоноры, все собранные доказательства были детской игрой в песочнице, пока Джодах владел целым океаном, способным в один миг смыть их хрупкие баркасы.       И эта мысль порождала панику. Она сковывала его изнутри, леденила кровь. Что можно было предпринять против человека, для которого закон был не указом, а инструментом? Что стоила их правда против его могущества? Самое тяжкое - это колебание, пронзившее его вслед за страхом. Что теперь делать? Он чувствовал, как ноги грязнут в зыбучем песке, а прежняя уверенность рассыпается в прах. Продолжать ли это безнадёжное противостояние, зная, что их может ждать неминуемое и позорное поражение? Или отступить, смирившись с тем, что в этой жизни торжествует не правда, а наглость и золотой тельц?       Морозный воздух обжигал лёгкие, но именно эта боль вернула его к реальности. Лололошка стоял на пустынной остановке, и каждый вздох вырывался облаком пара, словно выдыхая остатки прежних иллюзий. Внутри всё ещё клокотала унизительная ярость от собственного бессилия, от осознания, что они - просто муравьи, пытающиеся сдвинуть скалу. Но потом он сжал кулаки, чувствуя, как онемевшие пальцы пронзает колющее тепло. Нет. Он не позволит себя раздавить.       Мысль о Джодахе, о его надменном, спокойном лице, вспыхнула в сознании, как единственная точка опоры. Если дядя неприкосновенен, если его система непробиваема, значит, нужно действовать вопреки своим принципам.       Он прекрасно помнил свои же слова, сказанные Джону в тёплом кабинете: «Я положу конец этому, но не его способом. Не жертвой». Теперь эти слова казались наивным лепетом. Они играли в шахматы, пока их противник готовился снести всю доску. Ло посмотрел на заиндевевшие ветви деревьев, на грязный снег под ногами, на хмурого Джона. Цена. Всё имеет свою цену. И он с ледяной ясностью осознал, что его моральная чистота, его принципы - это та валюта, которой придётся пожертвовать. Чтобы победить ураган, нужно самому стать бурей. И он ею станет.       Его голос прорезался - не резкий, а тихий, ровный и от того - совершенно бескомпромиссный. — Этого не случится. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Он не откупится. Не в этот раз. — Юноша прозвучал собрано, но в нём слышалась напряжённая надежда. Телефон неприятно пиликнул, оповещая о том, что вот-вот выключится. — Ричард, я не хочу терять время и возвращаться домой... Ты же знаешь, где можно купить зарядное? Мощное, желательно по пути к вокзалу. — Магазинчик у общаги, — промямлил Ричард. — «Лавка у Деда». Там всё есть. Он чуть дальше вокзала, но вы успеете сесть на обратный автобус до города, если не будете рассматривать витрины по полчаса. — Спасибо! У меня тут заряда - пара процентов, а до дома в Сайклрайзе - целая ночь пути... — Подождите... — Элеонора ахнула, и её рука непроизвольно сжала плечо сына. — Вы что, хотите остаться на ночь в нашем доме? — Даже если бы хотели - не смогли. Там Джодах.       Женщина отшатнулась, будто от удара. Её глаза расширились от ужаса и неверия. — Каков паразит... — вырвалось у неё сдавленным шёпотом. Она провела рукой по лбу, мысли лихорадочно сбивались в голове. — Ему хватает наглости взваливаться в дом, в котором его совсем не ждут... Устроился, как в собственном ложе!       И в этих словах, как осколки стекла, рассыпалась картина, которую Элеонора знала всю свою жизнь. Гостиная их дома в Сайклрайзе. Потёртый, но уютный диван. Кресло-качалка мужа, с глубоким отпечатком его тела. И это место теперь было занято.       Женщина представляла, как Джодах заполнил собой всё пространство, как будто его кости и мышцы были сплетены из самого воздуха в доме. Он не сидел в кресле - он восседал в нём, развалившись с неприличной, почти животной негой. Одна его нога закинута на другую, а пальцы руки, лежавшей на подлокотнике, лениво отбивали такт, которого не было слышно.       И самое главное - самое чудовищное - на маленьком столике рядом, том самом, где всегда стояла семейная фотография в серебряной рамке, теперь стоял хрустальный стакан Адама. Тот самый, с гранями, которые так красиво играли на свету по вечерам. В нём болтался дорогой коньяк, янтарный и густой. Их коньяк. Из семейного запаса, хранимого для особых случаев.       Джодах не украл его. Он его взял. С тем же спокойным правом, с каким выдыхает воздух.       И его взгляд... Когда их глаза встретились в её воображении, в них не было ни тени смущения, ни вызова. Только плоское, безразличное превосходство. Взгляд хозяина, заставшего в своих владениях заблудившегося котёнка, который вот-вот будет вышвырнут за дверь. Он не просто занял их дом. Он аннулировал сам факт их существования в нём. Это была не наглость вора. Это была уверенность хищника, вернувшегося на свою законную территорию. — Наш автобус подъехал к остановке. — глухо обмолвился в гнетущем молчании Лололошка. — Пожалуйста, отправьте мне адрес мистера Риардена по пейджеру. Поторопитесь! У нас не так много времени и...       Резкий, предсмертный писк из трубки закончил фразу вместо Ло. Связь прервалась. Ричард замер, всё ещё прижимая к уху безмолвный телефон. В ушах отдавалось эхо того зловещего пиликанья. Оно звучало как последний, отчаянный сигнал перед тем, как погрузиться во тьму. — ...И заряда, — тихо договорил за он за друга. — Мама... Они идут туда без связи. Без подстраховки.       Элеонора не отвечала. Её взгляд был прикован к потрескавшейся керамической кружке на столе - той самой, из которой она пила утренний кофе двадцать лет. Она видела не чашку, а оскверненный дом, хрустальный стакан в руках захватчика, его ногу на столе... — Мама! — Ричард нарочно громко поставил свой телефон на стол. Щёлк прозвучал как выстрел. — Их автобус тронулся! Сейчас мы просто должны выполнить его просьбу! Прямо сейчас!       Он взял её за плечи, заставил встретиться с собой взглядом. И увидел, как в её глазах, полыхавших минутой назад отвлеченным ужасом, происходит щелчок. Дрожь отступила, уступив место тяжелой, холодной ясности. — Ты прав, — Элеонора прорещала словами тишину кухни. — У нас нет ни секунды на бездействие. Звони папе.

