Дихотомия
14 мая 2025 г., 14:46
Циркуляция крови по телу. Адреналин, скачущее давление, набухшие вены. Чувство истощения как физического, так и морального. Достаточно было отбежать на небольшое расстояние, как ноги подогнулись, а руки нашли опору в песке. Капли пота со лба обрушивались на раздробленный кварц, что путался между пальцев, гонимый ветром. Болели белки глаз, будто Эдди распахнул их настолько широко, что они вывалились наружу. Пальцы окрепли, напряженно сжались, помогая телу оттолкнуться от земли и броситься дальше к городу. Обезображенный, грязный, испачканный бордовой кровью существа и зловонной липучей жидкостью, к которой, как к ленте для мух, цеплялись частички песка, бывший журналист терял равновесие: его косило в стороны от толчков, что создавал пастор. И пусть оно не могло его догнать, вой, что поднялся густой тучей над Рэйчел, звенел в ушах, и отражался в сердце.
Сбитый с толку носитель симбиота не сразу заприметил две яркие точки впереди, что, подобно крохотным лучикам солнца, словно бы направляли его, подсказывали, куда бежать. И вот они становились ближе и ярче, рассредотачиваясь на множество длинных лучей, сродни семенам одуванчика. Светила обволакивали зрение, занимая все видимое пространство; чернота исчезала, уступая место ясности, как вдруг из середины мужского торса выскочила вперед черная рука, что отдало ощущением, когда от кожи с трудом отходит пластырь или что-то клейкое, что больно тянет, и от столкновения с неизвестным объектом Эдди по инерции толкнуло назад. «Машина, Эдди», — пояснил партнер, убирая ладонь от капота. Из окна водительского места высунулась светлая голова.
— Эдди, Вы что творите?! Я же гудела Вам!
«Что? Какого?.. Разве смог бы я напороться на машину, не заметив ее?»
Веном отнюдь не разделял неясность носителя и рывками толкал его к двери — то левой, то правой ногой, отчего пальцы с сопротивлением шаркали по слегка влажной земле. Он заботливо открыл дверь и повалил Брока на заднее сидение. Тяжелая голова встретила мягкую обивку салона и отскочила от нее после удара. Эдди дышал, как пес, пока его симбиот укладывал ноги в салон, заставляя носителя принять позу эмбриона. Когда дверь машины была захлопнута, девушка нажала на газ, и машина со свистом тронулась. Галька затрещала в арке колеса, дробью отзываясь в голове.
— Какого хера? Куда мы едем? — резче, чем планировал, отчеканил человек, на лице которого дергал струну нерв, отчего бровь лихорадочно трепыхалась.
— Куда-нибудь. Не знаю… Подальше от этого места.
Эдди такой ответ не устроил.
— Меня интересует конкретика.
— Эдди, пожалуйста, не заставляйте меня жалеть о Вашем спасении. Не забывайте про хотя бы мизерную каплю уважения.
Эдди и этот ответ не устроил, но хотя бы подействовал отрезвляюще. Ощущения тяжести собственного веса и гравитации обострились, и принять полностью вертикальное положение оказалось весьма проблематично с учетом того, что джип укачивало из стороны в сторону. Брок, будучи в попытках остановить посаженное зерно хаоса в своей голове, облокотился виском о стекло, хмуро глядя в пол. От постоянной тряски он то и дело неприятно ударялся головой, из-за чего привлек внимание симбиота, который, испустив недовольный гул, мягкой подушечкой накрыл безразличное для Эдди, но не для Венома, височное место.
— Эдди, ключ в кармане, — послышалось сбоку: на плече удобно расположился его зубастый друг. Заметно оживившись, журналист прощупал свои испорченные джинсы на нужный ему предмет.
— Брат, когда ты успел?..
Довольный собой, Веном усмехнулся.
— Всегда пожалуйста, дорогой.
— А если серьезно, Веном. Как?
— Пока ты бежал, я успел выхватить. Знал, как тебе важно.
На бледном лице впервые за долгое время проступил румянец. Вставшая по пути кочка привела Эдди в чувство, но не убрала несвойственную его грубым чертам смущенную улыбку.
— Спасибо, любимый… Ты мне очень помог, — сердце забилось чаще. Осознал он это, когда края горящих ушей начали ощутимо волноваться ритмичным биением.
