Вырванное сердце

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

Данте Алигьери.

      Она захлопнула книгу легко, театрально приподняв воздушную ладонь, и ее пальцы тянулись к ней, нехотя расставаясь. Только страсть к искусству отягощала ее бренную душу, и только она ее и проклинала.       Миссис Пэйн расположилась на диване в семейной гостиной, вход в которую не представлялся возможным лицам вне семейного окружения. Складки на цветастом сарафане волнами вспенивались на худых, но в то же время крепких от нелегкого труда ногах. Точно расположенный на талии поясок стягивал ткань, делая фигуру дамы еще более сухой и костлявой. Мрачные глаза грязно-серого цвета выдавали зарытую в глубине души ненависть, презрение, что отточенным временем навыком превратилось в безмолвное несогласие. В такие редкие моменты спокойствия Вирджиния пряталась в гостиной, что была по совместительству домашней библиотекой, за кружкой кофе. Американские корни скрывались за напускной британской моделью поведения, что в Америке глубоко порицалось. Что послужило такой поведенческой установке — Эдди еще предстоит узнать.       Настало время лечить беспокойного мужа — самая нежеланная часть дня, раннее утро. Диван издал стонущий скрип, отпуская миссис Пэйн выполнять свои вынужденные обязанности. Сложенные в трубочку губы затушили горящую свечу. Тем не менее, жизнь ее мужа имела для нее значение не только в силу старых волнений и чувств, но и потому, что состояние дома обходилось весьма недешево.       Второй этаж радовал больше, нежели первый — забытый, пыльный, закрытый на ключ фрагмент воспоминаний. Здесь было детство, здесь прошла юность, здесь же она и слегла. Протоптанный черный ход — невзрачная лестница с улицы в дом — вела к убранному коридору второго этажа — и вот уже некогда черный ход существует как самый что ни на есть центральный, парадный. Располагается лестница на заднем дворике и ведет через гараж по боковой стенке дома к главным воротам.       Неспешный шаг позволил миссис Вирджинии распознать едва слышимое шорканье. Плечи оставались напряженными ровно до того момента, пока, столкнувшись с дочерью, что была белее самого раннего снега, та не ответила:       — Нет, мама. Просто воды сходила набрать.       Женщина высокомерно осмотрела дочь от макушки до пят и, приподняв уголки губ, тепло коснулась холодного плеча. Стакана в руках у той не оказалось, но была кипа писем, приложенных к груди. Некоторые из них отсылали к скорейшей уплате налогов и счетов.       — Завтрак я подам чуть позже. Иди скорее отдыхать: приехала, и неизвестно, когда опять вызовут.       Тедди не могла рассказать правду, что стояла за ситуацией на военной базе. Родители были отрезаны от внешнего мира собственным желанием, и девушка ощущала в этом как уют, так и беспокойство.       — Конечно. Благодарю.       Тедди бросила взгляд на сжатую в руке матери таблетницу. Состояние отца волновало ее не меньше, а то и больше личных и рабочих проблем. Препараты помогали уменьшить симптомы патологии и улучшить когнитивные функции отца.       Когда девушки разминулись и Тедди отошла на приличное расстояние к своей спальне, она не могла не заметить, как затаенно вобрала в легкие воздух в ожидании щелчка замочной петли. Дверь за Вирджинией закрылась, и ученая решила задержаться в коридоре чуть дольше положенного, с присущей ей временами жадностью вслушиваясь в происходящее за кулисами. Шума не последовало, не было голосов, разговоров. Не было ничего. Спальня отца была полна тайн даже для нее, и Тедди хотелось поскорее увидеться с ним чуть позже после завтрака.       Поначалу ей показалось, что это страх воспользовался ее глазами, и поэтому спальня была освещена люстрой и светильником на прикроватной табуретке. Не могла же она забыть, в самом деле, о такой важной детали? Но затем глазу бросилось растянувшееся на заправленном одеяле черное тело, огромное по своей комплекции, вальяжно разместившее свои вне симбиоза человеческие ноги по всей площади кровати, одна из которых была согнута в колене. Крепкий торс был напряжен, отчего на нем преобладала рельефность, а хищное по своей натуре лицо оперлось о руку. Во взгляде симбиота читалось полное осознание собственного превосходства.       — Пожалеешь, если кричать вздумаешь.

