Плаг

      — Сворачивай допрос, команданте, — заговорил Сатору с презрительной ленцой. — Я не сдам свой картель. Можешь расстрелять меня на месте… бастардо, — бросил он оскорбление. Как перчатку, вызывая на дуэль.       Гето не дрогнул. Преисполненный жаждой мести, сейчас он смог бы справиться с любой непрошеной эмоцией. Поэтому не повелся и не ответил на вызов. Разглядывал шутника с убийственным равнодушием. Шутки кончились.       Вообще-то многое в своей непростой жизни Гето предпочел бы стереть из памяти, но не тот злополучный июльский вечер. Жалел, что не осталось фотографий. А ведь они есть, — в чужих телефонах, запечатленные чьими-то фотокамерами. Или давно выброшены, стерты как случайные забавные кадры, которые никому особо не важны.       Такое случается: со временем лучшими воспоминаниями оказываются те, которые хотелось забыть. Неудивительно, что именно сейчас Сатору напомнил, как весело было им когда-то. Весьма похвальная, но провальная попытка.       Как и все его собственные попытки перещеголять лучшего друга в стремлении выглядеть бывалым и опытным. Отрываться на всю катушку без чьего-то надзора. По-взрослому.       «Неплохое местечко», куда их привела Шоко в последние деньки летних каникул, чтобы оторваться по-взрослому, называлось «Кафе Латино». По вечерам это странное заведение превращалось в музыкальный клуб. Или танцевальный? Гето в таких вещах совсем не разбирался.       За дверью с красным бумажным фонариком, традиционным для баров-идзакая, оказалось не слишком накурено, не очень темно и довольно чисто. С претензией на латиноамериканский шик: длиннющая винтажная стойка бара — с бесконечными рядами «Бакарди», и ни одной бутылки японского виски. Повсюду развешаны связки красного жгучего перца, затейливо свернутые шейные платки — белые, зеленые, оранжевые; остро блестели бутафорские пики, золотое шитье на черном бархате и алых плащах и прочая атрибутика корриды. Поперечную деревянную балку над стойкой венчали настоящие бычьи рога.       Работали кондиционеры, но слои табачного дыма в глубине зала разгоняли люстры-вентиляторы. За маленькой сценой между гигантскими кактусами мерцал экран — как в кабинетиках баров-караоке.       Шумную разноголосицу ненавязчиво разбавляла музыка, чем-то похожая на джаз. «Босса-нова», — сказала Шоко, дымя сигаретой. Ее хороший знакомый, который зарезервировал место на троих «для госпожи Иеири с братьями», оказался владельцем заведения — «лучшего латиноамериканского бара в Токио».       Бармены здесь носили расписные соломенные сомбреро, а вместо японского виски и неизбежного саке предлагали ром и коктейли «со всех концов света». Обрадовались гостям, которым не исполнилось положенных законом двадцати лет, и сопроводили к единственному свободному месту — напротив бара. Изогнутый красный кожаный диванчик, а вместо окна — живописная громада «Пирамиды Солнца» ацтеков на фоне синеватых гор. Посередине круглого деревянного столика красовалось кашпо — разумеется, с кактусом.       Документы у них не проверяли и вообще никто ни о чем не спрашивал. Гето успел дважды прочитать рекламный буклет с описанием латиноамериканских танцев, расписанием уроков сальсы и часов работы диджеев, когда вернулся Сатору и водрузил на стол текилу — «самую здоровенную» бутылку, что нашлась. Себе он заказал все безалкогольные коктейли подряд, по одному на пробу. Энергии ему и так хватало, проклятой и обычной, такой же нескончаемой. В той же неразборчивой манере он заказал и весь набор закусок, но вообще-то заедать мексиканский алкоголь полагалось лаймом — и солью, потому что это «способствует пероральной регидратации».       Налегая на чуррос и потягивая коктейль через соломинку, Сатору как бы между прочим предложил «Правду или вызов». Никогда не надоедавший, проверенный способ развлечься, но втроем они еще не играли. Шоко повелась — при одном условии: сначала они разомнутся в игре «Я никогда не…» наоборот. Гето не сразу догнал, чем грозило «наоборот», увлеченный схемой «лизнуть-выпить-куснуть». Шоко показала мастер-класс — и весь вечер пила за компанию, потому что сама ни разу не проштрафилась.       