— Что это? Сладость, осязаемая в воздухе, в самих атомах, и привкус клубники в молочном шоколаде. Чувствуешь, Тедди? — прошипела на разных частотах Агония, то и дело загораясь вспышкой в салоне. Ее черты показались между сидениями, и Эдди инстинктивно вздрогнул, не привыкший к ее существованию. Для него в принципе вошло в привычку настороженно относиться ко всем симбиотам, кто не Веном. — Что за тайна, отец? Что за отношения между вами, что за ток, покалывающий кончики пальцев твоего носителя, — и Эдди действительно обратил на это внимание. Он прогладил их фалангой большого пальца, понимая, что Веном уже на ином, чем прежде, уровне воздействует на его организм. — Почему волосы на руках встали дыбом, отчего он смущается, отводит глаза?
И вот эта тема, которую Эдди так боялся все это время.
«А я все гадал, когда это станет очевидно? Когда я вновь превращусь в невинного подростка в пубертате? Видимо, время наступило».
Доктор Пэйн с замиранием сердца выжидала, крепко взявшись за руль. Ответ напрашивался сам собой, но она и поверить не могла в то, что такое может существовать. С другой стороны, ей предоставится возможность впервые осуществить наблюдение за первым межрасовым союзом представителей двух разных планет. Она не испытывала неприязнь, только непонимание и любопытство.
— А меньше совать свой отсутствующий нос в чужие дела надо, доченька. Ищи ответы на свои вопросы сама, и постигай своего человека также сама.
— Отнюдь, я понимала симбиоз иначе…
— Тедди, — намеренно перебив Агонию, Эдди привлек ее внимание, зацепившись взглядами в зеркале заднего вида. — Что случилось? К чему эта спешка? Почему мы едем в другую сторону от города по бездорожью? — он дополнил, позвякивая ключами. — Нам нужно в церковь.
— Нет, Эдди, мы не можем. Все… не так просто, как ты думаешь. Многое изменилось, и вы в этом городе правда больше не в безопасности. Агония, милая, пожалуйста, помоги, — напарница ловко перекинула газету с переднего сидения назад. — Прочти для начала.
Сухая бумага неприятно шуршала на пальцах, напомнившая те нередкие моменты, когда мужчина, будучи совсем еще юным, запрыгивал на диван локтями вперед, и обивка нещадно выражала свой протест жжением, как от ожога. Казалось, подобный недуг отражал и содержимое статьи.
«Что… Что это такое?»
«Побег из больницы…
…глубокой ночью…
…угон транспортного средства……продолжается расследование…»
— Вы имеете удивительное свойство попадать в эпицентр всех громких событий. На вас легко повесить правдивые и не очень обвинения. В который раз. Недавняя ситуация в городе — ваша перестрелка — не единственный случай, когда на вас положили глаз органы правопорядка. — Кто бы говорила, Тэдди, — Брок впервые услышал в голосе этой, на первый взгляд, пугающей внеземной красавицы шаловливость. — Кому-то везет меньше, кому-то — больше. Сегодняшнее убийство не повесили на тебя, отпустили, хотя ты единственная свидетельница. Думаешь, этим раздолбаям бы повезло? «Какое убийство?» Не успел бледный мужчина задать свой вопрос, как подруга по симбиозу опередила его. — Мужчина средних лет. Скот, начальник завода. Благодаря ему я узнала ситуацию в городе, пока ждала результаты экспертизы пробы речной воды. Потерявшая над собой контроль жена Скота побудила его съехать с ребенком. Она представляла опасность. Однако недавно ее нашли в сгоревшем доме со следами удушья: у нее остались следы на шее, — Эдди заметно разнервничался. Кажется, он понимал, о ком идет речь. — К сожалению, произошел несчастный случай. По какой-то причине мужчина потянулся к странной кукле, что застряла в зерновой дробилке. Случился перебой с электричеством, и она, точно ожившая… ну… — девушке становилось все трудней продолжать свою речь. — Я понял, можешь не продолжать. Не каждый день наблюдаешь, как кто-то теряет свою жизнь, верно? Дрожащим голосом девушка заявила: — Я повидала все стороны смерти с момента гибели моего брата, — взволнованный голос перешел на шепот. — Я хоронила, я молила, я… чуть не умерла вместе с ним. «Мы боимся смерти, но ей в глаза мы смотрим», — так я могу описать свою жизнь. За годы работы в подразделении «Империум» Зоны 51 я неоднократно становилась свидетельницей окончания жизни, но никогда не ее участницей, хотя это сильно ударяло по моей карьере. Эдди наблюдал за ярким небосводом, раскинувшимся бусинками на черной ткани далекого космоса. Ветер кружил в танце с песчинками, образовывая на