Плаг

      От нижнего партнера требуется доверие — и еще кое-что посложнее: воображение. Не притворство, как в эротических ролевых играх, а жесточайший самообман. Воображение той силы, что способна поломать реальность.       Майндфак — игра за гранью допустимого, где единственную, ведущую роль играет верхний партнер. Не расслабляется, пока нижний партнер не поимеет себя в мозг как следует. Помогает ведомому под контролем войти в измененное восприятие реальности — и благополучно возвращает обратно. Именно на ведущем партнере лежит вся ответственность, потому что в его руках — человек, доверивший ему свое тело, разум и волю… собственную жизнь. И это не пустые слова. Майндфак — игра не для слабаков.       Шагнуть за пределы физического контроля, заполучить власть над разумом: Гето столько об этом мечтал, так увлеченно фантазировал, что успел вжиться в непростую роль. Поэтому сейчас справится безупречно: вызволит Сатору из его персонального ада, прервет мощнейший выброс гормонов стресса. Утопит в океане удовольствия после всех жестоких забав.       Тем волшебнее окажется этот океан, чем глубже погрузится Сатору в состояние нижнего. Гето опустит его так глубоко, как только сможет. Как не может никто другой. Больше никто не имеет права оказать Годжо Сатору такую честь, при этом посягнув на его собственную. Гето — единственный, кто сделает первое погружение незабываемым, подсадит на этот кайф навсегда, ведь соскочить с него невозможно. Ради этого он был готов работать без устали.       Непривычная работа ладилась, как любое увлекательное дело, и Сатору приходилось несладко. Без просьбы или ругани, в обоюдном молчании: так легче было сдерживаться обоим. Почти как на провокационных тестах сенсея, когда контролируешь себя изо всех сил, чтобы не выплеснуть ни капли лишней из проклятой энергии.       Но быть тихим Сатору все-таки не умел. С первой заарканившей петли он потерял дар сквернослова — и мычал сквозь зубы, бесстыдно выпевал стон за стоном. Мучительное пение звучало райской музыкой, и Гето работал с вдохновением дирижера. Или концертмейстера. От основания — на интервал вверх и плавно — на следующий. Задавал темп помедленнее, чтобы случайно не защемить нежную крайнюю плоть. Перекручивал эластичный шнур позади тугих, приятно голеньких яичек, обвивал внахлест, выводил шнур на следующий виток. Фиксировал с суровым лицом, как санитар — буйнопомешанного пациента смирительной рубашкой.       Концы шнура он подвязал снизу аккуратным бантиком. Усмиренный пациент стоял навытяжку, выпятив яички горделиво и забавно. Похожий на игрушечную гаубицу со здоровенным стволом.       Но стоило пожалеть его и погладить — «славная пушечка!» — как пациент опять разбуянился. Гето отдернул руку, пока не пальнуло. Нет, «пальнуть» никак не могло. На то и нужна обвязка, чтобы держать в узде самых порывистых, так и норовивших превратить затяжное удовольствие в скорострельную разрядку.       Он с улыбкой оторвал взгляд от «пушки», и в груди сладко похолодело. Сатору снова было не узнать. Гето никогда не боялся его проклятой силы, но сейчас понимал: дай этому молчуну волю — проклянет на месте. И быть тогда Гето не Манипулятором, а каким-нибудь монстром, наверное, уродом с тысячью лиц.       Сатору молчал, а его тело звучало: лихорадочным румянцем, нервным ознобом, искристо дрожащей капелькой, еще не соскользнувшей к верхней петле. Пряди спутанных волос, в беспорядке упавших на лоб, мелко тряслись, вздрагивали потемневшие ресницы. Шея лоснилась от пота, мышцы на груди словно росой подернулись, соски затвердели, тугие, темно-розовые, совсем как крошечные бутончики... Все-таки он столько вытерпел, его бы тоже стоило пожалеть. Успокоить взглядом в глаза: верь мне, доверься мне, я знаю, как сделать все правильно. Но взгляд уводило обратно, проволакивало по валикам пресса — вниз, к средоточию всей этой упрямой дрожи, твердости, сладко-соленого влажного жара и всех оттенков пунцово-розового: от «цвета ангельского крыла» до «верескового цвета». Гето услаждал взор этим великолепием и сам понимал: он немного спятил, вот и пялится безо всякого стеснения. Нет, кое-что очень даже стесняло, но разобраться со своей проблемой еще успеется. Он и не заметил, как давно распрощался со стыдом. Еще немного — и ворвется в чужое личное пространство. Без тени сомнений, окрыленный, — как его друг в самый первый учебный день, примчавший в Токийский магический колледж быстрее всех студентов и преподавателей. «Я — Годжо Сатору! Давай дружить!» — вместо поклона протянул он руку и первым обратился к Гето по имени. Годжо Сатору так мечтал об этом дне, так торопился дружить, что до сих пор не притормаживал, ведь ему неоткуда было узнать, как это делается.       Гето тоже не знал, как. Потянулся вытереть лоб, Сатору резво уклонился от руки. Извернулся в попытке утереться о собственное плечо. Дрожащие губы кривились, вот-вот обронит резинку. Он даже не взглянул на себя. Так расстроился?       Гето уронил руку на колено.       Подумал разочарованно: но ведь это же красиво. Обвязка по всем правилам, и шелковый пояс теперь лишь для красоты. На первый взгляд — почти профессиональная фиксация. Разве напрасно он старался, всю душу вкладывал? Его работа могла бы украсить собой обложку журнала для взрослых «извращуг». За такое благодарить надо, а не обижаться.       Сатору глядел в упор с неблагодарной, нешуточной злостью. Чинил остатки шаблона. Гето читал его как раскрытую книгу. Гнев, отрицание, торг…       Ты смиришься, подумал он с покровительственной нежностью. Ты примешь то, что я тебе предложу, как награду. Утешительный приз: съешь все и вылижи дочиста. Насладись своим поражением словно лучшим в мире десертом… Сатору перехватил взгляд с требовательным негодованием. Глаза блестели как от слез, брови грозно сошлись к переносице, мокрой от пота.       Так не пойдет, вздохнул Гето и живо поднялся с пола.       Сумку пришлось перетряхнуть заново. Вспотевшие пальцы подрагивали. Он и сам теперь нервничал — от сладострастного нетерпения; вовсе не как перед неизбежной дракой. Как в те минуты, когда ты проваливаешься в погружение с головой и смазанный маслом палец проскальзывает на три фаланги, с каждым мягким тычком надавливает идеально точно, позволяя взмывать к небесам и одновременно падать — ниже некуда, и пускай, ведь никто не узнает, как от этого бывает здорово. Конечно, в своих экспериментах Гето не решался зайти слишком далеко… слишком глубоко. Всему свое время. И это определенно будут не его собственные пальцы. Сатору решит сам, как именно возьмет свое: где и когда, в какой позе. Насколько нежно или грубо. Как долго это продлится. Пусть это будет грязно, больно… упоительно стыдно — и бесконечно прекрасно, разумеется. Гето позволит ему зайти сколь угодно далеко — без малейших сожалений и сомнений. Чтобы потом ответить ему ровно тем же. Все по-честному, без обмана: хочешь брать — отдавай.       