***

      Последнее, что успели услышать Ло и Джон перед потерей связи - вздох Ричарда, - было безжалостно отрезано противным коротким гудком. Внезапно наступившая тишина в салоне автобуса оказалась оглушительной. Именно в ней Лололошка с преувеличенным, почти театральным раздражением шлёпнул телефоном по колену. — Вот чёрт! — прошипел он, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь досада на сломанную игрушку, а не леденящий ужас. — Джон, ты видишь это? Разрядился! В самый неподходящий момент!       Он продолжал тыкать в безжизненный экран, потому что это было проще, чем встретиться с Джоном взглядом. Проще, чем признаться, что почва уходит из-под ног.       Весь этот план, такой идеальный и красивый, пока он выстраивал его в стерильной больничной тишине, теперь рассыпался в прах. Тогда, под капельницей, все казалось таким ясным: найти того, кому отдали важные бумаги, получить могущественного союзника, обрушить на Джодаха всю мощь разоблачений. Ведь именно дядя Адам в одном из своих пьяных откровений бубнил, что стоит этим бумагам увидеть свет - и карьера Ави рухнет. Эти слова горели в нем ослепительной уверенностью.       Но сейчас, в трясущемся автобусе, его охватывало сомнение. А что, если пьяный бред Адама был всего лишь бредом? Что, если прав был холодный и трезвый Риарден, считавший компромат ничем? Что, если они с Джоном сейчас едут в никуда, тратя последние часы, которые можно было бы использовать на что-то действительно важное?       Единственное, за что он цеплялся - это встреча с загадочным циником компроматов. Встреча, которая должна была расставить всё по местам. Но теперь даже эта надежда казалась хрупкой и призрачной.       Его слова повисли в пустом пространстве автобуса. Лололошка сидел у окна, а Джон - с краю, отгораживая его своим плотным плечом от всего остального мира. За стеклом плыли ранние зимние сумерки, густые и синие, словно чернила, разведенные в холодном воздухе. Фонари ещё не зажглись, и мир за окном превращался в размытое полотно из теней - смутные очертания голых деревьев, заснеженные крыши домов, редкие прохожие, кутающиеся в куртки. Салон тонул в полумраке, подсвеченный лишь тусклыми светодиодами маршрутного табло и призрачным отблеском снега.       Джон молчал с того времени, как услышал знакомое имя. Его взгляд был устремлён в пустоту между креслами, но не видел ни потрёпанной обивки, ни пёстрой рекламной брошюры на спинке сиденья. Он ушёл в себя, в те самые глубинные раздумья, куда не доставали ни панические тычки Ло в телефон, ни гул двигателя.

Риарден...

      Имя прозвучало в тишине его памяти с той самой ледяной, отточенной чёткостью. Но внутри оно отзывалось совсем иначе - горячей волной щемящей, детской тоски.       Он прекрасно помнил. Не самого человека - того он видел, может, пару раз, мельком, - а его присутствие. Его имя было неразрывно связано с отцом. Оно звучало в радостном предвкушении: «Завтра с Риарденом едем на геодезическую съёмку, Джонни!». Оно звучало в усталом удовлетворении: «Мы с Риарденом сегодня совершили прорыв, сынок, настоящий прорыв!». Оно было частью того тёплого, безопасного мира, где пахло чертежами и папиной трубкой, а главными героями были два учёных-романтика, покоряющие неизведанное.       Те научные вылазки, командировки... Отец возвращался после них уставшим, но с горящими глазами. А потом он бесследно испарился и его исчезновение навсегда опустошило мир Джона, оставив после себя лишь холод и вопросы.       И теперь Джон с болезненной ясностью осознал: он хочет узнать. Хочет расспросить этого человека о мелочах, о которых никогда не думал. Может, Риарден встречался с отцом накануне того, как тот ушёл? Знает что-то такое, чего не знает никто другой? Просто... поговорить о нём с кем-то, кто его действительно понимал.       Мысли неприятно клубились внутри, вызывая противную дрожь по затылку. Горькая ирония ситуации давила на виски. Сколько лет он ненавидел отца, считал его трусом и эгоистом? А теперь, познав толику надежды, он сидел и, словно маленький мальчик, мечтал всего лишь о новых крохах - любой подробности, любом воспоминании. Да, именно так. Он снова стал тем самым ребёнком, который ждал папу с работы. — Джон? — Лололошка прозвучал тише, уже без раздражения, с ноткой беспокойства. Он наконец оторвался от мёртвого телефона и внимательно посмотрел на парня. — Ты как?       Харрис медленно перевёл на него взгляд. В полутьме его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах стояла непривычная, детская растерянность. — Вспомнил кое-что, — глас был низким и ровным, но Ло уловил в нём не горечь, а нечто более сложное. — Риарден... был другом моего отца. Хорошим другом.       Больше он не сказал ни слова, снова погрузившись в тяжёлое молчание. Слова были ему не нужны - Ло видел, какую бурю они подняли внутри. Обнять парня в тесных креслах автобуса было невозможно, да и сам Харрис, наверное, не принял бы сейчас нежностей, сжался бы ещё сильнее. Вместо этого Лололошка молча взял его руку. Не мягко, не нежно, а решительно, сплетя их пальцы в крепкий, почти болезненный замок - чтобы не дать упасть Джону и не рухнуть самому. Он не смотрел на парня, но всем своим видом, всей силой этого жеста говорил то, о чём не мог сказать вслух: «Я здесь. Я рядом. Что бы ни было в твоей голове - ты не один».       Это был код. Их код. Знак, что он готов поддержать, готов бороться, готов подставить плечо, защитить телом, продать душу в обмен на его спокойствие - что угодно, не требуя ничего взамен.       Они ехали в полной тишине, что наступает после урагана, когда все слова уже сказаны, а решения - приняты. Автобус, словно призрачный корабль, плыл по опустевшим улицам столицы, не подбирая попутчиков. Казалось, сам Хэнфорт затрясся от предстоящей встречи, сжался, желая затеряться. Остановки стояли пустыми и безжизненными, как покинутые сцены. Ветер замер, не решаясь дышать на голые ветви деревьев. Даже снег, обычно такой стремительный, повис в воздухе, не сыпался на потускневшую землю. Весь мир застыл в тяжёлом, тревожном ожидании.       