поверхности десятки маленьких смерчей. За горизонтом виднелись равнины с целой армией колючих длинных бойцов. Многие кактусы зацвели, и Эдди то и дело отвлекался на тот или иной бутон. От размышлений Брок питал страсть к протяжным грудным выдохам. Вот и сейчас он нарушал тишину своим дыханием. — Я одного в толк не возьму: какой смысл мне помогать? Отчего не выбросить потенциальную угрозу вашей свободной жизни? На Вашем месте я бы так не поступал. — Но Вы не на моем месте, и вряд ли смогли бы быть. Вас нельзя назвать ни хорошим, ни плохим человеком, но Вы заслуживаете жить эту жизнь также, как и все остальные. — Вы не ответили на мой вопрос. — Скажу так: на Вашем месте я бы сдалась закону. Не смогла бы жить вот так: в постоянной опасности, в страхе, в непредсказуемости. — А как иначе? Странно, Вы раскрыли мне много личных подробностей своей жизни и считаете ее всяко лучше моей, но ступаете по той же самой тропинке, по которой хожу и я. Вы перечислили все то, что может коснуться каждого. И стоит отметить, что моя жизнь наполнена не только сплошным хаосом. Конечно, есть многое, что бы я изменил, но я не могу, и вряд ли бы стал. Пэйн не продолжила мысль, полностью погрузившись в собственные переживания и мысли. — Я ценю то, что имею сейчас. Пейзаж за окном разбавляли мельтешащие насекомые, то и дело ударяющиеся о стекло. Далее диалог не шел: озадаченный журналист должен был самостоятельно уложить увиденное в доме, чтобы на трезвую голову сопоставить все то, что он узнал. Что-то не сходилось… Не мог человек, страдающий подобным, провернуть все в одиночку. Мотив избавлять людей от заражения с фрагментами воспоминаний казался героическим, если бы не поедание этих самых людей и убийство не вступившего в симбиоз Мартина во славу Черного короля, как некую жертву. Невольно Брок задумался, разглядывая черные прожилки под кожным слоем: «Что будет, если человек в симбиозе пожрет другого такого же человека? Возможно ли смешение симбиоза внутри одного тела? И если да, то как поддерживать жизнеспособное состояние индивида? Как, пусть даже это и, как выразился Веном, отрывки воспоминаний ныне погибших симбиотов, не подчиняют разум человека? Он знает Налла, но знания эти должны быть порочными, отравляющими душу. Что жаждет получить пастор, имени которого я не смог раскрыть до сих пор? Зачем ему были мы, и что тогда он осознал за этой глупой игрой в русскую рулетку? Смогу ли я уехать из города с осознанием, что оставляю это в таком виде? Мы с Веномом стараемся восстановить справедливость преступников, не получивших заслуженного наказания. Можно ли считать пастора таковым? Не наказан ли он уже, полностью потеряв свою личность? Я удивляюсь, как в таком состоянии он был способен на диалог в церкви, но… Меня не покидает ощущение, что его устами до людей донесли ересь, будто... приехавший, то есть я — сошедшее с небес создание. Те дары, тот крест… Он хотел, чтобы я тогда остался в той церкви. Могу только предположить, что мужчина уже тогда знал обо мне все, что нужно, и нагло строил из себя простодушного. Наверное, моя исповедь, гложущие меня вопросы и рассмешили его тогда. Тяжело не терять лицо, осознавая, о ком идет речь, когда дело дошло до любви». Сплошные мазки художника-пейзажиста медленно, качаясь, размывались, теряя четкие грани и контуры. Тедди включила печку, и свистящий шум непоседливого воздуха охватил салон. Мужские глаза слипались от усталости, но Эдди не успокаивался, бубня себе под нос: — Как устанете… давайте махнемся местами… Я могу сесть за руль… Женский ноготь стукнул о поверхность магнитолы, и ненавистная Броку песня одной рок-группы про навязчивое безответное влечение заглушила треск камней под колесами. Ненавистной она была потому, что ее крутили везде и всюду, однако каким-то образом знакомые слова не вызвали негодования на этот раз. Они вызвали… ностальгию? Когда Эдди едва засопел, проваливаясь в дрему, и его тяжелая голова норовила упасть на грудь, что в последствии привело бы к затрудненному дыханию, головной боли и затекшей шее, Веном потянулся к лампочке, и в ту же секунду воцарилась тьма. Порывом, требующим обеспечить комфорт непосредственно хозяину, что возник, как сильное желание, как потребность в воде или еде, симбиот обнял партнера со спины и, уткнувшись в макушку, медленно обхватил грудь Эдди, чтобы потянуть его на себя и принять с ним горизонтальное положение. Затылок уткнулся в дверь, и Веном закрыл глаза, позволяя телу плавно подстроиться под пропорции мужчины и под его положение для достижения максимального комфорта.***