Кто бы мог подумать, что за этим невинным фасадом таится столько сюрпризов. Еще в пять лет Шоко выбила детсадовцу-хулигану молочный зуб, а потом «присобачила» на место за конфетное вознаграждение. Зарабатывая себе на учебу экстерном в медицинской школе, готовилась к национальному экзамену, чтобы получить лицензию терапевта и после ординатуры приступить к самостоятельной клинической практике. Даже владелец этого заведения был обязан ей жизнью — как считал он сам, после внезапного сердечного приступа.       Каждое свое «Однажды я…» Шоко неизменно оборачивала в потенциальный вызов для обоих штрафников. Оба никогда не подделывали документов, чтобы скрыть настоящий возраст, не угоняли мопед и не танцевали на барной стойке. Ни разу не напивались до потери ориентации, не пели со сцены перед толпой, не оказывались закованными в наручники, не обесцвечивали волосы, не пробовали кое-что позабористее травки, не делали трепанацию черепа и не занимались однополым сексом. И вообще ничем таким пока не занимаются...       «Что, даже не целовались?» — дошло наконец до бывалой и опытной Шоко, за полчаса рассказавшей о себе больше, чем за четыре месяца знакомства. «Даже друг с другом», — хором покаялись друзья и принялись гоготать и перемигиваться.       На вызов это не тянуло. Никого здесь не смущала их придурь изображать сладкую парочку. Шоко невозмутимо опрокидывала здоровенную бутыль над крошечными стаканчиками. Навязчивому бармену объяснила, что привыкла со всем справляться сама, потому что помощи от братцев-придурков не дождешься.       Сатору смеялся и болтал без умолку, но все, что он втирал в тот вечер, стерлось из памяти начисто. Шоко тоже смеялась, неслыханное дело, примерила атрибут мексиканских ковбоев и попросила бармена сделать семейное фото. Ослепившая вспышка осталась последним отчетливым воспоминанием о веселье, набиравшем обороты.       Гето запомнил, что не отпихивал друга, как обычно, а обнимал за плечо свободной рукой, четко следуя схеме. Текила оказалась приятным напитком. По крайней мере, не отвращала своим запахом, как саке. «Ты должен это попробовать!» — восклицал друг и всовывал ему в рот ложку тирамису или обломок печенья в каталанском креме или дрожащий кусок пудинга с невыговариваемым названием «флан».       Захмелеть с такой обильной закуской было нереально, но голова шла кругом от пьянящего чувства свободы и карнавального веселья. Никакого сравнения с чинными столичными фестивалями, где одна радость — детский фейерверк. Пусть здесь накурено и шумно, и все перекрикивают друг друга, грубо выражаются и громко смеются. Отрываются — на всю катушку, позабыв о приличиях. Зато не загаживают всё вокруг своими бесчисленными фобиями, ненавистью, завистью, тоской и злобой, проклиная насквозь этот мир. Не портят жизнь себе и другим. Даже своим собственным детям, которые не виноваты в том, что появились на свет, не виноваты ни в чем... Людям надо почаще отдыхать от самих себя, решил Гето. Сбрасывать тяготы жизни простых смертных. Танцевать, а не драться.       Худо-бедно они справились с пением караоке, скабрезными шутками в импровизированной сценке сорвали аплодисменты. Танцы обещали стать гвоздем программы, ведь ни один из штрафников не умел танцевать. Но в том и заключалась суть любых вызовов, а в «правду» друзья никогда не играли. Потому что это не так прикольно.       Шоко догадалась сразу: обоим есть, что скрывать друг от друга. Хреновые они друзья, а не лучшие. Гето загадочно отмалчивался. Ему-то не хотелось ненароком проболтаться о Книге, которую он даже перечитать еще не успел. А вот Сатору вряд ли утаивал нечто столь же грандиозное. В паузах между выступлениями лучший друг гарцевал вдоль барной стойки, заправлялся разноцветными сиропами и добавлял в жизнь романтики, подбивая клинья ко всем пяти барменам в идиотских шляпах. Все-то ему было нипочем.       Гето ерзал на скрипучем диванчике, мучаясь от чудовищно иссушающего чувства, похожего на жажду. Морщась, заглатывал текилу и не забывал о регидратации. Потом догадался освежиться — «мягким золотистым напитком с горчинкой хмеля», самым дешевым в меню. Именно кукурузным пивом, одобрила Шоко, запивают текилу, но сойдет и обычное рисовое.       