Автобус в последний раз скрипуче содрогнулся, выдохнув клубы пара, и замер на конечной остановке у общежития. Прямо напротив, засыпанный серой изморозью, стоял тот самый магазинчик. Его витрина была тёмной, и сквозь грязное стекло едва угадывались неясные силуэты товаров. Ло так и ни разу не заглянул туда. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к запертой двери, за которой лежала их единственная надежда - или последняя ошибка.       Двери с шипением разъехались, впуская внутрь порыв леденящего воздуха. Ло вздрогнул, впервые за долгое время ощутив, как холод просачивается сквозь тонкую ткань куртки. Он отцепил свои пальцы от пальцев Джона - тот замок, что казался таким нерушимым, пришлось разомкнуть, - и поднялся с сиденья. — Пошли, — буркнул он, кивнув в сторону «Лавки у Деда». — Надо отыскать зарядное и двигаться дальше.       Он сделал шаг к выходу, но, не услышав за собой привычного тяжёлого топота, обернулся. Джон не двинулся с места. Он сидел, вглядываясь в сумеречную даль за окном, его плечи были напряжены под тёмной тканью пальто. — Джон? — Лололошка позвал его тише.       Харрис медленно повернул голову. Его лицо в косых тенях салона казалось безэмоциональным, но в глазах стояла не каменная твёрдость, а то самое ошеломление, что прорвалось наружу ранее. — Каштанчик, я... я останусь тут, — прозвучал приглушённо и хрипло парень. — Может, выйду с салона, подышу. Надо... проветрить голову.       Это был не отказ, не каприз. Это была потребность в одиночестве. В том, чтобы хоть на мгновение перестать быть солдатом в чужой войне и снова стать тем мальчиком, который преданно ждал новых историй папы. Убедить его было невозможно и Ло это понимал.       Ему было до боли тяжело видеть Джона таким. За всё время их общения Лололошка привык видеть в нём опору - незыблемую скалу, плечо, на которое можно положиться, стену, о которую разобьётся любая беда. Харрис в его сознании просто не был способен на такое тоскливое уныние, на эту сломленную позу и взгляд, уставший не от физической нагрузки, а от тяжести воспоминаний. Сегодняшний день переворачивал с ног на голову всё. И этот новый, уязвимый Джон пугал его куда сильнее, чем любая внешняя угроза. Ему до физической боли хотелось вернуть всё как было - чтобы Харрис ворчал, ластился, улыбался и смеялся, проявлял свою «слабость» только в редкие моменты усталости, а не так, словно из него вынули стержень. — Хорошо, — просто сказал Лололошка, заглушив в себе этот вихрь тревоги. — Я быстро. Постараюсь.       Он не стал хватать его за руку или хлопать по плечу. Это было бы оскорблением. Вместо этого он лишь на секунду задержал на нём взгляд - взгляд полного понимания и тихой клятвы:       «Я всё исправлю. Я найду способ вернуть тебя» — и, повернувшись, шагнул в раскрытые двери.       Дверь в «Лавку у Деда» отворилась с оглушительно звонким перезвоном - таким громким и протяжным, будто звонили в колокол на затонувшем корабле, предупреждая о приближении чего-то важного. Ло замер на пороге, на мгновение ослепленный контрастом. После уличного полумрака лавка встретила его оглушительной теснотой и скудным светом голой лампочки под низким потолком. Воздух был густым и пыльным, пахнущим старыми книгами, паяльной кислотой, воском и чем-то сладковато-приторным, напоминающим заброшенную кондитерскую.       Это была не лавка, а самая настоящая барахолка, хаотичный архив студенческой жизни. Казалось, сюда десятилетиями свозили всё, что могло когда-либо понадобиться бедному студенту, а потом забывали это выбросить. На грубо сколоченных стеллажах, гнущихся под тяжестью, вперемешку лежали потрёпанные учебники по квантовой физике, стопки конспектов с закладками-шпаргалками, пачки сигарет сомнительной свежести, паяльники, катушки с проводом, дешёвые блокноты с обложками из дерматина и яркие упаковки лапши быстрого приготовления. С одной стороны полки торчало ружьё для пейнтбола, с другого - гирлянда из розовых пластиковых фламинго. В углу грудились гитара с треснувшим грифом, набор хрустальных бокалов в пыльной коробке и корзина с кассетами, над которой висела табличка «Не проверялось. На свой страх».       И над всем этим царством хаоса, за стеклянной витриной прилавка, где среди разнокалиберных радиодеталей и разобранных часов покоились, как священные реликвии, несколько допотопных, но дорогих смартфонов, стоял он. Тот самый Дед.       Он был так же стар, как и его лавка, и казалось, будто он не просто стоял за прилавком, а произрастал из него, как сухое, морщинистое дерево. Его лицо испещряла паутина морщин, но глаза, маленькие и пронзительно-яркие, смотрели на юношу с немым, всепонимающим интересом. В его позе не было ни приветливости, ни отторжения - лишь спокойное, выжидающее наблюдение. Он был хозяином этого хаоса, его духом-хранителем, и Ло почувствовал, как под этим взглядом все его тревоги и спешка на мгновение замерли, став просто ещё одним предметом в коллекции диковин этого места. — Здравствуйте... Зарядное устройство найдётся? — выдавил Лололошка.       Дед медленно перевёл на него взгляд. Его глаза, казалось, оценивали не только самого юношу, но и саму вероятность его существования в этом пространстве. — Модель? — отрезал старик одним словом. Голос у него был скрипучим, как скрип половицы, но твёрдым. — А?.. — парень опешил. — Какая модель смартфона? — старик не моргнув глазом повторил, выжидающе постукивая костяным пальцем по стеклу витрины. — Я... не знаю, — растерянно признался Ло. В пылу событий такие детали просто не приходили ему в голову. — Дай сюда.       Лололошка обречённо сунул руку в карман и выудил мёртвый, прохладный девайс, протянув его через прилавок. Пальцы Деда, сухие и цепкие, как корни, приняли аппарат. Он покрутил его, не глядя на логотип, будто считывая информацию с его веса и баланса, и с лёгким, почти презрительным фырканьем отложил в сторону. Затем он развернулся к стене, представлявшей собой нагромождение ящиков, коробок и мешков, свисающих с крюков, - хаос, в котором лишь он один мог разобраться.       Его руки, не глядя, потянулись к одному из бесчисленных ящиков. Он выдвинул его, и Ло увидел внутри аккуратные, вопреки всему, ряды зарядных устройств, переходников и кабелей, свёрнутых в тугие бухточки. Пальцы старика, не дрогнув, пробежали по рядам и извлекли один кабель с нужным разъёмом, а из другого ящика - компактную белую зарядку.       