Обычно раннее утро — только самый-самый восход солнца — не затрагивало окружающий мир Брока, что был по большей мере наполнен темными красками таинственной ночи. Что изменилось в его жизни? Отчего ноги, наконец обутые в теплую обувь, касались рыхлой земли, засаженной персиковыми деревьями? Они прибыли к родовому дому семейства Пэйн незадолго до рассвета. Вдалеке у речки расположились сонные рыбаки в ожидании утренней зорьки, что окрасит плодородные поля прибрежной равнины, окруженной невысокими горами. Ученая заявила о своем намерении подготовить дом к приходу гостей, и у Эдди с Веноном появилось время посвятить минуты ожидания легкой прогулке. Отойдя на достаточное расстояние от поселения, где явно расположились не бедные люди, мужчина оглянулся, охватывая вид на равнинную долину южного штата. Дорога заняла приличное время, ведь из Невады им пришлось проехать километры до Лос-Анджелеса, что был в штате Калифорнии. Ночная изморозь легонько поблескивала на кончиках пушистых пожелтевших ветвей. Чудилось, будто весь мир не был готов ожить после холодной ночи, и само время решило остановить свой ход. Сорвав редкий плод с дерева, Эдди наблюдал, как над уродливым в своем запустении, но по-своему оригинальным пугало из ржавого ведерка, дырявых носков и потерянных штанов летала стая ворон, что сыпали проклятия режущим карканьем на всю округу. Эдди приблизился, и на мгновение ему показалось, что тыквенное лицо приобрело его черты, его профиль. Такое помутнение можно было легко объяснить усталостью, благо появилось время для передышки, но… Он так хотел сжечь его, представляя тлеющую солому, что отслаивалась бы от общего сооружения, и Брок ловил бы ее руками, оставляя жженые следы на ладонях. Возникшая в голове картина разгоревшегося пожара заиграла на струнках волнующейся души. Нет, нельзя было. Они не могли так рисковать: рыбаки бы увидели, подняли шум. Нет, не сейчас, не так. Да и зажигалки под рукой, увы, не оказалось. Возникло некоторое копошение в голове, характеризующее щекоткой глазного яблока и раздражением в разных частях мозга. Словно вор, что вторгся в личное пространство, Веном озвучил увиденное и им: — Тебя тянет к этому? Давай разнесем здесь все к херам собачьим, пошлем все и свалим из этого дерьма жить нашу жизнь. — Ага, мечтай, — буркнул себе под нос мужчина, напрягая мышцы лба от давящих на кору головного мозга мыслей, — Я не хочу вспоминать мгновения, когда я оставался один. Ни в молодости, ни пару месяцев тому назад. Но я не могу перестать вспышками наблюдать это перед собой временами, — Эдди не мог контролировать проникновение в свой разум. На доверие к симбиоту он никогда не жаловался, поэтому не запрещал и не злился. Веном —любопытное создание по натуре, как и, впрочем, сам Эдди. Спустя мгновение, Веном загадочно заурчал, явно задумавший нечто. Его глубокий мелодичный голос эхом отразился в голове: — Эдди-Эдди, ты как был лузером, так им и остался, — друг был не в силах прятаться внутри носителя. Распустившись цветком на спине в районе копчика, симбиот приобрел крупные формы и возложил на мужские плечи свои длинные ручища. Голос у уха был таким по-своему обыденным, таким собою разумеющимся, таким необходимым. — Мы часто вспоминаем о том дне, но по-разному. Ты видишь это разорванной раной на сердце, неизлечимой опухолью, непоправимой травмой, но я, Эдди, — Веном сделал небольшую паузу, и Эдди лопатками ощутил давление его груди, и как руки, что сжались в кулаки, стали тяжелее, — я вижу это событие достойным уважения. Мы оба проявили несравненную смелость, и если для симбиотов такой расклад дел кажется самим собой разумеющимся — мы рискуем жизнями каждый день, отягощая проявление Бездны — то для тебя, как для человека, который мало того, что доверился насильно устроившемуся в своих уютных органах инородному существу, но и разглядел в нем нечто большее, этот поступок можно считать достойнейшим самого глубокого уважения. Не унывай, я горжусь тобой, пусть даже и не показываю этого временами. Сам знаешь, в какую занозу в жопе влюбился. «Почему это так трогает меня?» Поджавший губы мужчина закрыл глаза, запрещая слезам продолжать накапливаться под веками. Кончик носа слегка подрагивал, а щеки начало щипать. — Чем тут гордиться? Тем, что я спокойно