Повязка для волос нашлась на самом дне. Гето взял из пыточного набора первое что попалось под руку, заставил себя притормозить. Сменил насадку зубной щетки, обернул ее дезинфицирующей салфеткой, уложил в карман штанов. В другом спрятал поглубже пузырек с остатками масла. Дал себе время остыть. Власть опьяняла по-настоящему, физически, его даже штормило. И язык сам собой молол чушь. А ему как никогда нужна была трезвая голова.       Вернувшись к партнеру, Гето первым делом забрал повязкой его волосы, заботливо расправил над мокрым лбом широкую белую ленту. Влажные пряди воинственно встали дыбом. Сатору благодарно расслабился. Поглядывал с просительной надеждой, ясно написанной на открытом лице. Так-то лучше, улыбнулся про себя Гето. Обошел его, застыл за спиной.       Завороженно оценил, насколько ярко залил сочно-розовый румянец склоненную шею, плечи и спину — до самой поясницы. Даже «зачетный попец», или как там высказывался друг, пытаясь оскорбить его, зарделся словно спелый персик. Выпороть бы тебя как следует, замечтался Гето. До болезненных алых ожогов на отшлепанной коже, до позорных слез и мольбы о пощаде. Не каким-то БДСМ-девайсом, а ладонью, чтобы прочувствовать каждое упругое содрогание. Удерживать на своих коленях неподвижно, чтобы вся вложенная в беспощадные удары сила поглощалась партнером без отдачи, скапливалась внутри, как проклятая энергия. Упиваться звучанием распаленного тела — вплоть до финального крещендо, когда обвязка будет распущена одним милосердным жестом.       Он наверняка теряет контроль, когда кончает. Кричит…       Но в тишине есть своя прелесть. Нет ничего страшнее ожидания. Не существует слов страшнее молчания, когда не знаешь, что тебя ждет.       Гето шагнул, ухватил ладонью за шею, толкнул его вперед.       Сатору неуклюже повалился на полированные доски: с неясным возгласом принял мягкий удар-шлепок — грудью, виском. Заломленные руки дергались, пальцы суетливо хватали воздух. Гето отступил и даже не стал проверять, на месте ли резинка.       Открывшееся ему зрелище было порочным и настолько… сладким. Слаще сливочного зефира. Одержимый стремлением обратить друга в свою веру, Сатору постоянно угощал его сладостями, мог впихнуть кусочек десерта прямо в рот, как тот зефир с верхушки «свадебного» торта: сливочно-нежный, воздушный. Сейчас он сам был как роскошный торт, перевязанный шелковой лентой. Только не розовой, а голубой.       Пожирая глазами роскошный «персик», Гето присел на корточки, облокотился на колени. Сцепил вздрагивающие пальцы.       — Видел бы ты себя сейчас… Просто загляденье, — поделился он проникновенно. — Так мило, розово… туго. Чистое порно, — припечатал Гето с удовольствием. Сатору затрясся сильнее. Гето понадеялся, что не от смеха, потому что сам почти ржал в голос. — Только маслица не хватает… Не дергайся, внутрь я не полезу. Даже мизинчиком.       — Мудак, — внятно отозвался Сатору.       Гето вскинул брови. Нахмурился и встал, приглядываясь. Сатору ворочался и пыхтел. Возил себя лицом по полу. Разогнуться сам он никак не смог бы, но Гето не спешил на помощь. С любопытством вытянул шею, шагнул вбок.       Сатору ерзал по полу щекой: вылизывал скользкие доски, пытаясь языком достать до резинки. Гето тихонько выудил из заднего кармана телефон, открыл камеру, навел.       Почти беззвучный, сейчас щелчок прозвучал как выстрел. Сатору дернулся и застыл. Выплюнул ругательство. Он даже голову не мог повернуть.       Гето обошел его кругом, отщелкивая кадр за кадром. Напоследок опустился на колено и сфотографировал разъяренное лицо.       — Дам потом посмотреть, — пообещал ему великодушно.       Поддел резинку пальцем. Скосив вверх бешеный взгляд, Сатору отдышался и медленно, покорно подставил рот. Гето вложил палец и дождался, когда сомкнутся губы, потянул обратно: резинка осталась внутри. Но Сатору не остановился. Гето тоже. Вытаскивал палец, сразу заблестевший от слюны. Снова вталкивал. Давал обсасывать подольше — со вкусом. Как будто не палец совал, а леденец, например.       Так-то лучше, подумал Гето, стискивая телефон в кулаке, а потом не думал вообще ничего. Остались аппетитные причмокивания, касания языка, юркие, жадные. Мокрое, откровенно интимное скольжение пальца: изо рта — плавнее, выныривая почти целиком, резче — внутрь, в волнующе влажную мякоть. Сатору прятал резинку непонятно где, позволял тыкать в щеку изнутри, не кусался, но сжимал губы плотно. Словно не хотел впускать его. И выпускать тоже не хотел.       — Осторожно… Я на взводе, — честно предупредил Гето, склонившись ниже.       Сатору сбавил обороты. Поднял плывущий взгляд. Округлил медленно прояснившиеся глаза, сообразив, что именно так увлеченно сосет.       В Книге это запрещалось категорически. Но даже если бы нижнему пропихнули в рот не пластиковый муляж, а ствол заряженного револьвера, риска и то было б меньше. Любой современный огнестрел можно поставить на предохранитель, заранее убедиться, что курок не взведен, а патрон не дослан в патронник. С указательным пальцем боевого мага Особого уровня такое не прокатит. Предохранитель — его мозг, а у Гето в мозгу все пробки уже перегорели. Его же стараниями. Его, Сатору…       — Черт, — выдохнул Гето, вытащил палец, обтер об штаны. Подзабыв о мешавшем телефоне, ухватил Сатору за плечи и одним сильным рывком помог разогнуться. Усадил его на пятки.       Их лица очутились так близко друг к другу: нос к носу, глаза в глаза. Гето не выдержал, спустил взгляд к резинке, вызывающе торчавшей в зубах. В спонтанном порыве качнулся навстречу и прикусил ее.       Дыхание смешивалось, одинаково прерывистое и шумное. Сатору не отпускал резинку, напротив: тянул на себя. Гето отвечал тем же.       Несколько секунд они играли в бестолковое «перетягивание каната». Гето сосредоточил плывущий взгляд, зубами оттянул резинку сильнее. Отпустил.       Сатору вздрогнул, зажмурился. Приоткрыл один глаз, искрящийся от смеха. Гето, хмурясь, облизывал губы. Смаковал нежный, полузнакомый — полузабытый? — вкус.       Уселся перед развеселившимся партнером, скрестил ноги.       — Надо бы запомнить время. Сколько я сейчас с тобой провозился… — Гето высветил экран телефона. — Минут шесть-восемь? Значит, осталось полчаса. Через сорок минут начинается поражение кавернозных тел. Необратимые изменения… — Гето поднял глаза к потолку. — Скажу понятнее: завтра твой дружбан не подскочит с утра пораньше. Он вообще перестанет тебя беспокоить. Будет спать сладким вечным сном… Но ты всегда можешь обратиться к Шоко. Если она согласится помочь, конечно… Скажи ей, что пропустил мой запрещенный удар. Ты еще и не такие пропускал.       Его спокойный деловитый тон произвел на партнера отрезвляющее впечатление. Сатору потрясенно молчал. Это потрясение читалось и в его взгляде, и в том, как быстро исчезал лихорадочный румянец и наливались влагой глаза. Но он не двигался, не включал технику. Держал резинку в зубах.       Гето никуда не спешил. Похлопывал телефоном по ладони и разглядывал обвязку — прищурившись, как профи; подмечал, что здесь можно еще подправить.       — И нахера ты мне яйца брил? — поинтересовался Сатору. — Чтобы Шоко лечить было сподручнее?       Еще и шутит.       — Это проверка, — серьезно ответил Гето. — Вдруг они все-таки стальные? Скоро узнаем…       Он сверился с часами за экране. С превосходством вгляделся в лицо, обмякшее от растерянности. Страшно? Ну еще бы. Это ведь дружбан, ближе и дороже которого никого нет. Или есть?       Гето действительно вкладывал в работу всю душу: хмурился, закусывал губу и напрягал бицепсы, пока затягивал шнур. Недостаточно туго, чтобы это хоть как-то навредило. Достаточно для того, чтобы заставить сердце биться быстрее и панически вгонять кровь туда, где все и без того переполнено запредельно, до пугающего покалывания, предвестника онемения и непоправимых последствий.       Никакого онемения; шнур эластичный, а обвязка несерьезная. Можно не развязывать, пока не надоест. Слабенькое подобие бандажа в СВТ: загадочной латинской аббревиатурой в Книге обозначались измывательства над самым уязвимым местом на теле любого мужчины. Полное английское название поражало своей циничной прямотой. Гето из принципа дочитывал жуткую главу со зловещим названием, не чувствуя собственных яичек, настолько те опасливо съежились, будто хотели притвориться, что их вообще никогда не существовало.       Превышать допустимое время и совершать любые манипуляции без четкого согласия партнера запрещалось в той главе строго-настрого. Но Сатору об этом не знал, иначе был бы вправе врубить технику, не успев как следует познакомиться с Розетт. И тогда его яблочки, зафиксированные пусть и щадяще, но хитроумно, не красовались бы сейчас такие круглобокие и наливные. Всё так же забавно растопыренные в перекрестной связке, несмотря на резкую натяжку во время падения. Больно было, наверное… И кайфово. Не на пустом месте его впечатлительный нижний так разобиделся: головка потемнела до насыщенного, почти вишневого цвета. Ярче проступали переполненные кровью вены, перехлестнутые белым шнуром. Подправлять в обвязке было нечего, но винить партнер мог только собственное сильнейшее возбуждение, достигшее своего пика. И то не факт. Почти беспрерывный стояк второй час подряд… Впору подаваться в хентай. Поработать моделью для анимации порнографических кадров.       Гето представил, каким бы Сатору нарисовали в аниме. Воображение тут же подсунуло его бисёнэн-версию. Что было бы полной чушью, разумеется. Ничего девчачьего в нем не было, несмотря на скромную мышечную массу. К тому же он рос и взрослел на глазах. За год плавные черты обрели четкость, с лица почти сошла наивная мягкость, тверже очерченные скулы и подбородок обещали ему в будущем безусловную мужскую красоту. Еще год-два — и он придет в отличную боевую форму, избавится от подростковой угловатости. А через пять-шесть лет Годжо Сатору и вовсе будет не узнать.       — Ты блефуешь, — понял Сатору. Гето вскинул взгляд, погасил улыбку. Опять он замечтался некстати. — Фигня твоя обвязка. Ничего мне не сделается.       Голос дрогнул.       — Или сделается, — покладисто сказал Гето. — Но ты ведь не станешь рисковать, правда? Потому что тебе слабо. Ты слабачок, давай признаем это.       Сатору, забегав глазами, с досадой забубнил:       — Да что ты заладил, слабо, не слабо…       Гето усмехнулся.       — Детский сад, честное слово… Мне — не слабо. Обвязка сделана без скидки на твою чувствительную натуру. Разве что-то развязалось после твоей возни на полу?.. Ладно, буду честен. Тебе ничего не сделается… — Он снова взглянул на экран: — Еще час-полтора. Но я развяжу тебя немедленно, раз ты так переживаешь за свои яйца.       — А кто б не переживал, — слабо возмутился Сатору.       — Тот, кто мне доверяет.       Гето выдерживал его пристальный взгляд бесстрастно, как под лазерным прицелом. Посмирнев, Сатору опустил голову.       — Не развязывай.       Не веря ушам, Гето затаил дыхание.       — Я не слышу.       — Не развязывай меня, — замычал Сатору погромче. — Хоть два часа продержи, похер.       — Пообещай, что обратишься за помощью к Шоко, если потребуется.       — Угу, так она и разбежалась…       — Мы попросим ее вместе. И на будущее: с этого момента я не повторяю своих слов дважды. Слушай внимательно и не прекословь мне.       — Слушаю и повинуюсь, данна-сама.       Гето прижмурил глаза от удовольствия.       — Это лишнее. Обращайся ко мне по имени. Но учти: если ослушаешься меня, буду наказывать без предупреждения.       Сатору задышал тяжелее, опуская голову, сердито уставился в сторону.       — Я обещаю обратиться к Шоко за помощью. Сделаю все, что скажешь… Выполню любой приказ.       — Почему? Разве тебе это нравится? Отвечай честно.       Сатору не спешил с ответом. Наморщил нос, перебрал губами резинку половчее.       — Меня бесит, когда ты командуешь. Или просто берешь и делаешь со мной, что захочется. Вся эта херня в твоей башке… пугает до усрачки. Но... Это охренеть как заводит. И я тебе доверяю, понял? Ты же мой лучший друг!       — Не ори. Иначе так накажу, что даже тебе не понравится. Отдохнул?       Секундная заминка, и Сатору догадался сам: поднялся в свою унизительную позу, широко расставил колени. Сильнее прогнулся в пояснице, опускаясь ниже. Расслабил плечи, застыл, глядя в глаза открыто — без вызова, без нарочитой игривости. Жадный, голодный, смятенный взгляд нижнего. Не гордившегося собственной покорностью, но готового усмирить себя.       Гето убрал телефон в карман. Длил волшебный момент сомнительного согласия и заодно успокаивал расшалившиеся нервы. Пальцами зачесывал волосы назад, неторопливо разминал голые плечи, размеренно приводил дыхание в порядок — и хорошенько напрягал обнаженный пресс, вновь выступая в роли любимой еды. Которую были готовы сожрать с потрохами.       