Не прошло и минуты, как он, не говоря ни слова, воткнул вилку в импровизированный удлинитель, тянувшийся куда-то под прилавок и увешанный, как рождественская гирлянда, другими устройствами. На консоли зарядки тут же вспыхнул крошечный красный светодиод. Ло застыл в немом изумлении. Он мысленно готовился к долгим поискам, к тому, что придётся объяснять, показывать, возможно, даже ничего не найти. Но Дед, кажется, не зря был знаменит. Он был не просто хранителем хлама; он был архивариусом этой цивилизации отжившей электроники, и его знание было безмолвным и абсолютным.       Юноша потянулся к карману, нащупал смятую банкноту и, не глядя, протянул её Деду. Это была крупная купюра, та самая, что он припрятал на крайний случай. Старик взял деньги, и его лицо сморщилось так, будто он высосал дольку лимона. Морщин стало втрое больше, каждая из них кривилась от нескрываемого отвращения. — Мельче, — проскрипел он, тыкая пальцем в купюру. — Простите?.. — не понял Ло. — Мельче деньги ищи, аль покупай что-то ещё! — раздражённо буркнул Дед и швырнул банкноту на прилавок, словно она была ему физически противна.       Лололошка растерянно похлопал себя по карманам. Мельче не было. Впопыхах, выбегая из дома, он схватил то, что лежало на виду. Его взгляд засуетился по заваленным полкам, отчаянно пытаясь найти что-то, что можно было бы докупить. И тут он зацепился за нечто необыкновенное.       В пыльной стеклянной витрине, между грудами разнокалиберных болтов и пучками разноцветных проводов, лежали они. Кольца. До жути глупые, несуразные - явно из разряда дешёвой бижутерии для студентов, желающих покрасоваться. Одно - с крошечной, криво припаянной незабудкой из синенького стекла, другое - просто гладкий ободок. И цена, написанная на крошечном ценнике, была ровно на ту сумму, что оставалась бы без сдачи.       И тут его осенило. Память ударила, как током. Больничная палата, приглушённый свет, и его собственный глас, тихий, но уверенный: «Я тоже тебе что-нибудь подарю!». Вспомнил торговый центр, их первое настоящее свидание, и его украдкой брошенные взгляды на витрину ювелирного отдела. Он тогда представлял, как на их пальцах красуются массивные, серьёзные перстни, и ему становилось до дрожи интимно и страшновато от такой откровенности.       А эти… эти смешные колечки с незабудкой. Они были полной противоположностью тем величественным перстням. Они были глупыми, милыми и совершенно идеальными в своём несовершенстве. Он купил их. Ведомый ли внезапно нахлынувшей мечтой, или печалью, иррациональным страхом, что Джодаху всё-таки удастся их разлучить, и ему не суждено будет подарить Джону ничего больше. Он не готов был ответить на этот вопрос самому себе. Надеялся, что отыщет ответ в скором времени. — Беру ещё это, — Ло звучал тихо, когда он ткнул пальцем в стекло витрины.       Дед без всякого удивления извлёк два колечка, завернул их в обрывок газеты и, забрав купюру, наконец улыбнулся. Лололошка сунул свёрточек в карман, и он жёстко упёрся в бедро, напоминая о своём существовании при каждом шаге.

***

      Их сумбурное путешествие продолжалось. Вся дорога до вокзала прошла в гнетущей тишине. При погрузке в поезд Харрис тоже не вымолвил ни слова, двигаясь как сомнамбула, подчиняясь лишь инстинкту следовать за Ло.       Сейчас, находясь уже час в пути, Лололошка не мог заснуть. Джон, напротив, отключился почти мгновенно - то ли от истощения, то ли от полного нежелания мыслить, - его голова неподвижно покоилась на подголовнике кресла, а грудь мерно поднималась в такт дыханию. Приглушённый свет ночного вагона и гипнотический, укачивающий стук колёс разбавлял всепоглощающую ночную тоску. В этой вынужденной обстановке у Ло наконец-то появилось время подумать. Не о том, что может случиться плохого - эти мысли он уже истязал вдоль и поперёк, - а о том, что можно предпринять. Как лучше поступить. Как превратить этот отчаянный побег в осмысленное наступление.       Правая рука лежала в кармане куртки. Пальцы перебирали два холодных металлических ободка, завёрнутых в шуршащую газету. Он так и не решился подарить их Джону за всё время их молчания. Не тот момент. Не то место. Не та бездна, что зияла между ними сейчас.       Редкие фонарные столбы за окном, словно вспышки фотоаппарата, на мгновение выхватывали из тьмы две сидящие фигуры: его собственное бледное, напряжённое отражение в стекле и неподвижный профиль Джона, погружённый в забытье.       И вдруг, словно в ответ на эти вспышки, в памяти Ло ярко и нежно вспыхнула их первая поездка. Осень. Тёплая, напоенная запахом листвы и невысказанных слов. Они были уже по уши влюблены друг в друга, но тщательно скрывали это за маской случайности и студенческой простоты. Сейчас это казалось Ло таким очевидным, таким трогательно наивным. То, как Харрис ложился ему на колени в поезде, оправдываясь «затёкшим телом», а сам замирал, боясь пошевелиться, будто на его плечах лежала хрустальная ваза. То, как он, суровый и сдержанный, в гнетущем порыве эмоций обнимал Ло так крепко, что тому перехватывало дыхание, и говорил о цветах как о чём-то, что присуще лишь Каштанчику - о его красоте, яркой и невероятной.       Сердце в груди трепетало, сжимаясь от щемящей нежности. Щёки наливались румянцем, а глаза... глаза почему-то предательски горели и наполнялись влагой. Лололошка резко отвернулся к тёмному окну, чтобы никто, даже спящий Джон, не увидел этого внезапного, беззащитного проявления чувств посреди ночи, несущей столько неизвестности.       За окном была не просто ночь, а абсолютная, всепоглощающая тьма. Та, что наступает вдали от городов, где нет ни одного огонька, чтобы бросить вызов чернильной густоте. Поезд нёсся сквозь пустоту, и лишь редкие, одинокие фонари где-то вдали напоминали, что мир ещё существует.       Стекло было ледяным, и холод от него тянулся в салон незримой струёй, заставляя Лололошку ёжиться. За ним простирались мёрзлые поля, подёрнутые инеем, словно седым прахом. Они уходили в никуда, в эту непроглядную темень, и казалось, что нет им ни конца, ни края. А дальше, на самом горизонте, едва угадывались в ночи угрюмые силуэты гор. Снежные вершины их терялись в низких облаках, и сами они стояли безмолвные и тяжёлые, как спящие исполины, равнодушные к суете маленького поезда, ползущего у их подножия.       