смотрел, как самое дорогое, что у меня есть, теряет связь с реальностью, жертвует собой и растворяется в языках пламени? Ты представляешь, каково мне было потом видеть тебя в своих снах?.. — но слезы пошли, и грудь впервые содрогнулась от всхлипа. — Я больной человек, но я люблю тебя, и, блять, черт бы их побрал, но тебе больше не придется рисковать собой ради меня. Мы оба — упрямые козлы, так что запомни мои слова. Ты меня услышал? Веном поменял положение, опустив руки с плеч на торс. Он оказался на уровне глаз со своим человеком, и его пальцы прошлись по исхудавшим бокам. Их легкие касания вызвали так много вибраций в душе и мурашек, импульсами распространяющимися по всему телу, что Эдди едва заметно задрожал, что, конечно, не скрылось от Венома. Молочного цвета пронзительные глаза были чрезвычайно глубоки в своем мягкосердечии по отношению к этому лучику света, что накрыла громовая туча. Редкое зрелище даже на Клинтаре — увидеть такое противоречивое скопление эмоций на лице симбиота, не говоря уже о Земле. — Но ты не сможешь меня изменить. Ценность твоей жизни всегда в приоритете для меня. Дрогнув, ресницы резко распахнулись, и красные белки глаз, так сильно контрастирующие с небесно-серым цветом зрачков, будто те были облаками, что купались в лазури небосвода, озадаченно и даже с толикой испуга охватили сквозь влажную пелену перед собой новое, невиданное ранее выражение лица компаньона. — Я уже изменил тебя. Нас. Ты не такой, каким был раньше. Это позабавило Венома, чуть шире раскрывшего основания клыков в ласковой, но хитрой улыбке. — Самонадеянный. Чтобы какой-то человечишка мог изменить меня, ему нужно быть невероятно сильной личностью с невероятно аппетитным телом. — Кончай свой сарказм, — пробормотал мужчина, ощутивший, как в районе пупка скручивается тугой узел. Ему несомненно нравилось, когда Веном подмечал в нем что-то хорошее, пусть даже это могло и прозвучать грязно. «Не знаю, был бы я против, если бы он и дальше кидал намеки о том, что желает меня. Вот бы он так и сказал мне в лицо: «Хочу тебя трахнуть»…» — Позволь мне отблагодарить тебя. Не сжимай так сильно губы. И симбиот, прикрыв глаза, приблизился, чтобы уткнуться партнеру в ямочку на щеке. Но это лишь опалило недовольство Брока, что жаждал ловить его поцелуи своими губами. Нет, он не будет с ним играться, особенно сейчас. Прикосновения мужских губ, слегка шероховатых, но падких к ласкам напарника, побудили симбиота издать низкий протяжный выдох. В его воображении проскальзывали образы, как они опухли после долгих минут страстного поцелуя. Прохладный ветер, треплющий волосы, тотчас предстал иным — ледяным. И были ли это его проказы, ласкающие столь опаленную внутренним жаром кожу, или здесь постарался Веном, пульсацией отправляющей волны по телу, что спускались ниже, щекотали бедра, проскальзывали в их внутреннюю часть и усиливали пульсацию в паху? — Веном… — но тот не желал его слушать, углубив поцелуй сильным укусом в нижнюю губу. Плод персика выскользнул из рук и покатился вдаль. Эдди зажмурился, напрягая пресс от желания вдохнуть поглубже, однако ощущение нехватки воздуха побудило Брока грубо простонать в чужой рот свое недовольство. Конечно, притворное: нечто звериное рвалось из его груди. Веном считал эту эмоцию, схватив копну волос мужчины на затылке и слегка потянув их вниз. Стон усилился, и кончики глаз поблескивали от слез, что теперь вызывала не грусть, а похоть. — Ты правда хочешь прекратить целовать меня, чтобы что-то сказать? Уверен, что я дамся в следующий раз? Эдди грязно ухмыльнулся: разумеется дастся. Он уже принадлежал ему в той же равной степени, что и Эдди самому Веному. Однако притворная нежность робких поцелуев выбешивала, особенно на контрасте с крепкими руками, одна из которых бесстыдно задрала футболку, рваными движениями сжимая мышцы торса и груди. — Долго будешь провоцировать меня? — О чем ты говоришь, милый Эдди? — он явно увиливал, не отвечая на касания языка, пытающегося пробиться сквозь ряд сжатых зубов. — Хватит играть со мной. Целуешь, как школьник, а рука почти залезла в штаны. — Хочу проверить, как долго ты будешь строить из себя недотрогу. Той ночью в отеле ты явно сомневался в нас. Поэтому я жду, когда ты предложишь мне то, что у тебя на уме. Когда ты в первую очередь признаешься самому себе, — этот голос… отражающийся от стенок черепной коры. Он свел с ума человека, текущего только