Незадолго до этого

      Что стучало в сердце — отзывалось в голове. Гонимый кипящими страстями Брок метался из стороны в сторону на холодной постели, брыкался, словно принудительно уложенное дитя. Веном по ряду причин затормозил деятельность центральной нервной системы Брока и выключил его сознание; именно поэтому Эдди испытал тогда у ворот страх и тошноту: он испугался перемен в самочувствии и, в тщетных попытках сохранить контроль над разумом, воспротивился медленному угасанию сознания. У Венома на то было несколько причин, основная из которых — отсутствие у Эдди самоконтроля. Зато эгоизма было хоть отбавляй. Его злило своенравие носителя на совершение необдуманных глупых поступков.       И даже насильное введение в сон не остановило бессвязное болото неконтролируемых воспоминаний и мыслей, в котором увяз Брок; оно бурлило пережитком прошлого, что не отпустило бы Брока до самой смерти: оно дышало ему в спину, резало ножницами сухожилия на лодыжках и посасывало кровь тысячами мелких комариных хоботков. Прошибленный на холодный пот, мужчина испытал судорогу, свернувшись в калачик, и пальцы рук лихорадочно скрючились в попытке разорвать собственную грудь.       Но чем светлее становилась заря, просачиваясь в неприкрытое окно, тем скорее уходили кошмары. Однако, как оно обычно и бывает, пережиток прошлого, сталкиваясь с границей настоящего, любопытно просачивается в затейливое будущее, искажая его так, как Броку бы хотелось в этот момент. В сны пришли краски, в сон пришел Веном. Вдохи участились, приняли грудной звук, тембр окрасился. Утренние лучи ласкали напряженное лицо, со лба которого стекал пот. Зрачки под веками дергались из стороны в стороны, пальцы рук цеплялись за простынь, хватались, как за канат, пока одна нога скользила по второй, и нервные окончания, точно вкусовые сосочки, насыщались пусть даже и малейшим, но таким прошибающим на мелкий пот движением туда-сюда. Туда-сюда. Вперед-назад. Вперед-вперед-назад. Резкий толчок вперед, медленный назад, два резких — вперед; из Эдди вырвался беззвучный крик, а сам Брок ощутил, как мышцы выгнутой спины заныли от наслаждения; от наслаждения тянуть и быть натянутыми. От прошедших волнами по спине мурашек Брок завалился на живот, скидывая одеяло на пол, и клыки, что прежде впивались в пульсирующую губу, теперь захватили наволочку, прогрызая тонкую ткань.       Веном грел своего носителя в объятиях и с любопытством наблюдал, каким диким он становился, когда его сны полностью занимали они вдвоем. Извращенные своей пикантностью и наглядностью, Брок взахлеб тянулся туда, куда назад дороги не было. Боги, как ему хотелось утонуть в них... и, в особенности, в нем.       Симбиот поменял положение, приподнявшись над телом Эдди. Он размеренно поглаживал напряженную спину Брока тыльной стороной своих пальцев, ощущая их совместный трепет от того, как тело отзывается на подобное. Теплые ладони опустились на копчик, и фаланги пальцев чуть крепче сжались на его теле. Начиная массировать круговыми движениями, Веном принялся подниматься выше по спине. Он мял кожу, не без интереса подмечая, как мышцы под ней отзываются на его движения, стараются идти навстречу. Затем он разделил направление рук: одну зафиксировал между лопаток, а второй принялся спускаться вниз, вытягивая спину уже откровенно стонущего Эдди. Симбиот бросил взгляд на его лицо: трясущиеся губы, брови, крепко сжатые челюсти, грызущие порванную наволочку, и текущие слюни по подбородку. Веном усмехнулся: чертяга не спал, лишь убедительно притворялся, желая быть безнаказанным и незамеченным.       — Стонешь, как девственник. Тебя Энн совсем не ублажала?       Эдди издал смешок.       «Энн… При чем тут она? Что, неужели чувствуешь свое доминирование надо мной? То, чем не могла похвастаться Энн?»       Но вслух он это не произнес, разумеется. Предпочел промолчать.       Ладонь симбиота надавила на поясницу и как бы невзначай проскользнула под лямку теплых мешковатых штанов, выданных ранее Пэйн. Следом возбужденный Веном уткнулся мордой в шею Брока и навалился на его лопатки грудью, вталкивая Эдди в наполнитель дивана; легкие сдавило, и стало трудно дышать. Пальцы тем временем нагло защекотали бедра, заставив Брока брыкаться, и плотно охватили одну из ягодиц; Эдди втянул воздух сквозь сжатые зубы и мелко задрожал. Низкий бархатный голос не скрывал насмешки:       — «Доминирование?» Мы думаем, что нам не следует прятать такие мысли в этой голове. Эдди, напомню, если ты забыл: ты всегда принадлежал мне даже до нашей встречи. Ты просто об этом не знал, — симбиот дразнил Эдди озвученными голосом выдохами в затылок мужчины, не имея потребности дышать, но имея — колоть острыми мелкими зарядами тока, словно множеством нескончаемых поцелуев, это напряженное податливое тело. В его голосе проскользнули стальные нотки, которые могли мы испугать Брока, если бы от этой побудительной, не терпящей возражений интонации не поплыло бы помутненное зрение и не ускорилась бы тахикардия. — Выгнись в спине еще чуть сильнее.       И Брок выгнулся, точно кошка в период течки, но сделал это так, как сделал бы человек, не имевший подобного опыта: зажато, немного неуклюже, но очень старательно. Его пальцы на ногах крепко сложились, а ступни вытянулись так, как вытягивают ноги балерины: тянущая боль медленным якорем, что толкался на дно вопреки давлению, углубляла вожделение; Веном испустил низкий хриплый рык, вдавливая Эдди в диван всем своим торсом и грудью, и сделал вовсе не легкий укус за мочку уха, за чем последовал звучный ошарашенный выкрик: Эдди в оцепенении поддался вперед и ощутил, как в уголках глаз начали скапливаться слезинки. Веном и сам еле держался вслед за хозяином, и лишь его сдержанное томное мычание, где проскальзывали рваные завывания, от которых у Эдди, что не мог поверить происходящему с ним, сужались зрачки, выдавало общее пепелище рвущихся наружу необъяснимых вещей. Кружащаяся голова стала тяжелой, и Эдди не заметил, в какой момент его рот крепко зажала симбиотическая ладонь, что с натяжением тянула на себя. Он кусал его шею, он тянул, давил, рычал и сжимал, запуская руку дальше по позвоночнику вниз, и в один момент Брок резко дернулся в попытке сложиться надвое, с давящей на глазные яблоки болью жмуря глаза: неизвестные, непонятные чувства ледяной водой окатили его. Веном дотронулся до того места, до которого его еще никто и никогда не касался, и, вопреки ожиданиям, Эдди не просто озверел: в голову стрелой прилетела надобность в этом, запустив сердце работать похлеще машинного мотора. Кольцевые мышцы накрепко сжимались, отправляя искрящиеся разряды тока по телу каждый раз, как фаланга симбиота скользила по ним. От дрожи в голосе симбиота мужчина завыл в слюнявую от собственной неряшливости ладонь, не скрывая слезы:       — С-сука, Эдди… Мы чувствительнее, чем предполагали… Нгх!.. — и, чтобы не прогреметь стоном в уснувшем доме, симбиот разинул пасть и вгрызся в плечо мужчины ровно в тот момент, когда Брок с нажимом принялся елозить под Веноном в бессознательном трении и об него, и о диван; нервные окончания обострились до предела, и разум отключился, отправляя мозг в забытье. Это ведь был очередной сон Эдди, от которых он так страдал из-за того, что они происходили не по-настоящему? Что же еще это может быть? Был бы он в сознании, то в моменте катарсиса бы отметил с триумфом: «Я могу сделать приятное нам обоим, и все же…». Да, были вещи, которые изводили его: он желал его так, как человек бы желал человека. Эта недостаточность скребла когтями по сердцу и мучила до ощутимой удавки на шее.       Когда Веном разомкнул свою слюнявую пасть, то между ними и кожей образовались многочисленные ниточки, а на месте укуса по неосторожности Венома точечно проступили капельки крови. Он не ожидал, что в таком состоянии аффекта они не почувствуют нанесение вреда эпидермису; значит, Эдди даже не задумывался об этом. Веном заботливо зализал оставленные следы и доложил Эдди следующее через ментальную связь, так как был не в силах контролировать громкость своего физического звучания:       — Я знаю способ, которого мы жаждем. Я знаю, как насытить нас. Я знаю, как эта мысль гоняет нашу кровь по телу, какая из-за этого у нас частая мигрень в последнее время, и как ты мучаешься во снах, сталкиваясь со мной вне своего тела, но в моем собственном. Я — не человек, но я могу стать им, завладеть, одолжить его. Могу соединиться с тобой так, как мы этого заслуживаем.       «Он имеет в виду?..»       