Ло прижал лоб к ледяному стеклу, пытаясь остудить разгорячённые виски. В этой безжизненной, промороженной до самого сердца земле было странное утешение. Её холод и её молчание были честными. Они не сулили ничего хорошего, но и не обманывали. И в этом был свой горький, строгий покой.       Он медленно, почти не дыша, повернул голову от холодного стекла к Джону. Тот спал, и в тусклом свете его лицо, обычно такое собранное, было размягчено и беззащитно. Тяжёлые веки скрывали пронзительный взгляд, губы были слегка приоткрыты, а тёмные пряди волн упали на лоб, нарушая привычную строгость. Грудь мерно поднималась и опускалась в глубоком, восстановительном ритме. И тут сердце Ло замерло. Не от страха и не от тоски, а от внезапного, острого приступа такой нежности, что её почти физически больно было вместить в груди. Он видел перед собой не непоколебимую скалу, не стену, о которую можно было спрятаться от любой бури. Он видел человека. Своего человека. Уставшего, измотанного, но нашедшего в себе силы довериться ему настолько, чтобы уснуть глубоким сном, пока поезд мчал их в самую неизвестность.       И сквозь всю тревогу, сквозь горечь и страх, сквозь холод ночи и неопределённость будущего, на его губы прокралась улыбка. Глупая, несвоевременная, совершенно неуместная улыбка. Та самая, которую невозможно сдержать, когда смотришь на что-то бесконечно дорогое и хрупкое. Она была тихой, лишь чуть тронула уголки губ, но заставила глаза Лололошки снова блеснуть влагой - на этот раз не от печали, а от переполнявшего его чувства.       Он не стал её прятать. В пустом вагоне ему не нужно было притворяться. И в этом тёплом, беззвучном смехе, адресованном спящему Харрису, была его собственная маленькая победа над мраком за окном.       Ночь тянулась мучительно долго. Ло так и не смог сомкнуть глаз. Он сидел, уставившись в темноту, пока чёрный бархат неба не начал медленно светлеть до свинцово-серого оттенка. Прибытие было назначено на четыре утра - тот неуютный, безжизненный час, когда мир ещё мёртв, а ночь уже потеряла свою власть. Вместо сна он просидел все эти часы, мысленно перелистывая страницы прошедшего учебного семестра. Воспоминания всплывали яркими, отрывистыми кадрами: бессонные ночи над проектами, дурацкие шутки с Ричардом, сумасшедшее знакомство с Джоном. Готовка лазаньи вместе с ребятами из девяносто третьей комнаты... Это было всего несколько месяцев назад, но казалось, что прошла целая жизнь.       Будто по чудесному велению, Джон открыл глаза за десять минут до конечной. Не резко, а медленно, тяжело, будто возвращаясь из очень далёкого путешествия. Сон стёр с его лица следы усталости, разгладил морщины на лбу. Его мозг, наконец, успел отдохнуть от вчерашнего беспорядка.       Он повернул голову и посмотрел на Ло. Встревоженно приподнялся, привлекая к себе внимание. — Ты плакал, Каштанчик? — хрипло проскрежетал Джон, всё ещё отгоняя от себя остатки сна. — Твои глаза... Красные, как мак.       Лололошка встретил его взгляд. Он чувствовал, как веки налиты свинцом, а глаза горят от бессонницы. — Нет... — тихо ответил он, и лёгкая, усталая улыбка тронула его губы. Он солгал, сам не понимая почему. — Просто не мог заснуть.       Он не стал говорить о том, что всю ночь думал о них. О том, что перебирал в кармане колечки, боясь и желая подарить их. О том, что смотрел на спящего Джона и чувствовал одновременно щемящее счастье и леденящий страх. Некоторые вещи были слишком хрупкими для слов в четыре часа утра, когда поезд медленно вползал на залитый холодным рассветом вокзал Сайклрайза.       Поезд с глухим стуком замер на крошечной станции. Платформа была пустынна, в синеватом свете уличных фонарей кружились одинокие снежинки. Воздух, ударивший в лицо при выходе, был холодным, влажным и густым от запаха моря и древесной смолы.       К счастью, им не пришлось блуждать в предрассветной тьме. Они знали, куда идти. Единственным местом, где можно было переждать остаток ночи, отдохнуть от тиши, наступившей после стука колёс, и подготовиться к последнему рывку - переправе в Ривердейл, - была та самая гостиница. «Punto di Ritorno». Та, о которой с восторгом рассказывала содержащая её старушка в их прошлую поездку, и куда они однажды уже заглядывали, изголодавшись.              Они шли по безлюдной улице, их шаги гулко отдавались в спящем городе. Вывеска гостиницы, тускло освещённая жёлтой лампой, висела над дверью старого, но ухоженного трёхэтажного дома с кружевными ставнями. «Punto di Ritorno» — «Точка возвращения». Название сейчас звучало и иронично, и обнадёживающе.       Ло толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло старой древесиной, воском для пола и слабым ароматом сушёной лаванды. За стойкой никого не было, но на звонок через несколько минут появилась та самая хозяйка - немолодая, но энергичная женщина с добрыми глазами и вязаной шалью на плечах. Она, казалось, ничуть не удивилась появлению гостей в такой час.       Получив ключ, они поднялись по скрипящей лестнице в свой номер. Он был маленьким, но безупречно чистым, с двумя отдельными кроватями, покрытыми стёгаными одеялами, и окном, выходящим на тёмный, пока ещё невидимый залив.       Дверь закрылась, и наконец-то их окутала настоящая, нерушимая тишина. Без стука колёс, без скрипа половиц. Только их дыхание и далёкий крик чайки за окном.       Ло присел на кровать и медленно обернулся к Джону. В мягком свете ночника его лицо казалось спокойным, усталость всё ещё лежала на нём тенью, но уже не такая глубокая, как в поезде. В кармане пальцы снова нащупали свёрток с кольцами. Может быть, здесь, в этой «точке возвращения», найдётся подходящий момент. Может быть, здесь всё начнётся сначала.              Юноша глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Сердце колотилось где-то в горле. Он зажмурился на секунду, выстраивая в голове первые, самые важные слова, и обернулся к Джону. — Слушай, я...       Но Джон, потягиваясь так, что суставы хрустнули, перебил его сонным, но решительным бормотанием: — Сначала - купальня. Я не человек, пока не ополоснусь с дороги. Потом... потом поговорим, ладно?       