Вообще-то ничего нового. Гето тоже хотел бы сожрать лучшего друга, и уже давно. Вылизывать его, пока не закричит. Добивать нежностью — до последнего вздоха. И тогда не потребуется загибать его лицом в пол. Будет достаточно уложить на спину. Сатору не станет сопротивляться, сам раскроется и подставится под пальцы, скользкие от масла. Послушно разведет под ним колени, такой желанный и желающий того же. Можно будет даже развязать руки, чтобы объятие стало полновесным, выбросить чертову резинку. Гето смотрел в непокорные глаза, усмирял собственные вдохи-выдохи — и почти ощущал долгожданную близость, упоительную качку, сплетение друг с другом: неистовое проникновение, так тесно и глубоко, как только возможно. Полноценное, абсолютное соединение.       Однако и то, что происходило между ними сейчас, не разъединяло их, а на самом деле сближало и сплачивало еще больше.       — Ты можешь говорить, если захочется. Не сдерживай себя. Можешь просить меня быть помягче с тобой или вовсе остановиться, можешь умолять меня перестать… — Гето оценил быструю ухмылку, наглый прищур: это я-то буду тебя умолять? — Но я не обещаю, что остановлюсь. Все прекратить ты сможешь сам…       — Если выроню, — Сатору подвигал углом рта с резинкой, подмигнул: — Не дождешься, Сугуру.       — Посмотрим.       Гето встал, заложил руки в карманы штанов.       Придавленный его взглядом, Сатору неуловимо подобрался. Замедлялось дыхание, менялось выражение глаз, устремленных вверх. Ему в самом деле это нравилось. Ломать себя, быть снизу… На время стать тем, кем никогда не станет в жизни. Идеальный партнер для верхнего, наделенного истинной властью. Обращение — «господин, хозяин» — пустяк, формальность вроде кожаной униформы. Сделать так, чтобы нижний угождал прихотям верхнего, потому что желает угодить — несмотря ни на что: вот в чем суть такой власти. Любой дурак может засунуть в рот пистолет или приставить к горлу нож и выбить согласие на что угодно. Тупое насилие, удел неуверенных в себе слабаков, кайфующих от надругательства над беспомощной жертвой. Другое дело — умение использовать свои таланты, чтобы возбудить в партнере желание, которого прежде не было. Нижний ломает себя и рискует жизнью, но по собственной воле. Переступает через гордость, превозмогает страх и боль — и наслаждается тем, что получает взамен. Ловит каждое слово верхнего, усваивает его уроки на будущее. Как строптивый ученик, укрощаемый наставником.       Та грациозность, с которой Сатору впервые опустился перед ним на колени, все-таки говорила о подобном опыте. Из раннего детства, вероятно. Когда это разумелось само собой: примерное послушание ребенка, воспитанного в традициях древнейшей семьи. Главный козырь и бесценное сокровище великого клана Годжо, залог победы в любой войне — людей ли, Проклятий, кланов, государств, да хоть всего мира. Сатору замечательно эрудирован, пусть и считает чтение «беспонтовым» занятием; он знал бесконечное множество таких удивительных вещей, о которых Гето понятия не имел, и разбирался в поэзии с древних времен вплоть до расцвета японской словесности, но предпочитал коверкать язык и грубить, как шпана. Он не признавал авторитетов, ломал и перекраивал свои уникальные техники без сожаления — и не жалел себя: умел безустанно трудиться, захваченный и увлеченный чем-то неизведанным и прежде никому не покорившимся. Ни под кого не прогибаясь сам, новому любимому делу он отдавался целиком и полностью. Как сейчас.       Верхний партнер для него — уже не просто лакомая добыча, когда на вожделенную еду набрасываются, позабыв о приличиях и наплевав на риск отравиться. Он изнывает от голода, но готов терпеть сколько угодно, чтобы получить свое. Он еще не знает, что всего сразу ему не дадут. Постепенно, понемножку, от «боя» к «бою»… Так принимают змеиный яд микродозами.       Гето не собирался его учить, но Сатору все схватывал на лету и непременно получит награду. Его последним испытанием на сегодня станет самый первый, «Решающий поцелуй» — или «Поцелуй смерти». Так это называлось в одной из тематических брошюр. Шоко бы оценила. Исследование, проведенное американскими учеными, показало, что подопытные — студенты колледжа — испытывали влечение к кому-то, но после первого поцелуя потеряли к объекту интерес.       Это вовсе не означает, что те студенты плохо целовались. Экспериментаторы утверждали, что поцелуи с одним и тем же человеком могут по-разному восприниматься разными людьми: для кого-то они приятны, а для другого — ужасны. Проще говоря, если вы встретите того, с кем вам приятно целоваться, можете считать, что нашли своего идеального партнера. Нижнего, верхнего — или генетического, если приспичит размножаться.       В блестящих результатах предстоящего эксперимента Гето не сомневался. Он уже чувствовал ту связь, что отгораживает двоих от всего мира. Ощущал себя тем божеством, в которое превращается верхний, чтобы нижний мог поклоняться ему — и получать благословение. Ведь истинная преданность сильного и гордого человека требует ответного уважения. Заслуживает самой горячей благодарности. Годжо Сатору достоин лучшего, поэтому получит все сполна. Однажды его божество снизойдет до него и позволит взять свое, как равному во всем.       Но только не сейчас. Не теперь, когда сильнейший маг современности опущен в извращенную позу: голый, выбритый, связанный, подготовленный к новым развратным подвигам.       — Левый карман или правый? Выбирай.       Сатору не мучался выбором: смело уставился на левый карман.       Гето вынул кулак с зубной щеткой. Сатору отреагировал достойно, даже не выругался. Следил расширенными глазами, как Гето присаживается между его колен, упирается ладонью в пол, сдвигает вверх ненужную удавку. Склоняет голову вбок, позволяя волосам соскользнуть с плеча, упругой волной задеть глянцевую вишневую головку.       Сатору задрожал, с губ слетел первый стон: полный не боли, а блаженства.       Гето склонял перед ним голову и гладил его волосами, добиваясь все новых благодарных стонов. И в тот момент, когда Сатору ожидал этого меньше всего, коснулся головки щеткой.       Невесомое прикосновение заставило Сатору дернуться и вскрикнуть. Гето не останавливался. Щетинки были экстра-мягкие — для чувствительных десен, но не для уязвимого тончайшего покрова, натянутого до предела, нежного словно лепесток. Гето не хотел ранить его и не включал щетку, но понемногу давил посильнее. Обводил по кругу и щекотал уздечку, царапал, невзначай промахиваясь, то и дело позволял щетинкам сунуться куда не следовало бы.       