Тяжело было не столько понять сказанное, сколько осознать это и принять. Под грудью спорами распространились всеохватывающие неоднозначные эмоции. Брок знал, что никогда и ни за что не воспользовался бы чужим телом ради собственного удовлетворения — одна мысль об этом скрутила живот, но… Взгляд опустился, мужчина в сомнении прокручивал катушку воспоминаний. «Я — не человек, но могу стать им», — эта фраза напомнила ему о том, кто в тот момент был перед ним. Действительно, не человек, но, на его удивление, это осознание лишь раскрепостило пребывающую в томном волнении душу Брока. Неужели ему всегда нравилось такое? Байки, расследования и опасные ситуации — еще куда ни шло, но стенания по вступившему с ним в симбиоз инопланетному существу? Да, черт возьми, Эдди обязательно еще подумает в будущем над предложением напарника, который так хищно до мурашек выдыхал в шею горячие пары воздуха. Запыхавшийся Эдди клыками прикусил симбиотическую ткань ладони, что зажимала ему рот, чтобы подсказать Веному отпустить его — он думал, что контролировал себя — и в пол-оборота развернуть свои плечи в надобности увидеть лицо того, о ком он грезил по ночам.        — Я хочу видеть твое лицо, — просьба, отчеканенная шепотом, как приказ, возымела силу: ладонь Венома скользнула к щеке и через поглаживания спустилась к шее. Слышимый на задворках сознания игривый смешок ясно давал понять, что такой тон лишь забавил жителя Клинтара. Веном был заинтересован в плане действий носителя, поэтому перестал давить на него грудью, но схватился за крепкую ляжку и приподнял чужую ногу, чтобы Эдди рывком перебросил ее на другую сторону и поудобнее расположился под ним. Столь наглый временами, столь испытывающий на прочность — симбиот откровенно прожигал взглядом оттенка сгущающихся туч на облачном небе внешние перемены носителя: его испачканное лицо, плывущий взгляд, слегка подрагивающие крылья носа, опаленный жаром румянец. Эдди с волнением ощутил, как бесконтрольно кончик языка терся о нёбо и десны, как он гонял скопившуюся слюну по глотке и касался внутренней стороны сжатых губ. Все его нутро тянулось к Веному, и Эдди отметил про себя, что быть любимым на втором кругу Ада для него равноценно быть униженным и оскорбленным в Эдемском саду.        Эдди потянулся к Веному, чтобы притянуть его к себе ближе и уткнуться носом в место, где прослеживался кадык. Утопиться в этом мгновении дорогого стоило; руки сцепились в замок на шее приятеля. Так приятно пахло, и так приятно когтистые лапы скользили по всему его телу… Большое желание стукнуло в голову: Эдди высунул язык во всю длину, с нажимом захватывая большой участок симбиотической шеи. Прикрыв суженные к центру глаза, Эдди втягивать ртом в легкие теплоту и аромат напряженной шеи, пока оставлял мокрые дорожки на ней и поднимался выше к подбородку. Жажда волной накрыла Брока — жажда по его языку, такому длинному и скользкому, по поцелую, по томному мычанию, что проявлялось в неконтролируемой напористости. Он дошел до ряда острых зубов, грязно и по-собственнически окропляя своей слюной чужой рот. Их глаза поравнялись: в мужских плясал дьяволенок. Эдди с вызовом вступил в зрительный диалог с Веномом, и тот ответил ему, набросившись сверху диким зверем, пропуская изголодавшегося по поцелуям мужчину в свои владения.       Загребая скопившуюся на языке вязкую порцию слюны, Брок почувствовал, как падкое на ласки тело в ту же секунду покрылось мурашками. Резко ускорился процесс. «Еще. Еще», — биение отдавало в ушах, пока мягкий эластичный язык симбиота переплетался с чужим, закручиваясь в несколько раз и выжимая с него все соки. Укольчик игривой опасности от понимания, что этим самым языком он толкал людские головы в горло, подействовало на Брока наркотически. На месте, откуда вылез наружу симбиот — а именно из района пупка — почудился странный жар, одновременно холодный и обжигающий, который принялся волнами распространяться дальше в разные части тела.       Внезапно Эдди разом напряг все мышцы и выгнулся в спине: Веном резко вобрал в себя его ожидаемый стонущий вой поцелуем, похожим на сносящий все на своем пути ураган, одновременно захватывая контроль и над разумом, и телом, чем заглушил и свой собственный рычащий гортанный хрип. По пульсирующим выпирающим венам пробежали обсидиановые прожилки, и чувство, будто мужчину выжали, как губку, в одночасье захлестнуло Эдди. Нечто странное и пугающее камнем заколотилось в груди; Эдди будто начал реагировать на внешние и один внутренний раздражители по-другому, будто резонировал с миром, будучи другим человеком. Нет, его чувства сохранились, только теперь они удвоились, слились с симбиотом, а под кожей, точно бурные речные потоки, в направление лобка суетливо закопошились витиеватые нити. Брок резко втянул ртом воздух, окончательно впитывая в себя принявшего ранее физическую оболочку Венома, и расширенными зрачками, что поглотили всю радужку, в легкой панике сконцентрировался на подкожное движение, нефтью сочащееся по венам. Они взбухли на шее и руках, лоб намок, стало трудно дышать и не терять самообладание. Перед глазами поплыло, когда в голове эхом, что звучал, как от стен собора, прогромыхало:       — Давай, сделай папочке приятное.       Скрутился тугой узел между бедер, вынуждая взмокшего Брока сложиться пополам и схватиться за грудь чересчур напряженными пальцами перекрещенных рук. На щеках заиграли желваки, ноги подтянулись к груди, и Эдди в последний за эту ночь раз впустил в голову ясную мысль:       — Значит, я могу сделать тебе приятное.        — Нам, Эдди.        Он почувствовал, нет, он был точно уверен, что Веном находился в ином симбиозе, и что его воздействие на организм имело другую цель, нежели простая стимуляция жизнеобеспечения друг друга. Взбухший член, спрятанный под тесной тканью, предельно заныл, несколько увеличившись в размере. Эдди пытался протолкнуть слюну дальше по горлу, пока большим пальцем дрожащей руки тянул лямку мешковатых штанин от себя, запрокидывая ее за мошонку. Отныне не его. Теперь уже нет. Вид на измененный орган наковальней стукнул по голове: точно прямой и заостренный на конце, он выглядел, как мрамор, и как мрамор ощущался по плотности и мясистости. Пульсация вторила в такт их сердца, и возникший импульс четко вдарил в мозг особый паттерн поведения: Брок знал, что делать. Это заставило его задействовать руку и завыть от воспоминаний из больницы: тогда Брок отрицал факт того, что у него была потребность в том, чтобы Веном подрочил ему после сна — сейчас все было наоборот: Эдди дрочил трепыхающемуся внутри него Веному; и было неясно, что тот ощущал, ведь голос в голове заглушился белым шумом. Пропало зрение, пропал слух, но стократно усилились тактические ощущения. Плотно сжатые губы запрещали Эдди издавать звуки — не сейчас, не здесь, это не то место, где он будет кричать — пока по их скользкому члену закольцованной хваткой скользили большой и указательный пальцы.        В такие моменты все потаенное и прикрытое высвобождается. На место здравым мыслям приходят ненароком возникшие когда-то желания, что наводили неловкость или стыд на человека. Поэтому разного рода образы в воображении нисколько не тревожили Брока: тревожиться надо было раньше, ведь отныне нарисованная белым мелом черта была перечеркнута шарканьем носка обуви. Он мечтал увидеть, как тот кончает, он мечтал кончить с ним, мечтал добиться этого, тактильно ощутить эту вязкость, ее температуру, прощупать трением подушечек пальцев друг о друга, попробовать на вкус и запах. Здесь была ночь, и здесь была отключающая голову любовь.        Интенсивные чавкающие звуки, движения, переходящие в толчки, разного рода нажимы и хватка рук, текущий по стволу вниз предэякулят, выгиб спине, трение ног по простыне, зажатый собственной рукой рот, прикушенная пухлая губа, ускорение кисти, затем — локтя, а следом подключилось и плечо: вся рука была задействована. Когда до апогея оставалось совсем немного, Веном напомнил о себе, зашелестев в голове тихим, льющимся медом голосом:       — Я люблю тебя.        — Черт бы тебя побрал, Веном!.. — Эдди успел подставить руку ко рту, вцепиться в нее зубами и вслух прорычать не оскорбление, а то, из-за чего ноющие стоны стали неконтролируемыми, а тело содрогнулось два раза и окаменело, напряженное разом. Оргазм вулканом сошел на кожу, обжигая своим лавовым жаром места, до которых коснулась магма. Веном взял в контроль руку и в быстром темпе поводил по стволу еще несколько раз, подушечкой указательного пальца натирая раздраженную уздечку, чем заставил брыкающегося Брока в мучениях содрогнуться еще пару раз, кидая опаленную жаром голову из стороны в сторону. Дело было сделано.