Ло смыло волной облегчения и разочарования одновременно. Он лишь смущённо и суетливо закивал, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Конечно... — выдавил он, пока Джон уже скрылся за дверьми.       Момент ускользнул. Но впереди, возможно, был другой. Лололошка плюхнулся на свою кровать, которая жалобно и пружинисто взвизгнула под его весом. Он раскинулся звездой, уставившись в потолок, затем медленно повернул голову на бок. Взгляд упал на соседнюю кровать - такую же узкую, такую же одинокую. Запредельно одинокую.       Ему почему-то стало невыносимо грустно смотреть на эти два «острова» личного пространства, разделённые метром пустоты, ощущающуюся как пропасть. Сейчас, после всей этой ночи, тоски и страха, ему до физической боли хотелось быть ближе. Не просто сидеть рядом. Вжаться всем телом, впитаться всем естеством в Джона, почувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение - убедиться, что он тут, что он настоящий, что они вместе.       Мысль о том, чтобы провести эту ночь врозь, на отдельных кроватях, показалась ему внезапно нелепой, невыносимой и просто кощунственной. Тогда он резко, почти сердито, поднялся. Без лишних раздумий, с решимостью человека, исполняющего давно назревший долг, он принялся за дело.       Сначала отодвинул приставной столик, который стоял между кроватями. Он скрипнул по полу, подчиняясь напору. Затем, уперевшись плечом в спинку своей кровати, он с напряжением сдвинул её на несколько сантиметров. Дерево заскрежетало. Потом перешёл к кровати Джона - массивной, неповоротливой. Взявшись за спинку, он потащил её на себя, напрягая мышцы. Ноги упирались в пол, дыхание сбилось. Скрежет наполнял комнату, звуча как декларация о намерениях.       И вот последний рывок - и два «острова» встретились. Деревянные спинки мягко стукнулись друг о друга, а матрасы образовали единое, хоть и неровное, пространство. Узкая полоска паркета между ними исчезла.       Ло, тяжело дыша, вытер ладонью лоб. Он посмотрел на результат своих трудов - на эту сомнительную с точки зрения эстетики, но бесконечно важную для него конструкцию из двух сдвинутых кроватей. И на его лице, наконец, появилось что-то похожее на спокойствие. Теперь они будут спать вместе. По-настоящему.       Его взгляд упал на зеркало в полный рост, висевшее на стене. Он обернулся и застыл.       Отражение было безжалостным. В тусклом свете комнаты он видел бледное, осунувшееся лицо с тёмными тенями под глазами, взъерошенные волосы, помятую одежду. Он выглядел именно так, как и должен был выглядеть человек, не спавший больше суток и прошедший через ад тревоги. И ему стало до жути неловко. Стыдно. Горячее, иррациональное чувство стыда охватило его. Он не хотел, чтобы Джон видел его таким - неуклюжим, неопрятным, сломленным усталостью.       Именно в этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошел Харрис. Его волосы были влажными, на плече висело полотенце. Он замер на пороге - взор скользнул по Ло, а затем перешёл на две кровати, сдвинутые в единое, неровное ложе. — Каштанчик, это... — начал Джон, и в его голосе слышалось недоумение, смешанное с попыткой понять.       Но Лололошка взбудораженно перебил его, выдав нервный, сдавленный смешок. — Всё в порядке! Теперь... теперь моя очередь нагрянуть в купальню!       И, не глядя на Джона, он буквально выстрелил из комнаты, проскочив мимо него, как пробка. Дверь захлопнулась, оставив Харриса в одиночестве разглядывать две сдвинутые кровати и слушать, как за стеной зашумела вода, смывая не только дорожную пыль, но и целую бурю смущения.       Дверь в купальню захлопнулась, и Лололошка, прислонившись к ней спиной, сгребал с себя одежду. Брюки, свитер - всё это слетело на влажный кафель комком. Он молниеносно шагнул в воду и рванул рычаг, подставившись под почти обжигающие струи воды, бьющие сверху.       Тело пылало - не от температуры, а от внутреннего пожара. Казалось, после всего пережитого его уже ничем не проймёшь, но эта новая, робкая смелость, вырывавшаяся наружу такими решительными поступками, была чем-то диким, необузданным. Он чувствовал себя одновременно и отважным, и беззащитным. Ло присел на корточки, позволив воде барабанить по спине, а затем погрузился в неё с половиной лица. Горячие струи били по затылку, смывая дорожную грязь и нервную дрожь. Глаза были закрыты, а в ушах стоял оглушительный рёв воды.       В этом шуме, его накрыло новой волной. А что, если Джон всё ещё хочет побыть один? Что если его порыв - эти сдвинутые кровати - покажется ему не милым, а удушающим? Навязчивым? Страшным? Вдруг он перешёл какую-то незримую черту, за которой его искреннее желание близости становится грузом?       Чтобы заглушить эту мысль, он резко вскочил и с лихорадочной поспешностью принялся мыться. Схватил мыло, начал намыливать руки, плечи, грудь - движения были резкими, почти судорожными, будто он пытался смыть с себя не только пот и пыль, но и это разъедающее чувство неловкости, эту боязнь быть неправильно понятым. Пена текла по телу, а он зажмуривал глаза, пытаясь сосредоточиться только на этом: на запахе мыла, на ощущении скользящих по коже ладоней, на шуме воды - на чём угодно, только бы не на тишине за дверью и не на молчании, которое ждало его в комнате.       Намыливание шеи не помогало. Тогда Лололошка принялся бормотать себе под нос, репетируя будущий разговор. Слова вырывались тихими, отрывистыми фразами, которые тонули уже в гудении фена. — Вот так... просто возьму и скажу...       Он мысленно видел, как входит в комнату, подходит к своей куртке и достаёт свёрток. — Джон, я купил кое-что в лавке.       Пальцы сами по себе сжимались в кулаки, будто уже держали эти два колечка. — Это просто безделушка... не думай ничего такого...       Он представлял, как разворачивает газету, и на ладони ложатся два холодных ободка. — Просто... чтобы у нас что-то было общее от этой поездки. Я обещал тебе что-то подарить... и вот.       