Сатору замычал:       — Не надо… туда…       Гето откинул с лица волосы, поднял взгляд от щетинок, вымокших в смазке. Нажал и легонько потеребил, наблюдая, как закатываются полные муки глаза и срывается с ресниц первая капля. За ней вторая, третья… Сатору не плакал, но справиться со слезами не мог. Дышать и одновременно удерживать резинку ему становилось все труднее. Гето оборвал пытку, но не собирался облегчать страдания: похлопывал насадкой по своей щеке.       Сатору, задыхаясь, смотрел сквозь слезы. Не выдержал, закрыл глаза. Вздрогнул, когда Гето включил деликатный режим. В тишине почти беззвучный моторчик завывал, как бор-машина. Гето водил вибрирующими мокрыми щетинками по своим приоткрытым губам и ощущал кожей, что партнер видит все сквозь веки, по-детски зажмуренные, как на приеме у стоматолога. Та еще пытка. Для них обоих.       Он опустил щетку и коснулся щетинками шнура под головкой, повел недрогнувшей рукой: петля, перекрестие, нижняя петля. Сатору в отличие от своего вибрирующего дружбана не сотрясался. Застыл в немом ужасе, слепо глядя перед собой. Как будто ему не продемонстрировали только что на губах, что вибрация безопасна. Он даже глянуть на щетку боялся. Можно было подумать, вокруг обвязки жужжит и пикирует шершень.       — Жалеешь, что не выбрал правый карман?       Сатору затряс утвердительно головой, зашмыгал напрочь забитым носом.       Гето выключил щетку и достал масло. Сатору смог удержать резинку только чудом. Его глаза просияли от радости, ухмылка не помещалась на лице. Переключался он моментально. Из режима «пугает до усрачки» — в режим «охренеть как заводит».       Но радуешься ты рано, дружок.       — Не шевелиться. Не смотреть… Постараешься?       Сатору энергично закивал, с готовностью закрыл глаза. Гето усмехнулся, склоняясь поудобнее.       Не торопясь умащивать пальцы, косился вверх, в изумленно нависшее лицо. Повел дрожащим кончиком далеко высунутого языка, как недавно насадкой: петля, перекрестие, нижняя петля…       Когда в своем увлекательном путешествии он добрался до бантика под яичками и наблюдать за наглым подглядыванием стало невозможно, Сатору взахлеб давился сухими рыданиями. Гето дышал персиковым духом и влажным жаром разогретого тела, упивался сдавленными звуками: партнер послушно не шевелился, изводя себя иллюзией ласки, ведь Гето так и не тронул горячую кожу губами. Всего лишь окутывал своим дыханием, едва-едва намечал языком прикосновения к шнуру.       — Течешь как девочка, — заметил он с мстительным довольством. Былая сухостойкость канула в Лету, смытая скользкими капельками, выступавшими одна за другой. Солеными — как море… или слезы.       Сдавленные звуки оборвались. Гето, все еще облизываясь, нехотя поднял взгляд. Все-таки не удержался.       Сатору и не думал издеваться, высмеивать его несдержанность. Молил о продолжении закрытыми глазами, раскрытыми губами, всем мокрым от пота лицом. Перехватил резинку, зажал в углу рта покрепче.       Гето мотнул головой, отбросил волосы за плечо. Откупорил масло, плеснул немного на ладонь, стал неспешно растирать в пальцах.       Жаль, я сам не девочка, размышлял он с неуместным сарказмом. Не фанатка в мокрых трусах, или как там отзывалась о своем подопытном Шоко. Противоположный пол известен своей слабостью, поэтому насквозь промокших трусов на слабовольной Су-тян сейчас бы не было. Осталось бы одно-единственное, неистовое желание: нагишом оседлать партнера да заездить до полусмерти, и к черту весь этот гребаный майндфак. Ничто бы не остановило: ни жесткая обвязка, ни вынужденная поза, непригодная для подобных спонтанных… наскоков в мужском однополом сексе.       Зато слабому полу неведомо, на что способна мужская рука. Ни одна женщина не сумеет проделать то, в чем не дано разбираться самой женской природой; проделать это так, чтобы отправить мужчину на небеса. Гето вернулся оттуда всего час назад, запомнив на всю жизнь, как именно нравится Сатору ласкать его, а значит, и самого себя. Ведь каждый неосознанно делает то, что хотел бы получить сам. Сатору заслужил награду и получит свое, пусть и не все сразу.       — Не вздумай кончить.       Да, обидное дополнение. Терпение, сейчас тебе покажут высший пилотаж...       Сатору убедительно замычал что-то невразумительное — и охнул, поплыл, едва Гето сомкнул скользкие пальцы. Резинка в губах запрыгала-завибрировала от вернувшейся «музыки», стоило проследить ток крови, сжать кулак теснее, увереннее провести вверх-вниз. Под пальцами было твердо, горячо… И очень нежно. Очень приятно… Приятнее даже, чем трогать себя.       — Периметр, — напомнил Гето просевшим голосом.       Наслаждение, которым были переполнены полузакрытые глаза, не давало Сатору сканировать стены как следует. Гето всей пятерней старался положить начало прекрасной дружбе, наплевав на все на свете. Плевать на случайных свидетелей, к чертям тишину. В аниме Годжо Сатору не нарисуют, зато он мог бы зарабатывать как сэйю. Озвучивал бы грязный хентай и загребал миллионы. От уже знакомого беспомощного всхлипывания — к полновесным низким стонам: своей сладострастной хрипотцой его голос бил прямо в пах словно запрещенными ударами. Следом полилась беспощадная грязная ругань. И это ему еще резинка мешает. Наглотавшись собственных стонов, Гето пообещал себе, что в следующий раз заткнет Сатору кляпом… с намордником. И наденет на него ошейник, тот самый, кожаный, которым себя чуть не придушил.       Шумный партнер запомнил приказ «не шевелиться» и дисциплинированно не двигался. Удерживал себя, прогибаясь на коленях, каким-то невероятным усилием воли. Гето пришлось поднапрячься и практически побрататься с дружбаном, чтобы Сатору преисполнился смелости. Или слегка придушенный побратим сам переполнился отчаянием — и принялся сновать туда-сюда с таким рвением, будто пытался содрать с себя обвязку и выбраться на волю. Сатору держал плечи и спину грациозно прямыми: задавал четкий дерганый ритм вихляющими бедрами с энергичностью профессионального танцора, и вскоре пропала нужда показывать высший пилотаж и «дружить» вперебивку, чередовать ласку с грубыми приемчиками. Пришлось пересмотреть свое отношение к грубости. Скользкая от масла и пота ладонь Гето подверглась самому настоящему изнасилованию. Он безучастно подрагивал пальцами, позволял яичкам шлепать-колотиться снизу в кулак и не пытался вмешиваться. Хотя бы потрогать себя, чего сейчас очень не хватало. Теперь-то было понятно, отчего Сатору так напирал, бесстыже терся об «зачетный попец», ведь удержаться в такой момент невозможно, когда вот оно, прямо перед тобой, слишком горячее и голое.       