***

      — Можно ли считать это нашим конфетно-букетным периодом?       Шлепание тапочек по кафелю разносило эхо. Спускаясь по витиеватой лестнице с закинутым на плечо полотенцем, Эдди пальцами гладил поручни, вглядываясь в кромешную тьму. Экскурсию по цокольному этажу Эдди не проводили. Сам черт бы сломал ногу в попытке найти здесь выключатель — настолько мрачным это место было.        — Не-е, Эдди. Как я уже и говорил, ты хорошо питаешь нас фенэтиламином во время секса, хоть и плохо кормишь в остальное время. Мы уже привыкли, тем более, что нам не надо переходить в полноценный симбиоз,— спустя время разговоры о подобном все-таки воздействовали на мужчину смущением — дурацкая особенность раззадориваться во время процесса и сужаться в один красный от чувств комок вне его, — Так что это не период, а, скажем так, особенности наших бессрочных отношений. Кстати о конфетах и букетах… Когда?       — Когда деньги появятся. Извини, твой парень нищеброд с ПТСР. Могу спиздить, если интересует.       — Ех-хе-хех, интересует.       Спустившись, Эдди прислонил ладонь к стене и начал тактильно изучать периметр коридора в поиске источника света.        — Эдди, ты не ответил нам… — щелкнул выключатель, и лампочка спустя секунды загорелась, замерцала с присущим звуком электрического тока. Увиденное им на улице доказало, что свет в этом доме не включают не потому, что счета за электричество не оплачиваются. — Если мы найдем тело, которое сможем использовать…       — Даже не думай об этом.        — В каком симбиозе я бы привлекал тебя больше: в мужском или в женском?       Скрипнула металлическая дверь, ведущая к затхлому от влажности переходу в котельную, душевую и кладовую комнаты. Брок не ответил, но партнер подозрительно заурчал на задворках сознания, посылая по телу череду мурашек.        — Вот как ты меня представляешь. Интересно…       Эдди стремительно поймал движение его речи и затараторил:       — Прости, но я не представляю тебя в виде женщины. Ты себя вообще слышал? А я слышу на протяжении уже долгих лет.        — Слышишь или заслушиваешься?       Он сглотнул труднопроходимую слюну, ощущая волнение, образовавшееся капельками холодного пота на лбу. Веном наседал, выковыривал его натуру, истязал своими фантазиями.        — Мы не будем… использовать другого человека для этого.        И вновь он ухмыльнулся, распространяя тепло в рвущейся от натяжения груди.        — Ты не честен со мной. Ты не честен с самим собой. Врешь нам обоим, пытаешься отрицать то, что выдает тебя с потрохами. Это не скрыть от меня, я чувствую каждую клеточку нашего тела. Ответь нам… — Эдди ощутил прикосновение зубов к мочке своего уха. Легкий укус, который вызвал спазм ниже пупка и головокружение. — Как я предстаю в твоем воображении?        Эдди стянул ткань футболки у груди до слышимого рвущегося звука и робко бросил взгляд себе под ноги. На правый висок давил его язык, скользящий по горящей коже.        «Как же я его хочу… Я совсем сдурел за годы одиночества, не помню, когда мне было так дурно от желания».       Он закусил губу, подставляя Веному свою шею. Ресницы задрожали, пульс участился.       — Может сперва дойдем до душа?..       — Отвечай!       Укус: острые зубы иглами вонзились в мышцу шеи, и Эдди почувствовал, как ноги стали дрожать, и как тяжело было сохранять равновесие. Зализывая оставленные следы, симбиот хмыкнул и по-кошачьи потерся об него головой.        — По-разному, значит?..       Эдди мало-помалу начало капать на нервы такое своевольство в отношении личных переживаний. Человек по натуре своей не мог в одночасье измениться, и Брок изрядно старался начать эти изначально нездоровые отношения правильно, но то, как симбиот наседал, вытягивал все то, над чем Эдди хотелось бы подумать в тишине и одиночестве, раздражало.       — Прекрати копошиться в моих мыслях! — чуть резче, чем планировал, ответил мужчина.       — Прекрати стыдиться этого!       Внезапно Эдди выкрикнул гортанным звуком, до хруста натягивая шов воротника футболки: Веном с нажимом прокусил плечо, вцепившись в него пастью. Его корпус повело вперед, и Брок ударился коленями о кафель, ощущая его наглое копошение щупалец под одеждой. Тело пробило на пот; симптомы больного лихорадкой казались излишне неправильными. Эдди верил, что к своим годам научился ладить с языком своих тела и эмоций, что он способен контролировать себя. Но оказался наивен и бесполезен. Эдди попробовать встать, подняться с пола, но ощутил грузную тяжесть земного притяжения и головокружение, сопровождающееся дрожью в ногах. «Не сейчас, не снова», — вторил себе мужчина: «Он доводит меня».        — Хватит отнекиваться. Не люблю, когда ты отмалчиваешься или меняешь тему. Соберись и признайся себе во всем.       «Нравится, когда он такой».        — Я не стыжусь этого, ясно? — для лучшего равновесия мужчина переложил часть веса на кончики пальцев; тремор в ногах усилился. Кое-как ему все же удалось встать на ноги, — Ты слишком торопишь события. Люди не привыкли действовать так решительно. Дай мне немного времени. Хотя, в одном ты прав: будет ложью сказать, что я не хотел бы тебя в, как бы это сказать… в твоем собственном теле? Посмотреть на тебя с другой перспективы, видеть то, что видят другие, когда мы вступаем в полноценный симбиоз, — он запнулся, по-детски наивно цокнув себе под нос, — Как же глупо это звучит, однако.       Это, конечно, поубавило пыл настойчивого симбиота, и тот помог Эдди приподняться.       — Но ты не согласен с моим предложением.       — Потом. Пожалуйста.       Недовольство, которое не хотелось переводить в нечто серьезное. Веном заткнул свою неотступность, раздраженно пробурчав что-то в голове.       Железная дверь натужно проскрипела. Сырые серые стены и полы истощали хлорку, и казалось, что все вокруг осталось бетонным, нетронутым ни краской, ни каким-либо декоративным вмешательством. Комната скорее напоминала прачечную, ведь была забита стиральной и сушильной машинами, веревками для белья, брошенными на пол тряпками и ведрами, а также горой чистящих средств. Слишком уж одинокий на вид душ, припрятанный в уголке, напомнил Броку о том, что есть уныние. Эта комната кричала от безысходности и апатии.       Как и ожидалось, за холодным кафелем последовал не менее ледяной поток воды из душевой лейки. Кожа моментально стала гусиной: Эдди, ошпаренный, как от кипятка, бросился в сторону и больно стукнулся плечом о дверь. Потирая ушибленное место, он наблюдал, как капли живо стекали с груди, пока внезапно край уха не распознал какое-то шуршание за душевой кабиной. Длительная секунда затаенного выжидания подтвердила: к нему ворвались. В такое позднее время это казалось абсурдом; еще большим абсурдом было отсутствие замочной скважины на двери, но Эдди не думал, что кому-то из семейства будет впору спускаться на цокольный этаж, когда на их собственном есть все необходимые удобства.       Он тут же резко кинул взгляд через плечо, после чего столкнулся с незнакомкой, что поспешно убирала телефон в карман. Обнаженный Брок не чувствовал ни стыда, ни смущения — лишь ярость. И эта ярость отразилась оскалом на его лице.       — Кто Вы?! — Эдди перекрыл воду и раскрыл настежь дверцу. Девушка выказала удивление на лице, но не сделала ни шагу в обратном от него направлении.       Будучи низкорослой блондинкой с собранными в пучок вьющимися волосами, пряди которых выбивались на лоб, она была одета, подобно горничной: черное платье с белой отделкой, кружевные чепчик и нарукавники и длинный белый фартук с карманами. Она была очень бледной, а глаза ее туманили разум своей блеклостью и хрустальным синеватым отливом. Ненароком Брок испугался, что мог бы не в совсем здравом уме перепутать ее с привидением.       — Pardon monsieur, я вовсе не ожидала увидеть на своем рабочем месте в такой час диковатого мужчину.       — «Диковатого»?.. Вы!..       — Прошу, я зайду чуть позже, но поторопитесь: мне пора начинать свои трудовые обязанности.       Слишком заученным выглядел текст, точно отчеканенным и зазубренным. Фальшь, фальшью пахло ее поведение, ее французский акцент и носовые протяжные гласные. Эдди насторожился, наблюдая, как девушка впопыхах торопиться прочь.       — Расслабь булки, Эдди, — и только тогда он заметил, каким он был сжатым и напряженным, будто ожидал нападения с ее стороны, — Слушай. По поводу того, что произошло ранее, когда ты через окно выпрыгнул. У меня появилась идея…