Фразы выстраивались чётко, ясно, идеально - ведь сейчас, в уединении, не было риска, что голос дрогнет или взгляд выдаст всю ту бурю, что бушевала внутри. Но он знал, что это обман. Эта чёткость была порождением смущения, которое сжимало ему горло. Он знал, что в реальности, под взглядом Джона, из него вырвется не это выверенное признание, а нервная, сбивчивая скороговорка. Слова побегут впереди мысли, спотыкаясь и путаясь, пытаясь поскорее вывалить всё наружу, пока хватило духу. — Возьми, пожалуйста... я хотел... ну, ты понимаешь!       Лучший сценарий рождался в его голове, но сердце подсказывало, что всё пойдет по другому, более искреннему и нервному пути.       Выйдя из купальни, Лололошка на мгновение замер в коридоре, вслушиваясь в тишину. За дверью не было слышно ни единого звука. Сердце ёкнуло, и перед его внутренним взором всплыл образ - чёткий и болезненный.       Он вообразил это. Увидел за закрытой дверью две кровати, снова стоящие на своих местах, разделённые аккуратным промежутком. И на одной из них - Джона, повернувшегося лицом к стене, накрывшегося одеялом по самые уши. Его спина была бы напряжена даже во сне, а дыхание - слишком ровным и размеренным, чтобы быть настоящим.       Пока парень стоял, не решаясь открыть дверь, в его груди бушевала странная, противоречивая буря. Он хотел бы этого. Хотел, потому что это избавило бы его от необходимости что-то объяснять, от риска быть отвергнутым, от этого дурацкого, сжимающего горло смущения. Эта воображаемая картина - раздельные кровати, притворный сон - была бы молчаливым ответом, который снимал с него груз ответственности за следующий шаг.       Но в той же мере он этого не хотел. Не хотел до физической тоски. Потому что видел бы в этом отступление. Потому что ему до боли хотелось, чтобы его ждало совсем другое. Чтобы, открыв дверь, он увидел их общее, неровное ложе, а Джона - не притворяющегося спящим, а смотрящего на него тем понимающим, твёрдым взглядом, который говорил бы: «Всё в порядке».       Сделав глубочайший вдох, он всё же толкнул дверь. Взгляд мгновенно упал на кровать. Она оставалась такой же, как он её оставил - две спальные конструкции, сдвинутые в единое целое. И на этом импровизированном гнезде лежал Харрис. Он не спал, а смотрел в потолок, и в его обычно твёрдой позе читалась какая-то непривычная скованность. Из-за плотно задёрнутых штор было трудно разобрать выражение его лица, но Ло почувствовал - Джон смущён.       Сделав тихий шаг, Лололошка мягко опустился на свой край матраса. Пружины жалобно вздохнули. Обстановка в комнате была странно напряжённой, густой. Они будто снова, впервые, оказались заперты в одном пространстве, разделённые сантиметрами и невысказанными словами. Даже когда их постель была тесно прижата друг к другу, они всё ещё лежали на своих половинах, не соприкасаясь. Было слышно только их дыхание - неровное у Ло, чуть более размеренное, но всё равно напряжённое, у Харриса.       Лололошка не понимал, почему. Он уже лежал в постели с Джоном. Он спал с ним в обнимку, чувствуя его тепло и защищённость. Так почему сейчас всё было так неловко и первобытно? Почему слова застревали в горле, а тело отказывалось повернуться? И почему молчал Джон?       Он решился. С рваным, громким вдохом, привлекая к себе всё внимание, Ло повернулся на бок и потянулся к своей куртке, висевшей на спинке стула. Пальцы лихорадочно зашарили по карманам, пытаясь нащупать маленький твёрдый свёрток.

Но его там не оказалось.

      Сначала он не поверил. Ощупал ещё раз, потом ещё, уже с нарастающей паникой. Карман был пуст. Колец не было. Он замер, не в силах пошевелиться, глядя в тёмную ткань подкладки. — Каштанчик... — тихо, почти несмело, позвал Джон, но Ло лишь отчаяннее зашуршал тканью, пытаясь залезть в карман глубже. — Ну где же... — его голос дрожал, — я же не мог потерять! — Каштанчик, погоди... — Нет! — уже почти с отчаянием вырвалось у Ло, он отшатнулся от куртки и потянулся к скомканным брюкам на полу. — Я не мог оставить их в карманах брюк. Я точно помню, что перекладывал их сюда! — Каштанчик! — Джон резко пододвинулся, и его рука - тёплая, уверенная - легла на запястье Ло, заставляя его застыть на полпути. Хватка была не грубой, но не допускающей возражений. — Постой.       Сильными, но бережными движениями Джон развернул его к себе за плечи. И теперь, в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы, Лололошка наконец ясно увидел его лицо: щёки густо окрашены румянцем, а в глазах, широко распахнутых, плескалась смесь вины, нежности и собственного смущения. — Каштанчик, — парень сорвался на шёпот, — я... я хотел поставить твой телефон на подзарядку, прошёлся по карманам, и...       Договаривать не было смысла. Всё и так стало ясно. Всё, что оставалось - это молчание, в котором пульсировало общее осознание: тайное стало явным. — Это... это должно было быть подарком, — Ло зазвучал сдавленно, слова спотыкались и путались, не в силах выстроиться в ясное объяснение. — Я же обещал в больнице, что подарю тебе что-нибудь! И эти дурацкие колечки... я...       Он не успел договорить. Джон, не выдержав, резко притянул его к себе, сдавив в объятиях так крепко, что у того перехватило дыхание. Горячее лицо Харриса уткнулось в его шею, и Лололошка ощутил, как пылают его щеки, а учащённое, глухое сердцебиение напротив отдаётся в его собственной груди. И в этот миг, в этом внезапном, безмолвном прикосновении, ему показалось, что его Джон - настоящий, тот самый, что скрывался за стеной молчания и усталости, - наконец вернулся. — Дурак... — шёпот Джона дрожал где-то в области ключицы Ло. — Я такой дурак. Каштанчик, я не хотел ничего портить, но ты так невовремя зашёл в комнату, что я просто не успел положить свёрток обратно...       Он отстранился, и в его глазах стояло столько искреннего раскаяния и нежности, что Ло на мгновение забыл дышать. Затем Джон потянулся под подушку и достал оттуда клочок газеты.       Осознание накрыло с новой, совершенно идиотской силой. Всё было так глупо. Глупо до слёз, до икоты, до желания провалиться сквозь землю. Они оба знали. Они оба сидели, как истуканы, оба пылали от смущения, оба устроили этот немой спектакль с перетягиванием взглядов и одеял.       