У разливочного крана он завис надолго. Бармен наливал стакан за стаканом, Гето наслаждался мягким золотистым напитком, приятно горьким и ледяным, и не менее приятной беседой. Сатору подвалил в своей панибратской манере, Гето отпихнул его в плечо, не пожелал успокоиться и не ревновать. И он вовсе не был милым!.. Вы же братья, не понял бармен, тоже чем-то обиженный. Двоюродные, успокоил его Сатору и поцеловал брата в шею, с тем же смаком засосал через соломинку коктейль, цветом напоминавший жидкость для мытья стекол. И на вкус оказалось паршиво. Гето пожалел, что вообще согласился попробовать глоточек и нечаянно допил до дна, вернулся за стол к проверенной схеме. Только иногда перепутывал «куснуть» с «лизнуть». Соревноваться с Шоко — идея провальная.       Хорошо, что ей плевать на всякую романтическую чушь, размышлял он с облегчением, на минутку отлучившись в туалет. Не хватало еще пьяных девчачьих откровений вроде «однажды я влюбилась в лучшую подругу»… Он долго, тщательно отмывал руки, любуясь на себя в зеркале. Распустил волосы, забрал челку в небрежный узел повыше, открывая лицо, и впрямь милое. Красавчик, подмигнул себе Гето влюбленно. Вышел из туалета пружинящей походкой в ликующем предчувствии праздника. Как в детстве, когда еще веришь во все сказки со счастливым концом.       Настал звездный час диджея, поднявшего весь зал, и к сцене стало не протолкнуться. Но тех, кто не умел танцевать, вполне устраивал проход вдоль бара. Музыку Шоко выбирала долго, наладила связь с диджеем через бармена-сообщника. Гето заподозрил неладное: похоже, по ту сторону стойки делали ставки.       Лишь бы не танго, загадал он. Стиль «босса-нова» подошел бы идеально: расслабон, не требовавший особых танцевальных подвигов. Выставлять себя посмешищем перед болванами в мексиканских ковбойских шляпах Гето не собирался. Сатору тоже напялил сомбреро и с коктейльной соломинкой в зубах озирал бар сквозь черные стеклышки. Крутой и грозный, как бандит из наркокартеля, вычисляющий предателя. Опасного проклинателя в засаде. Гето уже давно хотелось подраться, но никаких проклинателей в баре не было.       Опасность поджидала с другой стороны: из невидимых колонок грянуло кое-что похуже танго. Разудалый реггетон, с апреля возглавлявший хит-парады на всех радиостанциях. Гето мрачнел, улыбаясь. Шоко с сигаретой в углу рта преспокойно вооружилась фотоаппаратом. Не догадывалась, что насладиться чужим позором ей не светит.       Танцевать Гето никогда не пробовал, с этим не поспоришь. Весь его книжный багаж здесь практически бесполезен. Но любой боец-заклинатель покажет класс на танцполе, если учился владеть телом в додзё.       Тем более когда лучший друг с первых тактов бахнул стакан на стойку и кинулся обтирать ее с кошачьей грацией. Повторить движения вертлявых бедер — раз плюнуть, превзойти его — дело чести. Сатору прогнулся, уронил себя в отличный «мостик», гибко выпрямился. Подтянул под горло шнурок лихо заломленного сомбреро и показал язык. Гето показал ему средний палец. На вступлении вокалистки сбросил с плеч рубаху и вышел, в разноцветье лучей контрастно облепленный белой исподней майкой, навстречу партнеру.       Они сходились вдоль бара — словно два ковбоя в салуне. Переступая под музыку, сближались по кругу. Чистая импровизация, как на тренировке в спарринге. Никаких правил — за одним исключением: не бить.       Кто-то им захлопал, привлекая внимание остальных случайных зрителей, не соблазненных шумным клубным весельем. Две-три компании за столиками в полумраке; пространства для маневра достаточно, прикинул Гето. Крадучись переступая подошвами сандалий, он улыбнулся мягче и атаковал первым.       Вот теперь им захлопали все, поддержали дружно загоготавшие саларимены — «жгите, пацаны»; сверкнула вспышка — должно быть, фотоаппарата Шоко. Партнер с чувством выругался. Гето развернулся в защитную стойку и поманил его ладонью.       