Не нужен был Сатору никакой «высший пилотаж». Он сам показывал такие чудеса на виражах, что дух вышибало. По-собачьи резкая долбежка набрала разнузданный темп, в кулаке хлюпало все быстрее, в уши долбил рык партнера, зверски оскаленного в ухмылке со стиснутыми зубами. Знакомая «улыбка». Гето подумал, что спарринг больше никогда не будет прежним. Как и его правая рука.       — Прекрати… делать это.       — Ща-ща… Погодь…       Гето совсем ослабил хватку.       Сатору выругался, попытался сунуть еще раз-другой-третий.       — Я немедленно все прекращу, если ты не уймешься.       Уронив голову на грудь, Сатору яростно задышал носом, задрожал бедрами. Каменный пресс конвульсивно дергался, на пол шлепнулась капля, еще одна: пот, смазка… Больше ничего. Гето заправил расхристанного побратима за шелковый пояс. Обвязка держалась на честном слове… но все-таки держалась, подумал Гето с гордостью, на какую еще был способен.       Да, нежности от Сатору можно было не ждать. Не в его первый раз сверху. Одним разом дело не обойдется. И навряд ли после второго раунда этот… камикадзе не зайдет на третий.       Пошатываясь от перспектив, как побитый боксер на ринге, Гето поднял себя на ноги и сдернул с крюка чистое полотенце, бросил на пол.       — Подотри за собой.       Пока Сатору перетаптывался коленями и пытался навести чистоту, Гето отмывал руки и освежал вспотевшее лицо, разгружал карманы. Налил воды в стакан.       Подошел, выдернул резинку.       — Пей.       Сатору припал к воде с жадностью. Гето следил, чтобы не пролилось ни капли, но затем повторил грубый приказ:       — Подтирай.       — Счас… Спасибо, — сказал Сатору, собирая языком влагу с губ, принял резинку. Гето отвел взгляд, поскорее унес стакан, пока сам не опозорился. Чертов дружбан, он реально железный, что ли? Как это вообще возможно…       Гето стукнул стаканом об полку. Прыгающими пальцами перебрал остатки пыточного набора: пинцет, пилка для ногтей, упаковка стерильных ватных палочек… Он представил, как палочка вкручивается в его собственную уретру — будто стальная игла в корневой зубной канал. Сразу же полегчало.       Развернувшись, он привалился расслабленно к полке, переплел руки на груди.       Сатору закончил подтирать за собой пол, коленями старался расправить подстилку. Вот и умница. Хорошая девочка, съязвил Гето, окончательно посмурнел.       Сатору не собирался выказывать свою слабину. Он и не был — ни девочкой, ни слабаком. Слабаком сейчас Гето чувствовал себя, пусть и знал, что это вовсе не так.       Выполнив его распоряжение, Сатору дышал спокойнее, смотрел в пол. Как игрушка, поставленная на паузу. Но он был настоящим, живым, так и не понятым до конца. Неразгаданная загадка. Где его слабое место? Неужели там же, где сейчас так противно впивается леска. Ноющая, въедливая, знакомая тоска. Да что со мной такое, подумал Гето с досадой, ведь все идет так хорошо…       Сатору — не игрушка, просто заигрался. Но рано или поздно наиграется, додумал Гето с тяжелым сердцем.       — Я задам тебе несколько вопросов. Отвечай честно. Можно просто: да или нет. Кивни или отрицательно качни головой. Как будет удобнее.       Сатору кивнул.       Вопрос был один, все тот же — что ты забыл в моей комнате? — но не стоило спрашивать в лоб и надеяться на правдивый ответ. Надо быть умнее. Усыпить бдительность, застать врасплох.       — Ты уже занимался сексом?       Самодовольная выразительная ухмылка.       — Этот раз считается? Тогда да.       Гето невольно усмехнулся в ответ.       — Что, даже не целовался?       Улыбка Сатору смягчилась, но не растаяла: мечтательная, нежная.       Медленный, глубокий кивок.       — Целовался. Однажды, — уточнил он.       Гето буквально поперхнулся своим главным вопросом, тихо закашлялся.       Слова встали в горле, как разваленное на куски Проклятие. Вытолкнуть бы хоть одно вместе с застрявшим воздухом… Проклясть его на месте.       — Понравилось? — помертвелыми губами выговорил Гето.       Несколько энергичных кивков:       — Очень.       Теперь Гето не успевал переводить дыхание. Не поспевал за стучавшим сердцем. Мей Мей, — понял он раньше, чем Сатору счел нужным уточнить, что проделывал это однажды. Не с какой-то «зачетной чикулей», об удачном подкате рассказал бы сразу же. Интуитивное подозрение, ничем не подкрепленное. Что-то было между ним и Мей Мей, это наверняка. Хотя бы из чистого любопытства… Или искренней симпатии. Она сильный маг, а Сатору уважал только силу. Вообще-то она с обоими перваками флиртовала... развлекалась. Знала, что красивая. Как ты мог? — хотел спросить Гето, но зачем-то решил добить себя:       — Она тебе нравится?       — Он. Да... Очень, — повторил Сатору. Добил сам, хотя его никто не просил.       Все, от недавнего мучительного возбуждения и следа не осталось. Зато леска впилась с утроенной силой.       Дурак, какой же я дурак, — заело запоздалое прозрение на повторе, пронзительное, как высокая скрипичная нота.       — Сугуру, я давно хотел… — начал было Сатору с улыбкой, Гето заткнул его:       — Закрой рот.       Где? Когда? Я его знаю? — рвались, как визгливые струны, унизительные слова, жалкие вопросы, чтобы окончательно разрушить его божественный имидж. Верхний партнер допрашивает, но никогда не ревнует. Не отвечает на оскорбления, а наказывает. Потому что уверен в себе, в своем превосходстве. Ему плевать на то, где и с кем его нижний проводит время вне игры. Даже если тот счастливо женат и воспитывает детей.       Сатору молчал с загадочным улыбчивым лицом. Раскраснелся от собственных признаний. Не терпится похвастать подробностями? Да-да, вы оба друг другу нравитесь. «Очень». Дорогой дневник, наверное, это первая любовь!       Но почему не «долго и счастливо»? Почему «однажды»? Что за одноразового идиота ты себе нашел…       Такого же обалдуя. Завсегдатая игровых залов. Где-нибудь там они с Сатору и спелись. Сошлись на почве азарта и повышенного уровня тестостерона, гормона страсти и соперничества. Все дело в гормонах, Шоко тысячу раз права. Именно гормоны стимулируют поиск партнера, вселяют уверенность, побуждают рисковать и соревноваться. Драться или играть. И целоваться с первым встречным. Разумеется, взасос. В слюне полным-полно тестостерона, потому-то влажные поцелуи так нравятся… всяким идиотам и ванильным слабакам. Только полный идиот откажется от продолжения. Не умер же он прямо там, не сходя с места.       