от одного его голоса, — …что желаешь меня, что у тебя сносит башку от меня, что хочешь трахнуть и быть трахнутым симбиотом. Парень сузил глаза, поджав дрожащие колени. — Да, вот так, — внутренний голос перешел на шепот с испорченной от чувств хрипотцой. — Говори, говори мне это! Удовлетворенный зверь получил свое. Он позволил Эдди проникнуть в него внутрь языком, и тот с жадностью и некоторой требовательностью накинулся на него, задыхаясь от нехватки воздуха. Грязный слюнявый поцелуй, такой, который не остается в памяти, ведь разум в такие моменты полностью отсутствует, уступая место первобытному: потребностям. Потребностям насытиться, потребностям впитать его вкус, ощутить пульсацию на губах от его зубов, потребностью чувствовать, как по ширинке трется его рука. Те моменты, когда даже невинные поцелуи не могут быть остановлены до той поры, пока потребность друг в друге не пропадет. Солнце уже взошло над домом на равнине с опаленной зноем землей. Лос-Анджелес просыпается.***
Изголодавшиеся путники набросились на полчище сытной еды, приготовленной талантливыми руками миссис Пэйн. Пожилая леди, не изменившая в лице и осанке своему происхождению, заученными движениями накрывала салфетками соседнюю от Брока часть стола и раскладывала завернутые в полотенца столовые приборы. Ей явно не понравился Эдди, не чтивший правил приличия за столом: никакой молитвы перед едой, никакого терпения, когда все рассядутся за столом. Она искоса поглядывала на мужчину, не проронив ни слова. Собственно, Эдди был этому даже рад. Миссис Вирджиния скрылась за плетенной узелками шторкой из бахромы бежевого цвета, ведущей в общий коридор. Полы под ее ногами скрипели, и звук постепенно отдалялся. Эдди окружали многочисленные натюрморты на потрепанных временем красных обоях с повторяющимся рисунком яблока в ромбовидной рамке белого цвета. Плинтус местами потрескался от сухости, но стойко сохранил украшающий его мелкий лепной декор. По центру комнаты расположился огромный десяти-местный — по два стула у коротких сторон и по три у длинных — крепкий дубовый стол. Из столовой комнаты было два выхода: один — в общий коридор, и второй — во внутренний двор. Та дверь, что вела во двор, была раскрыта нараспашку; пекло солнце, но в помещении все равно было прохладно. Никто в Лос-Анджелесе не будет отапливать свои дома — непростительная роскошь. Эдди привык, что пожилые люди всячески сторонятся сквозняков. По всей видимости, не все: некоторым предпочтительнее частое проветривание. Пол здесь был грязный, и Броку выдали тапочки на два размера меньше его обуви. Светом здесь также брезговали пользоваться: повсюду стоял полумрак, к которому хочешь-не хочешь, но привыкаешь со временем, и лишь естественное освещение хоть как-то напоминало Броку, что он не вампир. Тонущий в раздумьях и погрязший в наваристой грибной похлебке в котелке, журналист не сразу заприметил фигуру, что плавно уселась по левую сторону от него. Ее голос был тихим, шелестел на шипящих звуках; видно, притомилась за столь долгую ночную поездку. Мешочки под глазами высказались первее сухих губ. — Вкусно? Эдди прикрыл глаза от наслаждения. — Боже, как давно я не питался таким. Слишком давно. Девушка улыбнулась, поправляя спавшие на к кончику носа очки. — Я рада. Мои руки никогда не были в ладах с кухней, поэтому я помогаю с легкими поручениями моей мамы. Я передам ей Вашу похвалу. Эдди задумчиво уставился в скрытый от его глаз коридор. — Ваши родители не придут на обед? — Увы, они слишком недоверчивы к чужакам. Тем не менее, готовы принять Вас, так как доверяют мне, а я — Вам, — обычная правда, никакого флирта. Эдди удовлетворительно кивнул. — Понимаю. Им явно нужна помощь по дому. Передайте, пожалуйста, мою готовность протянуть руку. Ученая продемонстрировала ямочки на щеках, которые тотчас побудили улыбнуться и Эдди. — Непременно. Эдвард не любил сожителей — устанавливают свои порядки, правила, начинают пользоваться твоей щедростью — поэтому прекрасно понимал настроение семьи. Но был один момент, который его тревожил… Он мыл посуду, когда решился на вопрос: — Вы, конечно, можете не отвечать, но я подозреваю, что выданная мне одежда — немного мелковатая для взрослого мужика — явно не Вашего отца или матери. Донышко кружки звонко ударилось об стол. — Верно… — Вам самой, полагаю, тяжело видеть во мне своего брата? Она ответила не сразу, опустив голову. Ложка бесцельно