***

      — Пожалеешь, если кричать вздумаешь.       Выронившая от неожиданности из рук письма девушка опустилась к полу, чтобы заново сложить их в кучку. Веном продолжил с нескрываемой иронией:       — Как интересно, что этой ночью вас и след простыл. Где же вы пропадали в столь поздний час? — голос Венома был на удивление спокойным, размеренным и точно выверенным. Любой журналист бы позавидовал такой подаче, и, по всей видимости, Веном сам гордился тем, что вобрал в себя лучшие качества своего носителя.        Доверие девушки было треснуто, словно опрокинутое наземь зеркало. Впрочем, бушующий в ней симбиот имел куда больше нелестных выражений, чем у невыронившей ни единого слова Тедди. Женские пальцы медленно повернули замок двери до щелчка, письма полетели на кофейный столик под плазменным телевизором. Следом щелкнул и выключатель, погружая комнату в полумрак и тьму. Раздался утробный звук, издали напоминавший голос.       — ВаМ Здесь дЕлать НЕчЕГо!..       Голова с хрустом дернулась, будто была пришиблена убойным молотком, корпус повело вперед, и под хриплые стенания по коже расползся аметистовый покров. Симбиот хмыкнул жалкой попытке скрыть в голосе громовой раскат, когда те попытались понизить громкость своей интонации, и не удивился бы, если бы за этим последовали вопросы семейства и стук в дверь. Агония тем временем, радикально настроенная, рванула плечами вперед, будто кукловод дернул за нити марионетки, и резко вытянула руку к шее отца. Нездоровый блеск молочных глаз вынудить ее воздержаться от насилия; Веном был готов защищаться, хоть и не показывал вида.        — Че вы тут забыли? Совсем страх потеряли?! Валите из нашей спальни, пока силой отсюда не вышвырнули!       Веному такой тон в голосе не понравился. Гонимый толкающими его на действия эмоциями, симбиот напряг руки, слегка согнул их и отпихнул корпус от матраса, принимая сидячее положение. Ткани торса напряглись еще сильнее, а опаленные огнем глаза прищурились под напрягшимся в гневе лбом.       — Свет зачем вырубаете? Плодите здесь тьму.       — Ты никогда не слышал о том, что внешнее есть отражение внутреннего?       — У Тедди разве были проблемы со светом? — Ответом стало молчание. На скулах заиграли желваки. — Как же это все бесит. Плетешься на поводке у хозяйки, как самая прилежная собачка, и насрать тебе на то, что в симбиозе решения принимает не один.       Уколотая за живое Агония не нашла, что сказать, чем отпарировать словесный выпад. Будучи честной прежде всего перед собой, она не ожидала, что ступит на эту тропу, где начнет прикрывать и лгать. Ложь. Все это ложь, неправда. Это не она, и тем более не ей надобно выслушивать подобное!       — Ты — манипулятор, — низкий смех объял комнату, толчками вырываясь из большой груди симбиота. — Вы оба — гаденыши, канализационные крысы, что своими носами лазаете там, где не следует. Страдаете оттого, что сами от себя людей отталкиваете своей настырностью. Смешно? Опровергни. Скажи нам прямо в лицо, что это не так.       — Какие же нас окружают идиоты, Эдди, — до сей поры умолкнувший журналист прыснул и сразу же умолк, не давая себе возможности повлиять на исход события. Все-таки в эту же ночь напарники сошлись на согласованном плане, что стал своего рода проверкой на доверие. Веном театрально приложил кончики пальцев ко лбу, чем вызвал у собеседников гримасу негодования. «Приятное чувство, удовлетворяющее», — подумалось в моменте. — Оправданий мы не ищем. Да, не без изъяна. Да, мы ебанутые на голову. Удивили? Вижу, что нет, — верхняя губа подрагивала от лихорадочного раздражения, в глазах клубились громовые багряно-серые тучи. — Нам нет дела до вашего грязного белья. Все еще не дошло? — попятившаяся назад Агония охарактеризовала не только волнение от уровня шума в комнате, но и стремительно сокращающего с ней дистанцию Венома, от которого обонянием можно было бы прочесть степень его негодования. Плохо дело, если конфликт продолжится и дальше. — Не волнуйтесь, сегодня нас здесь уже не будет. Мы пришли прощаться.       «Разве?», — заволновался Брок внутри симбиота. Авантюра партнера ему была неясна, но это возымело свой эффект: Агония усмирила пыл, прижала ладонь к груди, и начала медленно растворяться на глазах, впитываться под кожу. На ее месте появлялась совершенно сбитая с толку девушка, и, словно слепой котенок, тычущийся в стену, она, будучи внедренной в этот скандал, с внутренним стенанием начала озираться по сторонам. Стук в дверь ее уколол крайне острым испугом, и Веном решил усадить девушку на постель, придерживая за плечи.       — Мам, я сейчас! — совершенно измотанная девушка обхватила себя за руки. Будто в ознобе, с ее лба стекал холодный пот. Эдди внимательно наблюдал за происходящим, мысленно поблагодарив Венома за ночную идею проверить обитателей жилища на их нахождение в доме. Забавно, что даже выход в ночное время из дома так сильно встал у Эдди поперек горла. Дотошный? Возможно. Но это же было для их с Веноном блага — так он считал.       — Если мешаю, то могу зайти чуть позже, — знакомый голос, который принадлежал явно не Вирджинии, успокоил, но в то же время напряг пуще прежнего. Чтобы прочистить горло, девушка прокашлялась в кулак, а затем поправила очки, что спали наперекосяк. Эдди терпеливо продолжал предоставлять Веному пользование их общим телом. По внутренним ощущением было ясно, с каким удовольствием тот наслаждался волей, дуновением сквозняка по коже и собственной значимостью в чужих глазах.       — Это плохо. Очень плохо… — прошептала девушка и очень медленно, но в полной эфемерности упала на покрывала, пряча лицо в подушку. Накрывшее ее чувство захлестнуло ее.       — Плачет?       — Пускай плачет, — ответ Венома прозвучал несколько неубедительно. Сочувствовал ли он ей, или понял истинные мотивы Агонии, а также влияние носителей на симбиотов? — Пойдем-ка отсюда.       Но перед этим, естественно, ловкие пальцы стащили с кофейного столика одно письмо, спрятанное под счетами, что не было подписано. Если подруга и родная кровь не желают идти навстречу, то помощь, как оно обычно и бывает, придет анонимно.       На рассвете перемещения по второму этажу были тихими. Шаги, как мышиная поступь, не волновали обитателей жилища, и Эдди успел рассмотреть, в каком состоянии находился жилой блок. Особое впечатление на него произвели портреты святых над дверью каждой комнатой в маленькой овальной рамочкой под защитным стеклом. Потертые, старые, нельзя было на них распознать, кому принадлежал тот или иной портрет, лишь нимб над каждым из них возможно было различить. Всего их было пять, но две из пяти комнат были закрыты на ключ. Были ли они гостевыми комнатами или хранилищем для вещей — неясно, но то, что святые образовывали общую композицию — факт. Рисовал их один художник.       Эдди, конечно, поступил бы с Тедди иначе, ведь на волнующие его вопросы он так и не получил ответов: например, что происходит с мистером Пэйном? Прошедшей ночью он — а Эдди уверен, что это был он — не давал им заснуть своей музыкой, наблюдал за ними из окна и не выключил свет, как это делают остальные обитатели дома. Что происходит? Идти узнавать лично — слишком неэтично, и хоть они с Веномом давно перешагнули эту грань, какие-никакие приличия в чужом доме соблюдать ему хотелось. Но если на рассвете заходить через дверь не было подозрительно, то выходить из нее в середине дня — вверх подозрительности. Что ж, вылезать из окна — авантюра не менее опасная. По прожитому опыту такие вылазки не заканчивались ничем хорошим. Эдди открыл дверной засов и медленно провернул ручку, Веном благополучно спрятался…       Очевидно, что все не могло пройти бесследно. В проходе его задержала та самая блондинка. Она же, вовсе не церемонясь, отодвинула Эдди за плечо и нырнула головой внутрь комнаты, занимательно скрутив губы в трубочку.       — Вынюхиваете? — она вернулась, и ничто не дрогнуло в ее глазах.       — Pardon. Оцениваю обстановку. Миледи плачет…       — Да, Тедди нехорошо.       — От Вас?       — Ха! Слышь, она еще большая актриса, чем ты.       Обвинять так с ходу первую встречную не хотелось, но стечения обстоятельств позволили закрасться определенным подозрениям и уже сделать кое-какие выводы. Эдди не изменился в лице, но ухмылка волей-неволей вылезла на лице.       — Если хочет посоревноваться с журналистом в красноречивости, пускай сразу поднимает белый флаг.       — Я даже Вашего имени не знаю, но Вы уже второй раз за короткий промежуток времени оказываетесь в неподходящее время в неподходящем месте.       Что-то стрельнуло в ее глазах, полных нечитабельной иронии и бегущей новостной строки, где нельзя разобрать ни слова.       — Monsieur, позвольте, ведь это Вас я замечаю там, где Вас быть не должно. Разве после моего визита драгоценнейшая дочь глубокоуважаемых людей — Mademoiselle et Monsieur Пэйн — погружена в глубокую печаль? Разве это моих рук дело мешать своей же работе на заре нового дня? Купаться в душе, когда все давно спят?       — Подобное будет тяжело отпарировать.       — Все ли гости наших глубокоуважаемых хозяев семейства получают такое же чуткое внимание с Вашей стороны? — произнес он тихо, но четко, чтобы девушка расслышала каждое слово. По шагам за дверью было ясно, что Тедди решительно поднялась заканчивать начавшуюся перебранку, но Эдди толкнул дверь спиной и обозначил этим, что вмешиваться не стоит.       «Нужно как-то выяснить, как много из нашего разговора ей известно».       Она молчала, но глаза были красноречивее языка. Эдди аккуратно хотел взять ее под локоть, но она отпрянула, точно обожглась.       — Здесь есть прекрасные диванчики. Позвольте я все-таки начну наше знакомство на правильной ноте и узнаю Ваше имя.       — Полно дел, Mademoiselle будет недовольна…       — Хорошо. Эдвард Брок, рад знакомству, — он протянул ей руку, но она показательно развернулась к нему спиной. «Что за детский сад!» — подумал Эдди.       — Я знаю эту семью долгих два года, и если с ней что-нибудь случится…       Но угрозе не суждено было вылететь в стенах этого коридора: из спальни мужа послышался крик, и тотчас девушка умолкла, чуть повернула голову в ту сторону. Также поступил и Эдди. Он даже поверил, что разговоры о срочности работы были правдивыми, но она зашагала в такт Броку к двери и чуть было не наступила ему на ногу. Эдди рассматривал ее пухлые приоткрытые губы и думал, что могло держать такую молодую и красивую девушку в подобном месте?       — Вас должны были оповестить о моем временном проживании с семьей под одной крышей, — речь Брока была внезапной, и девушка оторопело остановилась, нахмурив брови. — Вы плохо выполняете свою работу, ведь сегодняшней ночью мне пришлось спать в ужасной антисанитарии.       — Как плетешь… Хотя и небезосновательно!       Кажется, ему удалось разозлить горничную и впервые вызвать на ее лице хоть какую-то эмоцию. Ее положение не позволяло ей перечить, однако она всем своим видом показывала, что не стоит переходить ей дорогу.       — Я понятия не имела, что Вас поселят в «комнату памяти». Гостей располагают здесь же, у нас есть две свободные комнаты.       «Мемориальная комната, хм… Тедди специально решила нас отгородить таким образом? Разве комната ее погибшего брата не священна, раз даже надетая на мне его одежда производит на семью горечь утраты? Или держать такое чудовище — Веном, прости — вблизи своей семьи позволительно только ей?».       — Если Вам так угодно, я незамедлительно начну уборку в ней. Но не думайте, что за Вами не наблюдают.       — Именно так, — довольный, как черт, Эдди театрально махнул рукой в сторону лестницы на первый этаж, тонко намекая девушке покинуть его поле зрения. Она отошла не сразу, всматриваясь в то, с какой жадностью Эдди горел выудить секреты этой семьи. Та же самая страсть, что и…       Но она отошла. Шаги за спиной становились все тише, однако вниз девушка так и не спустилась: забралась в комнату Тедди и закрыла за собой дверь. Эдди это понял по скрипу двери. «Забавная», — пришло на ум Броку, и в то же мгновение он прислонил ухо к двери, выжидающе отсчитывая секунды. Так ему удавалось вбивать себе то, что ситуация под контролем, и только он ей и управляет.       — Хочешь, заберусь под дверь?       Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Эдди по-злобному шикнул, приказывая Веному оставаться в нем. А что, если бы он не вернулся? Упала летающая тарелка? Прилетел бы ксенофаг? Пожар?       — Нет, даже думать об этом перестань, — Венома же очень развеселила реакция хоста. Забота вперемешку с паранойей имело свое сладкое притяжение.       — М-мх-ах-хах, хорошо, как скажешь, — Нет, это не Эдди был чертом, это внутри него сидел злобный и притягательный чертик. А может, они оба не принадлежали этому миру, как опухоль, которая прижилась, но организм отчаянно отторгает ее.       — Кем ты — кх-кх! — была бы, Вир-джи-кх!-ния! Касалась бы истории своими руками?! Кх-кх! Или продолжала бы давиться своими дешевыми шоу?! — Эдди внимательно приложил ушко у двери, но тут же отдернул: шаги раздались совсем близко, каблуки миссис Пэйн отчетливо предзнаменовали ее скорое появление.       — Мне очень горько смотреть на тебя, когда ты… такой. Я молю Бога, чтобы он вылечил тебя от этого недуга.       — Бога в этом доме нет! Он давно оставил — кх-кх! — нас с тех пор, как мы перебрались из этой сраной Калифорнии! Ты веришь — кх-кх! — в себя, и только в себя!       — А ты веришь только в свои картины. Затворник, мне больно наблюдать, до чего тебя довела твоя страсть!       — Не страсть! Не! Страсть! — хриплый грязный от слюны, что забивала горло, голос перешел на старческий противный крик. — Страсть прошла, я проклял — мкх! — свои кх-картины! Но сжечь их не могу!       — Давай я…       — Глупая! Умалишенная и глупая! — даже Эдди кольнули в сердце эти оскорбления. Как он может? — Ты знаешь, что он мертв! Больная женщина, несущая раздор! Ты знаешь, что я отдам жизнь за эти полотна! Один из четырех, Вирджиния! Один! Из! Четырех!       — Пускай тебя сожрут твои демоны. Подавись своей ложью, — слезы. Слезы наводнили дом семейства Пэйн одним осенним днем. Отчего так больно было и Эдди?       Когда она вышла, хромая и убитая, Эдди сидел на диванчике с книгой, оставленной на столе. Сохранять лицо было неразумной затеей: естественно, этот разговор он бы услышал даже на расстоянии. Она не дошла, свалилась на колени, руками вцепилась в подол сарафана. Уставшая, гонимая мужем, она сбежала из Калифорнии, из города мечты, в эту дыру.       — Миссис Вирджиния! — Эдди бросился к женщине, роняя «Божественную комедию» Данте. Женщина, ссутулившись, нечеловеческим голосом — таким он был грязным с примесями разных диссонансов — заключила.       — Оставьте. Какая ирония, что Вы читали именно эту «poema sacra». Ту, которую я оставила на столе, собираясь закончить ее чтение… — Эдди стало неловко. Чувство наводнения захлестнуло его ледяным потоком, — «Нет более ужасного страданья, чем вспоминать о светлых временах в несчастии».       Эдди взял ее за подмышки, согнул сухую руку и приложил к груди. В трепыхании она скорчилась, морщины на ее лице стали еще более явными. Никакой помощи она к себе не принимала, и забота Эдди лишь вонзила острие меча в сердце, а от сердца и в глаза, в уголках которых скапливались слезы.       — Я же сказала: оставьте!       — Я хочу помочь.       — Когда помощи не просят, спасать некого!       — Не согласен.       Он усадил ее на диванчик, сам стремительно побежал за водой. Настенные часы с кукушкой были его наблюдателями, тьма среди белого дня стала его хранительницей. Подвернулось удачное время, чтобы спрятать письмо в комнате Таддиуса. Сообразительности хватило засунуть его под подушку. Торопливость наряду с задором шептали ему на ухо: «Останься. Прочти письмо. Женщина поухаживает за собой самостоятельно». Конечно, Эдди послушал голос разума: письмо не исчезнет, по крайней мере, не должно. На обратном пути эту мысль развил и Веном:       — Вор же не захочет без руки остаться? Да и потом, все члены семьи на втором этаже. Если есть третье лицо, будет проще с его поисками.       Но путь по узкой г-образной лестнице наверх перекрыла фигура, которой Эдди нес воду. Женщина мягко взяла его за плечо и одними пальцами развернула от себя в противоположную сторону, шепнула на ухо:       — Внизу ушей меньше.       И расположилась в столовой, самой проветриваемой и светлой части дома. Движения ее были тверды, в них чувствовалась непоколебимая сталь. Поверх ее плеч легла тонкая персиковая вуаль, что висела при входе.       — Пожалуйста, давайте без прелюдий, — Эдвард не понял, к чему женщина вела, но уже насторожился и присел поодаль от нее в другом конце стола. — Я прекрасно осведомлена о том, кто Вы. Издержки профессии. Простите, но я не могу пускать в свой дом кого-попало.       Брок ответил неуверенным:       — Да.       — Эдвард, воды, пожалуйста, — вспомнив, что так и не отдал ей стакан с прозрачной жидкостью, Эдди протяженно выдохнул и пустил его донышком по столу в сторону женщины. Рискованно, но она поймала, и в глазах не было ни тени негодования, — Спасибо, — она отпила, высоко приподняв подбородок, и глухо стукнула стаканом об стол. Салфеткой на столе протерла уголки губ, сморщила нос, выровняла спину и вернула своему взгляду надменный тон.       — Кем Вы работали раньше? — в легком замешательстве, но в то же время и настырно, начал копать в нужном для него направлении Брок. «Кем бы она была в Калифорнии, если бы не…».       — Не Ваше дело.       — Хорошо, тогда почему вы не пользуетесь освещением, когда оно есть и за него платит Ваша дочь?       — Не Ваше дело.       Эдварда будто стукнули в грудь, заставив испустить из легких весь воздух. Он очень не любил, когда с ним отказывались идти на контакт. Казалось, что вопросы лишь мимолетно касались ее уха и неслись дальше, не утруждаясь сформироваться в полноценную мысль, а на все вопросы женщина парировала ответным: «Не Ваше дело». Неприятно, но что было, с тем и приходилось иметь дело.       — Вы можете мнить себя чудо-журналистом и копаться в нашем семейном белье, но, во-первых, Вас об этом не просят и никто Вам не заплатит, а во-вторых, как я уже и сказала: это не Ваше дело. Послушайте, — серость ее глаз на секунду стала осязаемой, точно пылью засевшей на роговице, и отчего-то показалось, что эта пыль пробралась в дыхательный тракт и запершила в горле, — то, что Тедди позволила Вам присутствовать здесь на неопределенное время…       «Как же ей нравится указывать наши временные границы нахождения здесь».       — …никоим образом не должно касаться нас. Я ясно изъясняюсь?       Мужчина с прищуром накренил голову по-собственнически увалил на стол свои крепкие руки. Порядком надоедает столь часто слышать в свой адрес допустимые границы, будто собаке наказывают здесь гулять, а здесь — спать. Эдвард проглотил недовольство, но вести себя смиренее не стал.       — Ясно, только вот такое поведение как раз и настораживает больше всего. Вам волноваться не о чем: я больше не работаю в своем издательстве и даже рядом не дышу с медиановостями, — он усмехнулся. — У меня мобильника нет, а мечты о сети я лелею последние месяца три точно.       Доводы были крайне эффективными. По опущенным плечам и расслабленным мышцам лица Эдвард понял, что попал в нужную точку. Глаза миссис Пэйн забегали, она явно что-то обдумывала. Молчание выходило неловким, и Эдди боялся лишний раз издать слышимый вдох.       — Вы же все прекрасно слышали, верно?       Эдди не понимал, что подразумевалось под «услышать все», но было бы глупо отказываться от такой возможности. Он не без напускной чуткости положительно качнул головой. Женщина увесисто откинулась на спинку стула и вынула из кармана сарафана портсигар и зажигалку.       — Так я и думала. — чик! — и головка сигареты начала тлеть, извлекая едкий запах различных примесей табака. Она предложила Эдди одну, но под настойчивое в голове: «Не бери дрянь в рот!» — от этой идеи пришлось отказаться. Вирджиния плотно затянулась и откинула голову назад, позволяя дыму сквозь время свободно выйти через ноздри. — Он ненавидит, когда я курю. Признаться честно: я тоже, но другое уже просто не берет.       — А у меня байк есть… был. Люблю кататься по городу ночью.       Женщина сначала восприняла это как сказанное человеком не в своем уме, а затем задорно прыснула, слегка давясь дымом. Тыльной стороной ладони она аристократично прикрыла рот.       — Даже боюсь спросить, мистер Брок, к чему это было сказано.       — Да так, — потеплевшая улыбка на чужом лице разогнала мрачную атмосферу между ними. Несмотря на смог, дышалось легче, чем до этого, — Воспоминания о том времени, когда и море было по колено.       — Ох, вот Вы сказали про железного коня, так я и вспомнила — ой, чего я вспомнила! Юноши, не уступающие Вам в красоте, катали меня по всей ночной Калифорнии. Дорожные знаки для нас были детскими каракулями. Мне так нравилось прижиматься к водителю и в моменте осознавать — может быть, с ужасом, может быть, с ликованием, что моя жизнь может в любой момент оборваться, поскольку не я была за рулем байка. Чтобы вы знали, я очень редко позволяю связанным со мной вещам плыть своим течением без моего надзора, но тогда это казалось таким… правильным?       — Этой женщине явно не хватает адреналина в крови. Понимаю: ухаживать за ворчливым старикашкой — такое себе удовольствие.       — Пока однажды я не пересела с железного коня в железную повозку. Тогда я почувствовала себя настоящей золушкой современности: такой статный джентльмен в смокинге, он производил на меня приятное впечатление. Конечно, не в моих интересах было влюбляться в каждого встречного джентельмена, который оказывал мне знаки внимания, но только Эдвард сумел добиться моей злости во время сеанса, и только он раскрыл мои истинные желания. Будучи человеком образованным и начитанным, он презентовал меня высшему свету как гениальную актрису, при этом водил на светские вечера и знакомил со многими всемирно известными людьми. То было время, когда я блистала, — внезапная судорога всколыхнула мышцы лица, дернув щеку кверху. Она зажмурилась на один глаз и стала глубже дышать, восстанавливая ритм дыхания.       — Но… — Эдди сдержанно поправил скосившую на плечо футболку и кашлянул в кулак, кусая губы в поиске тактичного вопроса, — Ваша дочь выросла совсем иной…       — Это потому, что она украла личность моего Тэди. Моего дорогого мальчика, мою кровинушку. Солнышко и луна — так я их называла. Солнышко погасло, луна раскололась.       — Че за бред она несет?       — Спокойно…       — Это была его мечта. Это была его комната, его одежда, — Эдди изрядно напрягся и привстал, чуя, что дело запахло жаренным; женский взгляд стрельнула злоба, окрасила громовые тучи кровавой пеленой, — Эта сука думает, что имеет право на его жизнь…       — Успокойтесь, — на лице Эдди скользнуло омерзение, что дернуло губу и обнажила верхний ряд зубов. Каким нужно быть отчаявшимся человеком, чтобы сказать подобное про свою дочь? — В чем вина Тедди?       — Будучи двойняшками, они любили соревноваться в том, кто получит большее внимание со стороны родителей. Поначалу я не была уверена, что дети — это мое, и, честно говоря, лишь с их рождением поняла, что быть матерью — это не мое. Но я не бросила Эдварда, не бросила детей, я отдавала себя всю финансово и физически, каждый день работая без возможности на передышку в этом доме. Горбатилась, как проклятая кобыла, драила полы и готовила на всех, пока этот помешанный днями и ночами пропадал на своих светских вечерах, переложив всю ответственность за дом и детей на меня…       — Мы отошли от темы. В чем вина Тедди? Она не управляет погодой. Она хороший человек, который заслуживает любви.       Удивление на женском лице могло означать то, что женщина даже не пыталась подумать в обратном ключе. Ненависть за смерть собственного сына легко переложить на кого-угодно, кроме себя.       — Она видела, что за Тадеусом я ухаживала тщательнее, больше проводила с ним времени. Он был таким смышленым и чудесным малышом, да и мне было интересней проводить время с ним… — на лицо легла тень, погружая его во мрак, будто следующие слова, что она озвучила, Вирджиния повторяла про себя долгие и долгие годы, и вот наконец они слетели с ее губ тихо и воздушно, — Она выжила, а он погиб. В мире есть и солнце, и луна: одно без другого не может существовать.       — Иначе говоря, лучше бы они погибли вместе.       — Эдди, честно говоря, я в ахуе.       Самому Эдди потребовалось запить услышанное и привести свои мысли в порядок. Пока он наливал из фильтра воду, миссис Вирджиния закрывала влажное лицо салфетками и шмыгала носом, а после ее и след простыл, когда Эдди наконец нашел в себе смелость развернуться к столу лицом. Был он этому, мягко говоря, рад.       