Гето смотрел перед собой застывшими сухими глазами. Воображение подбрасывало картинку за картинкой: коленопреклоненный спаситель и его погибшая любовь, спасенная слишком поздно. Последний поцелуй, он же первый. Хоть сейчас на обложку любовного романчика, такими книжками домохозяйки в переулках Дзимботё торгуют с крыльца, вываливают перевязанными кухонным шпагатом пачками. И название: «Однажды и навсегда» или что-нибудь в подобном, слащаво-пошлом духе.       Чушь. Яга-сенсей не отправлял перваков в места, где могли бы погибнуть люди. Доверял зачистку заброшенных зданий, изгнание Проклятий низших уровней. Никаких стычек с проклинателями. И как может очень нравиться кто-то, кого нет в живых? Нонсенс. Стал бы он так улыбаться... Нет, этот идиот жив-здоров.       Не об него ли Сатору вчера ободрал кулаки? Не успел вернуться в колледж семпаем, как накуролесил. А я — нет. Я — опоздал, думал Гето с яростью, солью обжигавшей глаза.       Сатору похлопывал ресницами обеспокоенно. Святая невинность. Вот почему «однажды»: потому что все только началось. А он-то нагородил теорий…       Который из двух? Разумеется, тот сообразительный малый, Нанами Кенто. Не зря он с первого взгляда не понравился. Ушлый тип, справки навел, заранее подготовился, напросился в любимчики. Еще бы: сам великий Годжо Сатору! С таким семпаем и подраться за честь, что говорить о большем?       — Когда ты успел? — спросил Гето ровным голосом. — Вчера... ночью?       Сатору отрицательно замотал головой. В распахнутых глазах — не то издевка, не то смех…       Сука, мысленно взвился Гето; а вслух приказал спокойно:       — Можешь ответить.       — Давно. Еще летом. В июле…       — С кем же ты подрался вчера? — спросил Гето, а мог бы заорать: и ты до сих пор молчал! Какой ты мне, нахер, друг после этого?       — Ночью?.. Сам с собой, — сипло признался Сатору. Опять смеется… Нет, смотрит взволнованно, серьезно. Гето не сразу понял, что услышал ответ на неважный вопрос. Тренировался? Отрабатывал удары перед спаррингом. Ладно, допустим.       В июле… И нравится до сих пор. Значит, целоваться с ним не понравилось тому идиоту. Да кто он такой, как ему могло не понравиться… Убить его мало.       Но «убили» его. Его, Сатору. Отменили «Поцелуем смерти».       Сатору терпеливо ждал следующего вопроса. Глаза он прикрыл, но в уголках губ, сжимавших резинку, таилась улыбка. Время от времени он тихонько, глубоко вздыхал. Наверняка вспоминал свой первый-встречный поцелуй — напоказ. Или нечаянно, просто не может удержаться. Думает — прямо сейчас! — о том, кто ему нравится. Очень.       Полный провал.       Ведь именно поцелуями завершают майндфак. Словно скрепляют союз печатью. Океан удовольствия: активирует миллионы нервных окончаний, смывает горечь кортизола, вызволяет из жестокого адреналинового плена. Нет более простого и ошеломительного способа подключить помимо тестостерона сразу все гормоны счастья. Омыть радостью сердце.       Дофамин — действует круче энергетика, заряжает силами для новых подвигов: вместе, вдвоем, потому что «глоток» этого энергетика дарит острое желание быть рядом с тем, кто дорог.       Окситоцин, — а это привязанность, чувство безопасности и доверия, — в момент поцелуя буквально взрывается фонтаном. Достигает пика во время оргазма и дарит самое желанное, полнейшее удовлетворение. Иногда его называют «гормоном обнимания». Вызывает чувство эмоциональной близости и «космического союза». Под его воздействием человек осознает, что влюблен.       Эндорфин — от поцелуев выделяется в бешеных дозах, обладает на 200 раз сильнее наркотическим эффектом, чем морфий, превращает любовь в нечто пострашнее Проклятия Особого уровня. То самое «однажды — и навсегда».       А сейчас на губы Сатору смотреть было противно, не то что прикоснуться к ним… Если только не губами.       Гето поднял взгляд, моментально сбив партнера с романтической волны. Сатору напрягся, не сводя с него воспаленных глаз, раскрытых с усилием против солнца. Железный побратим вжимался в живот, как на расстреле.       Запинаясь на ровных досках, Гето побрел к нему, подошел вплотную, загородил собой от света. Сатору благодарно улыбнулся. Качнулся навстречу, приник к бедру щекой. Его скованные руки выглядели расслабленными, но Гето ощущал его вдохи и выдохи, судорожные, как от смеха; или плача.       Тоже устал, — понял он и вздохнул сам, шевельнул плечами, принимая нежданное объятие.       Тепло кожи под руками казалось таким… родным. Спокойным, если бы не торопливая пульсация там, где артерии проходят опасно близко. Чарующий запах его проклятой силы и сейчас омывал сердце нежностью. Гето сделал то, что хотелось всегда, давно: запустил обе руки в его волосы, заставил поднять взгляд.       Ни смеха, ни слез в глазах. Одно тихое блаженство. Сатору это понравилось; возможно, что и «очень». Влажные от пота, спутанные, его волосы все равно напоминали шелк. Гето загребал полные кулаки, разжимал с жадной лаской. Поглаживал его виски мягко — и мысленно стискивал ладонями с такой силой, что голова вероломного друга лопалась, разламывалась на куски с хрустом, будто кочан капусты.       «Берегите голову, — обучал их сенсей. — Даже в ваших кочанах найдется кое-что ценное. Управление проклятой силой — мозг. Циркуляция проклятой энергии — живот. Голову, живот — защищать в первую очередь».       Что делать, если защищать в первую очередь придется сердце, сенсей не научил.       Гето потянул повязку и спустил со лба, закрыл Сатору глаза.       Очередной самообман. Иллюзия власти. Пусть связан сейчас не Гето, ломает от боли именно его. Повязка на глазах Сатору, но слеп здесь был только он.       Если и чувствовать себя оскорбленным и преданным, стоит хотя бы получить от этого удовольствие. Ответить тем же не получится, но можно ударить побольнее.       Гето оттолкнул его от себя и отступил на пару шагов. Достал телефон, присел на корточки, сосредоточенно навел камеру. Сделал последний на сегодня — и лучший — снимок. Обдумывая каждое слово, набрал по-деловому скупое сообщение, отослал.       Аккуратно задвинул панель с клавиатурой, отложил телефон в ожидании ответа — недалеко от себя, на расстоянии вытянутой руки.       — Как думаешь, сколько за такую фотографию заплатит Мей Мей?       Сатору молчал. Даже через повязку его противоестественная красота била по глазам, как слишком яркий свет.       — Воображаю, какой переполох она устроит в Сети, — усевшись перед ним, размечтался Гето вслух. — За одно участие в закрытом аукционе соберет круглую сумму. Без обид, но тебе же пофигу, перед кем светить причиндалами. Маска не позволит, — он подергал пальцами, изображая кавычки, — тебя узнать. Тебя узнают, конечно… Но ты всегда сможешь все отрицать. А деньги мне очень нужны. Ты же не против помочь другу?       