волновала кофейную гущу на дне кругами. — Мистер Брок, я не вижу в Вас своего брата, — ложка начала ударяться по стенкам чашки, разнося по столовой неритмичный звон. — Другой одежды не было. Родители спрашивали меня, откуда я подобрала такого… молодого человека. Они сочли неприемлемым, что после прибытия я часами драила за Вами пол и сидения в машине. Эдди смутился, неприятно кусая внутреннюю сторону щек. «Вот же…» — Я не виню Вас. Вы выглядели ужасно, словно пережили нечто такое, что в голову не укладывается. Я не стала Вас расспрашивать о событиях в доме пастора. Если честно, я сама не поняла, что увидела и услышала тогда. Что-то по-настоящему жуткое… — она сжалась еще больше, сочтя свои слова неприличными. — Прошу прощения… Я не имела права называть Ваш внешний вид ужасным. — Как же она обходительна с тобой, аж тошно. — Не стоит… Я не принял это близко к сердцу. Горячая вода обожгла пальцы и привела в чувство, расплескиваясь по поверхности потрескавшейся краски явно дорогой некогда раковины. Брок не мог не задаться вопросом: «Дом огромный, и работа Тедди явно щедро вознаграждается. Тогда почему дом в таком состоянии? Она не помогает финансово родителям?» Когда был убран стол, а посуда — вымыта, Пэйн захотела обсудить с Броком положение вещей. Она мазала лицо кремом, когда спрашивала: — Каковы ваши планы? Вам незачем возвращаться в Рэйчел. Как мы и боялись, город привлек внимание представителей власти. Ожидается громкое дело, в котором вам лучше не появляться. Эдди крепко задумался, потирая глаза. Тедди говорила верно, но не учитывала то, о чем уже знал Брок. — Мы думали об этом и, сказать по правде, ничего толком не придумали. Наше пребывание в Рэйчел не должно было стать чем-то большим, чем просто передышкой перед поиском нового места жительства. — Что тут думать? Едем в Нью-Йорк лезть на статую леди Свободы, конечно! — …а? Тедди резко захлопнула один глаз и сморщила нос, будто испытала судорогу. Эдди узнал в этом настойчивое проявление своего внутреннего дружка: кому-то не терпелось выговориться. — Прошу прощения, Агония не совсем Вас понимает, как и, впрочем, я, — она пришла в себя и плавно тряхнула головой в разные стороны, чтобы убрать упавшую на глаза челку. — Я связалась с генералом; Вам передали мое сообщение, которое каким-то образом перехватил один из посыльных. Могу ли я предполагать, что?.. Мужчина поник, смутившись пуще прежнего. — Да, ключей у нас нет… и денег… У нас забрали все, и в доме пастора его не было. Не было нашего рюкзака. Не было нашей единственной возможности начать новую полноценную жизнь… Ученая хотела положить свои ладони поверх ладоней Брока, но тот не позволил: эта ситуация напомнила ему недавний визит к Клэр, закончившийся крайне отвратительно. Эдди впервые за это время вспомнил об этом и теперь ощущал угрызения совести. — Мне очень жаль… Это должно быть ужасно… — ее лицо выражало горе. Дышать было тяжело. — Я… ведь подозревала об этом, иначе каков был смысл оставаться в том Богом забытом месте? Эдди совсем поплохел, потеряв жизнь в стеклянных глазах. Лоб оперся о сложенные в замок руки. — Жалеть не о чем. Я просто… устал. Тедди на долгое время затихла. Она принесла воды для двоих, и ноги ее тряслись под столом от переживаний. Когда лицо Брока начало выражать опустошенность и принятие вещей, какими они были, Тедди предприняла попытку улыбнуться. — Помню, Вы очень устали в машине, что почти сразу же заснули. Мне действительно бы хотелось поделиться с Вами всей доступной нам сейчас информацией. — Я не против. Слушаю, — монотонный голос окреп. Было видно, с каким трудом Эдди возвращал себя в действительное положение дел. Частые отвлечения от мыслей или во время диалогов особенно усилились в последнее время. — Ну, две новости. Во-первых, вода была отравлена мышьяком. Кому это понадобилось: конкурентам или врагам фабрики — неизвестно, но полиция во главе шерифа города уже задействована, — Брок усмехнулся. «Шериф? Он что, там есть?» — Ну и вторая новость, что ж… по поводу этого дома у мельницы… — Эдди приподнял брови с просьбой продолжить. — Он принадлежал бесследно пропавшему шахтеру во время инцидента в двадцатые годы. Звали его Кристофером Бакли. Числится мертвым. Эдди напряг лоб, хмурясь от разного рода теорий, что полезли в голову с этой информацией. «Я уже не в первый раз слышу об этом инциденте. Подземная жизнь Невады пугает: мне пророчили встретить там рыжих великанов, а по всему миру шепчутся про таинственную лабораторию безумных ученых и завалы в тоннелях, образовавшихся после взрыва. Газета, найденная в доме пастора, датируется двадцатыми годами, значит… Зачем держать эту информацию при себе? Кто-то знал этого человека и занял его место». — Благодарю, это очень ценная информация. — Рада была помочь.***