А Ло всё равно не злился. В его груди не было ни капли гнева на Джона, который нашёл и не вернул, или на себя, такого неуклюжего и предсказуемого. Нет. Он просто... не понимал. Не понимал, что делать дальше. Сцена, к которой он готовился, которую репетировал под шум фена и воды, была безнадёжно испорчена. Подарок перестал быть сюрпризом, признание - тайной. Что же теперь? Обниматься? Целоваться? Говорить банальности вроде «ну, вот»?       Он сидел, чувствуя жар щёк и бешеный стук сердца, а в голове была пустота, залитая ядовитым светом неловкости. Это молчание было уже не напряжённым, а каким-то беспомощным. Они достигли пика взаимного понимания и одновременно зашли в тупик.       И тогда Лололошка почувствовал дикое, почти физическое желание - искоренить эту неловкость. Разорвать её в клочья, как старую газету. Сделать что-то настолько абсурдное, настолько лишённое всякого смысла, что этому дурацкому утру просто не останется другого выхода, кроме как рассыпаться в прах.       Он медленно, будто в трансе, вытянул руку и взял свёрток из рук Джона. Тот отпустил его без сопротивления, его взгляд был вопросительным и всё ещё смущённым.       Ло развернул газету. Два простых металлических ободка лежали на ладони, тускло поблёскивая в полумраке. Он посмотрел на них, потом на Джона, и вдруг... начал смеяться.       Это был не весёлый, а сдавленный, нервный, почти истерический смешок. Он вырывался хрипло и неумело, потому что горло всё ещё было сжато. — Господи, — выдавил он, закатывая глаза к потолку, где в темноте угадывалась лепнина. — Это так... по-идиотски. Мы... мы как герои дешёвого ромкома.              Он ткнул пальцем в кольца. — Два кольца. — Потом указал на сдвинутые кровати. — Две кровати. — Его палец перекочевал на его собственное раскрасневшееся лицо, а затем - на не менее алое лицо Джона. — Два идиота. Полный комплект.       Лололошка не знал, что делал. Он не шутил, он - ломал ситуацию. Ломал через колено. Ломал через колено толстую корку собственного страха и неловкости. И из этой трещины полились слова - тихие, но удивительно твёрдые. Не те, что он репетировал в ванной, а другие, шероховатые, идущие от самого нутра. — Знаешь... — начал он говорить низко, хрипловато от переживаемых эмоций. — Я тут думал, пока мылился... О том, что ты для меня сделал. И этот подарок... он просто безделушка. Он не стоит и тысячной доли того, что ты принёс в мою жизнь.       Он поднял взгляд на Джона, и в его глазах не было ни капли прежней паники - только чистая, обнажённая нежность. — Ты вдохнул в меня радость. Подарил улыбки, которые стали настоящими. И... любовь. Просто любовь. За это не расплатиться никакими кольцами.       Его ладонь аккуратно взяла руку Джона - тёплую, сильную, с знакомыми костяшками. Медленно, почти с благоговением, он оттопырил безымянный палец - его собственные чуть дрожали, но движение было уверенным. Он продел тонкое колечко с крошечной незабудкой на фалангу. — Чтобы не забывал, — прошептал он, и в углах его глаз блеснула влага. Затем он проделал то же самое со своим обычным, гладким кольцом, ощутив прохладу металла на собственной коже. И только тогда он снова посмотрел на Джона, и в его взгляде вспыхнула искорка задора, смешанная с безграничной нежностью. — Пообещай мне одно. Пообещай, что когда всё это закончится... мы выберем что-нибудь посолиднее. Вместе.       Ответом ему стал не звук, а движение. Незанятая рука Харриса мягко, но властно протянулась к затылку Ло и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе - он был утягивающим, как водоворот, затягивающий в омут забытья. В нём не было спешки, только медленное, неотвратимое погружение. Он был нежным, как прикосновение лепестка, и страстным, как всполох молнии в ночи; обволакивал всё их существо, стирая границы между телами и душами. Губы Джона чуть вибрировали, выдавая сдерживаемую бурю эмоций, а ответная дрожь Ло говорила о том, что его сердце готово выпрыгнуть из груди, чтобы слиться с бьющимся напротив.       Растворилась вся неловкость, вся усталость, весь страх. Осталось только это - два сдвинутых острова, два ободка на пальцах и одно дыхание на двоих в тишине гостиничного номера, которая наконец-то перестала быть пугающей и стала... своей.       Казалось, поцелуй выжег всю кислородную прослойку между ними, оставив только плотное, горячее пространство, где пахло кожей, влажными волосами и их общим дыханием. Импульс пронзил Ло - не мысль, а чистое, животное желание сократить и без того ничтожную дистанцию до нуля. Он мягко, почти невесомо пихнул Джона в грудь. Тот, застигнутый врасплох и опьянённый близостью, с тихим, сдавленным хмыком потерял равновесие и рухнул на спину на неровное ложе из двух матрасов. Лололошка не заставил его ждать и мгновение - он приземлился следом, сверху, уперевшись коленями по бокам от его тела, не прерывая поцелуя ни на секунду.       Их руки, будто получившие собственную волю, взрывную и беспорядочную, ринулись на исследование. Это не было нежным любованием - это был голодный, тактильный шквал. Пальцы Ло впились в волосы Джона, соскребая кожей остатки влаги, затем спустились на мощные плечи, ощупывая знакомые, и всё же новые, как в первый раз, очертания мышц под тонкой тканью футболки. Ладони Джона скользнули под свитер Ло, прижимаясь к оголённой спине, и тот вздрогнул от прикосновения - шершавого, горячего, заставляющего каждый нерв петь от напряжения.       Они касались друг друга так, будто никогда ранее не изучали эти сантиметры кожи, будто боялись, что воспоминания стёрлись, и нужно заново нанести на карту каждую родинку, каждый шрам, каждую линию. Губы сталкивались снова и снова, влажные, отчаянные. Безудержное столкновение прерывалось лишь на короткие, пьянящие мгновения. Джон, задыхаясь, смещался - его губы скользили по углу рта Ло, по щеке, чтобы впиться в линию подбородка, ощущая его напряжённую кость.       И в эти доли секунды, в микроскопические паузы, он ловил трепетный, срывающийся вдох парня. Тот звук - что-то среднее между стоном и всхлипом, - был громче любых слов. Он говорил о головокружении, о полной потере контроля, о желании, которое разрывало изнутри. И каждый раз, внимая этот вздох, Джон прижимал Ло к себе ещё крепче, отвечая на его трепет собственной, сдерживаемой дрожью, словно боялся, что если ослабит хватку, этот миг рассыплется, как дым.