***

      Вишневый сад, некогда пышный и цветущий, отцвел, уступив место голым веткам. Ноги Брока расположились по обе стороны от скамейки, а ватную тяжелую голову подпер руками. Взгляд его был устремлен вниз, в щель между дощечек скамейке. Там в земле копошились муравьи, таская гранулы сахара. Письмо пропало, конечно же, но вернулось к Броку раньше, чем он того планировал. Женская рука мягко коснулась предплечья, погладила по спине. По знакомому запаху Эдди определил, что к нему подошла Тедди, и безэмоционально сказал:       — Письмо пропало.       Глубокий выразительный голос, в котором читалось то ли принятие, то ли смирение, ответил:       — Я знаю. И я догадывалась, что ты воспользуешься случаем, чтобы забрать его.       Поелозив по сухим листьям носком обуви, Эдди изобразил подобие ухмылки, будто его поймали на воровстве, а он, мелкий воришка, только и хотел, что мельком глянуть да вернуть. Мысленно мужчина приготовился быть отчитанным, хотя и знал, что Тедди понимает. Но он не ожидал, что девушка самолично принесет ему это самое письмо и присядет вблизи, запрокинув ногу на ногу. Бумага в руках вертелась, мялась, издавая характерные трущиеся звуки. Ветер обдувал шею, принудив кожу стать гусиной, залезал за воротник и проказничал под одеждой, лез в сухие глаза, раздражал слизистую оболочку и исчезал за крышей, готовый пуститься в атаку вновь. Желудок Эдди скрутило не столько от того, что он был голоден, сколько от кислотного привкуса на языке в ожидании очередного неприятного разговора.       — Я давала себе отчет в том, кого привожу в свой дом. Я прекрасно знала, что такое могло случиться, просто… нельзя быть готовым ко всему. Я хотела избежать этого момента на время, пока ты оставался с нами, хотела оттянуть его как можно дальше. Эдди… — она прикусила губу, и взгляд ее зацепился за опутывающие торец дома лозы винограда. Общая меланхолия придавала сил продолжить начатый разговор, толкала на действие. — Я… я благодарна вам за этот разговор. Правда. Я боялась его и боялась вашей реакции. Я знала, и, возможно, глубоко в душе верила, что вы сможете мне помочь, потому что помощи я никогда ни у кого не просила. И для меня это — может, и глупо звучит, но для меня это дается тяжело. Очень-очень тяжело. Поэтому Эдди, пожалуйста, просто прочтите письмо. Не для тебя или Венома я это делаю, а прежде всего для себя.       С чувством скорой гибели чего-то тайного, спрятанного глубоко внутри, девушка передала изрядно помотанную бумагу в чужие руки. Ненадолго задержалась взглядом за его шершавые крепкие пальцы, понуро отвела взгляд. Какой позор, какой позор…       — Знаешь, о своих чувствах такие люди, как он, говорят открыто, — Агония, ведомая понятными на первый взгляд химическими процессами, протекающими в организме хозяйки, напомнила Тедди о том, насколько для них все-таки далек людской мир.       — Не беспокойся. Это не то, о чем ты думаешь. Это благодарность и счастье за то, что мне есть с кем обсудить насущные проблемы. Возможно, это незакрытый гештальт прошлого. Обсудить что-то прямо, не страшась, пусть даже в нас и живут такие невероятные и прекрасные создания, как вы — дорогого стоит. Я исполняю свою мечту, и я счастлива.       Услышал бы Веном рассуждения Агонии, не удержался бы от язвительного замечания: «Ага, прямо говорит о своих чувствах. Конечно». Эдди раскрывался, как позднеспелый бутон бегонии, дремлющий до Венома так долго, что для раскрытия ему необходимо чуть больше времени, чем обычно.       Когда рук коснулось письмо, Эдди без промедления вытащил из распакованного ранее конверта сложенную пополам бумагу. Запах вишни и красный отпечаток помады занимали нижнюю часть письма. Эдди принюхался и задумчиво опустил взгляд на рукописный текст, ведя кончиком языка между ряда зубов.       Оно гласило:

«Здесь жив к добру тот, в ком оно мертво. 

Не те ли всех тяжеле виноваты, 

Кто ропщет, если судьи божество?»

Что есть поступок более милосердный, чем не претерпевать чувств благородных к грешникам в Аду? Испытывать за них всю боль, смятение, давиться гарью, что засела в легких? Вот мой ответ на прошлый ваш вопрос. Я не жалею вас, как и вы не жалели тех, по чьим головам прошлись. Тогда вы возомнили себя поистине гениальной актрисочкой. Банально, но вы сами довели себя до такого состояния. Чего еще стоило ожидать от «Салона эфирных колебаний мисс Элис»? Люди сознательно позволяли вам вести их за нос и охотно отдавали деньги там, где их принимали. Ни о каком артистизме речи быть не может, особенно с приходом морщин в вашу жизнь. Вот так совпадение: мисс Вирджиния — прошу прощения, мисс Элис — вступила в конфликт с известным в широких кругах меценатом Эдвардом Пэйн, прибывшим с коллегией художников из Швейцарии. Ваше счастье, что человек, владеющий одним из четырех полотен, манипулятор и собственник нашел в вас необработанный алмаз, и вы, ведомая зверушка в руках богатых мира сего, готовы были беспрекословно выполнять любые его прихоти. Не спорю, что здесь имеет вес любовь, ведь именно она подарила вам двух чудесных дитя: горящую пламенем звезду, любимую и смышленую, и нежный одинокий спутник, что вращался рядом с вами. Ночью мы видим луну лишь потому, что ее освещает солнце, скрытое за горизонтом. Но ваше солнце угасло, и луна вспыхнула еще ярче. К лунам испытываю я особое влечение. Дочь ваша умна, но карьеру выбрала скверную. Ее работа с внеземным погубит не раньше, чем забота и любовь любящей матери. 

Адрес вам известен. Ваша преступная махинация — следующее в очереди, о чем мне следует напомнить в будущем письме. Мое молчание начинает становиться дороже, ведь и секретов у вас, как оказалось, предостаточно для крупного судебного дела. Десять тысяч долларов, и я прощу вам глупость прошлых вопросов. Благодарю за своевременное занесение денежных средств. Да будет вам известно, что те деньги, которые могли бы уйти на продолжение ваших пряток в этом захолустье, ушли на помощь нуждающимся. Чек, как и всегда, с прошлой операции прикладываю. На этот раз огромное спасибо вам от деток-сирот.