Волнение не уходило, как бы Брок не старался себя успокоить. Их с Веноном поместили в пыльную старую комнату, которая больше напоминала кладовку: все в ней было заставлено, завалено коробками, и забито по углам. Казалось, ее старательно оставили гнить в этом доме, избегая приближаться к ней. Деваться было некуда; одинокий диван послужит им добрым другом в эти ночи. Благо хозяева соизволили проветрить комнату, открыть окно нараспашку. Чахлый диван скулил под выглядывающим из-под изношенного одеяла Эдди, устремившим свой недовольный взгляд в потолок. Звучал старинный вальс плохого качества, действующий на нервы. По всей видимости, хозяева дома использовали патефон, натужно испускающий стонущие ходы поющего струнно-смычкового оркестра. Напротив спального места на Эдди пристально глядел улыбающийся мальчик с портрета. Эдди прищурился, так как не видел ни зги из-за отсутствующего освещения в этом доме; мальчик был изображен в анфас, а его хрустально-серые глазки-пуговки были широко распахнуты. Светлые волосики, ликующая улыбка… Брок начал сомневаться в том, что это был портрет: может, на фотографию наложили старинный фильтр? Сжав челюсти, мужчина приподнялся с жесткого дивана, оглядываясь по сторонам. Ничего примечательного, только коробки, эти бесконечные коробки, и абсолютный бардак. Веном недовольно рычал все время, пока они находились в этой комнате. Мужчина поднялся, приблизился к портрету; мальчик перестал улыбаться. Показалось? Может, задумка такая же, как у Леонардо да Винчи изобразившего свою Лизу дель Джоконду? Уголки губ были на стыке эмоций: от ликующего восторга до удивления, страшного удивления. Эдди не мог считать, какую же эмоцию пытался передать художник, и протянул руку к раме, проведя пальцами по ней. — Чистая. Его явно что-то разозлило, и журналист принялся разглядывать коробки. Попросив у Венома помощи, он видоизменил свои руки, и теперь мог вскрывать их, упакованные скотчем. Первая, вторая, третья… Эдди все больше убеждался в своей догадке, и все сильнее злился. — Нас поселили в детской, в которой, по всей видимости, жил погибший брат Тедди, будучи ребенком. Действительно ли это лучшая комната, которую нам могли предложить мистер и миссис Пэйн?! Они совсем?!.. — Что? Ахуели? — Бинго. — А меня уже затрахала эта музыка сверху! Который час это будет продолжаться?! Эдвард почувствовал, как вспотели ладошки, а дыхание участилось. Он услышал скрип ворот с улицы. Подул сильный ветер, ломящийся в хлипкое окно без штор. Охваченный испугом, гневом и интересом мужчина подбежал к нему, пытаясь отыскать личность, которая либо ушла, либо, наоборот, ворвалась на частную территорию. Так как комнату было нечем прогреть, Эдди находился в теплой одежде, которую ему выделила ученая, и все равно находил свое состояние нестабильным: выбравшись из-под одеяла, его зубы стучали, а руки дрожали, и Эдди закутал ладони в рукава, чтобы хоть как-то перестать тратить тепло. Кругом владела одна тьма, и Эдварду пришлось раскрыть настежь окно, чтобы догнать потенциальную угрозу и, по необходимости, устранить. Он перешагнул через раму, оказываясь в пришедшем в запустение саду, и пустился к забору. Тапки вязли в рыхлой земле, из-за чего легко соскользнули со ступней. Эдди запыхался больше от волнения, чем от бега, но все же достиг металлических решетчатых ворот и накрепко схватился за них руками, проверяя. Они были закрыты, а в зоне видимости лишь степь да глушь. Дыхание Эдди стало рваным, и он не успокоился, пока не подождал еще пару минут. Вездесущая тишина заложила уши, и мужчина понуро повернулся к решетке спиной. Он завалился на холодный забор, и вид на огромный двухэтажный дом предстал перед ним, пока… Эдди знал, из какой он выбежал комнаты. И сейчас на него пристально наблюдал старик этажом выше, в окне которого горел свет. Как только тот понял, что его заметили, свет погас, и шторы спрятали пожилого мужчину в стенах этого здания. Эдди медленно скатился к земле от повышенного сердцебиения и головокружения. Живот скрутило, стало дурно. ДышатьДышать
ДЫШАТЬ