Сатору не шевельнул ни единым мускулом, ничто не дрогнуло в его лице под импровизированной маской, возбуждающей не меньше обвязки. Словно завершающий штрих.       — Вообще-то я не думаю, что тебе пофигу, — откровенно сказал Гето. — Да ты же тащишься даже сейчас... Кайфуешь, когда тебя видят полностью голым. В этом нет твоей вины. Это врожденное… что-то вроде болезни. Называется эксгибиционизм, — пояснил он участливо. Поразмыслив, вдохновился: — Можем попозже сделать почти профессиональную съемку. В нашей лаборатории отличная аппаратура. Шоко показывала мне твои фотографии, те самые, после экзамена. Как в учебнике… Нет, без профессиональной аппаратуры получится лучше. Не будет смахивать на постановку. Этого добра навалом в журнальчиках для дрочки. Устроим фотосессию сейчас, когда закончу с тобой. Возьму тебя сзади… такого, уже разработанного, крупным планом… со всеми вытекающими последствиями. Зрелище на любителя, конечно, но ценится весьма. Никогда не видел грязный хентай? В каком-то смысле это даже красиво. Все так разверсто и натерто до глянца, а цветом… ближе к оттенку багреца. Смесь красного с фиолетовым, — объяснил Гето на доступном языке. — Масло еще осталось, но все равно будет больно, скажу прямо. Видишь ли, приятно бывает только мужчинам... Тем, кто сверху. А у тебя еще и порог низкий… — Гето сокрушенно вздохнул. Рассмеялся. — Да знаю я, знаю, что ты от боли кайфуешь. Шоко поделилась по секрету. Повезло тебе. Если постараешься расслабиться и кайфовать потише, то я не буду спешить, и Шоко не придется с тобой возиться. Потрачу на тебя десять-пятнадцать минут… Сколько ты там об меня терся?.. Максимум двадцать. Зато получишь массу новых впечатлений. Первый опыт, в конце концов. Ты же не девочка, чего тебе терять…       Наконец-то Сатору проняло: он так побледнел, что цвет его лица сравнялся с белым цветом «маски». Вот ты и доигрался, подумал Гето без сочувствия. Прыснул и не утерпел, закатился смехом.       — Да ладно тебе… Ты же не думал, — выговаривал он, задыхаясь от веселья, — что я связал тебя ради проверки — и на этом все? Решил, что это, — он пренебрежительно подергал кулаком, — я проделал, потому что мне нравится трогать тебя? Серьезно?.. Да в одной этой обвязке заморочек, как ты там говорил, больше понта. Помилуй, чем это вообще может понравиться? Думаешь, мне больше заняться нечем? Или ты меня реально за извращенца держишь? Ну, знаешь ли… — Гето брезгливо поморщился. — Не вали с больной головы на здоровую. Ты и так неплохо сегодня развлекся. Сношал мой кулак, как придурок. Теперь моя очередь. И будем с тобой квиты...       Его прервало пиликанье. Он потянулся за телефоном. Сатору напрягся. Незримый взгляд метался между его лицом и рукой.       Гето пробежал глазами сообщение, со стуком задвинул панель.       — Вот ведь… Скупердяйка. Ладно хоть сразу перевела на счет… Я ее позабавил, видите ли, — поделился он с негодованием. Открыл весь кстати нащелканный компромат. — Напечатать в хорошем качестве — и можно неплохо заработать, — задумался Гето, просматривая кадр за кадром. — За нормальные деньги специалист найдется. В Дзимботё вообще что угодно можно найти, к слову. Как раз хватит той жалкой сотни тысяч, в которую тебя оценила Мей Мей. Грязных фоток ей не видать. Твои предки пощедрее будут, я надеюсь. Родная мать тебя любым узнает… Или тебе плевать на нее, потому что ты забил на свою семью, как забиваешь на всех вокруг? Если весь твой клан сгинет, ты даже не почешешься. Ты же у нас круче всех. Сильнейший заклинатель, — презрительно фыркнув, он поднял голову.       Казалось, теперь Сатору и дышать перестал, потому что выглядел как настоящий слепец. Неестественно застывшее, замкнутое лицо. Резинка — в углу твердо сжатого рта.       Смотрит в окно, догадался Гето.       Интересно, был ли тот идиот заклинателем — хотя бы предпервого уровня? Нет, вряд ли. Скорее всего, никогда не узнает, кого отверг. Не важно, простой ты человек или маг: разбить тебе сердце не составит труда. И целиться незачем. Майндфак — не в игре, в реальной жизни: сам себе роешь могилу, сам сгораешь в пепел и закапываешься тоже сам. Гето понимал это, как никто другой. В конце концов, ему не привыкать.       Годжо Сатору стал сильнейшим заклинателем, просто появившись на свет. Гето делал себя сильнейшим сам — день за днем, с самого детства, всегда. Нашел в себе силы признать, что невыносимой физической тяги ему не одолеть. Прозрел, обнаружив исток и причину своих извращенных желаний. Изобрел лучший способ прокачки на всех уровнях, повышения обоих порогов — боли и ее переносимости. Как в тех самых, пока недоступных, реальных боях один на один.       — Мей Мей с твоей семейкой связываться не станет, — сжалился он. — Она шантажистка, но не идиотка. Сольет компромат тебе же. Миллионов за десять иен, не меньше, могу поспорить. Она бы и родного брата продала, если б он у нее был… Проверь сообщения и готовь родительские денежки. Телефон в кармане толстовки?       — На зарядке оставил. В комнате.       — Значит, свяжешься с ней, когда я с тобой закончу. Могу показать нашу переписку, если ты думаешь, что я опять блефую. Снять повязку или ты так… фокус провернешь?       Гето открыл сообщения. Сатору слегка опустил лицо.       — Я тебе верю, — проговорил отчетливо. — Делай со мной что хочешь. Можешь убрать резинку, если помешает... Мне, — выделил он тоном, — не слабо.       Не бросать тебя в терновый куст, вот как. Умно... Гето отключил звук и вибрацию, бросил телефон на полу. Встал и забрал резинку, надел на запястье.       Сел на прежнее место, оперся на руки позади себя, разминая спину. Расслабленно заложил ногу на ногу, не скрывая своего тяжелого, горячего возбуждения. Это вранье, что месть — блюдо, которое лучше подавать холодным. Подавать его следует немедля. Но можно и повременить немного, чтобы не обжечься.       Дело чести: открыть Годжо Сатору глаза. Вывернуть его наружу беззащитным, уязвимым нутром. Показать, кто на самом деле достоин называться сильнейшим. Ранить его — не как мага, но как человека. Не будущего старейшину — главу всесильного клана, а лучшего друга. Подлого предателя… Поиметь его во всех смыслах.       Гето не спеша собирал челку в кулак, перетягивал измочаленной, ослабшей резинкой узел покрепче. Встряхнул свободной копной волос. Эта битва на равных не успела толком начаться, но закончится прямо здесь и сейчас. Первый бой станет последним. Исход «Раунда смерти» предрешен.       Потому что Сатору проиграет.