Еще секунду Сатору впивался немигающим взглядом. Поправил сползшие на самый кончик носа очки. Сомбреро болталось на шнурке за его спиной, сбитое с легкостью — пяткой сандалии. Простейший маховый пинок снизу вверх в бразильском стиле боя.       Капоэйра: «танец» тех, кто любит побеждать красотой. Неэффективно, но эффектно. Яга-сенсей бы не одобрил, и это еще мягко сказано, потому что бить в таком стиле на поражение бесполезно. Как в шахматах, с которыми сенсей сравнивал любые бои по правилам.       Если, конечно, не планируешь поразить кого-то своей красотой и грацией, чтобы провернуть добивающий прием. Поймать соперника врасплох.       На вступлении энергичного припева Сатору принял вызов и ответил армадой — круговым ударом с разворотом всего корпуса. Носком кроссовки почти задел ухо; взметнулась прядь волос. Гето блеснул выдержкой, расслабил руки, раскачиваясь на месте. Взглядом позволил атаковать дальше.       Сатору не заставил себя упрашивать и ринулся ломать гравитацию. Вошел во вкус и откалывал номера, как на промежуточных тестах по рукопашке: вспархивал в размашистых пируэтах, рассекал воздух со свистом — коленом, кроссовкой, ребром раскрытой ладони. Придерживая очки, ушел с линии атаки назад стремительным сальто-мортале — и не успел опустить руку: Гето шагнул вперед, дернул его на себя за петли на ремне.       Пальцы легли веером на бедра в тонких голубых джинсах. Обтерев ладони о футболку, Сатору плотно обхватил Гето выше пояса брюк. Дыхание он себе заметно сорвал, но сдаваться не собирался. Зрители шумели вразнобой, развлеченные акробатическими этюдами одного танцора — и разочарованные ленью второго. Разогревший публику «бой» скатывался в танцы вдвоем.       Гето не отлынивал, он-то еще помнил, что вызов — танцевальный, а вдвоем было проще одолевать мелодичный переход ко второму куплету и держать заданный темп. Не передразнивать партнера, а синхронизировать шаги. Аккомпанировать вокалистам собственным дуэтом. Еще не танец, уже не драка. Как в уличной милонге, развлечении аргентинской шпаны.       Оба понимали друг друга интуитивно и до сих пор ни разу не сбились: чувство соперника, за четыре месяца наработанное в спарринге. Сатору не пытался солировать, что было на него не похоже. Куда-то подевался его заносчивый гонор, расхлябанный походняк гопника, отжимающего мелочь у детишек. От его по-взрослому элегантной манеры вышагивать и чувственной пластики срывалось собственное дыхание. Горячие ладони вели за талию уверенно, как партнершу; Гето был совсем не против. Пусть сейчас он ведомый, зато мог слушать музыку и ни о чем не думать, а просто быть собой. Озвучивать непонятные фразы обеих партий, мужской и женской, на свой лад.       Язык тела доступен и понятен каждому, особенно если использовать парный танец как провокацию. Следовать за шагом партнера в любом направлении, а смотреть только на его губы, как будто хочешь целоваться. Вырисовывая сандалиями изящные финты, между делом наступать ему на ноги — нарочно, сдирая задники и отпинывая кроссовки подальше. Разорвать шнурок на горле, сбросив дурацкую шляпу на пол. Перехватить руки: цепко сплестись пальцами и рубить шаг вперекрест, не давать шанса сделать ответную подсечку. Обнять и закружить, повести самому, на резких поворотах ронять его в прогиб и вскидывать, вынуждая прижаться бедрами теснее. Прицельным выдохом убрать челку с его взмокшего лба.       На забойном переходе ко второму припеву ценители бесплатного шоу вопили, как болельщики на бейсболе. Зрителей набилось столько, что Шоко пришлось вскочить с фотоаппаратом на диван. Сатору мигом сориентировался: босиком взлетел на стойку, в прямом смысле взял быка за рога. Протянул руку, позволил Гето сбросить сандалии, выдернул его за собой.       Рога были приколочены к балке на совесть: так и держась одной рукой, заведенный Сатору выступал перед отзывчивой публикой как полденсер. Вертелся по-балетному, танцевал спиной к спине, используя партнера как опору вместо шеста. Извивался, обдирая об голые лопатки Гето свою футболку от Версаче. Рука сорвалась; не растерявшись, Сатору опустил себя в продольный шпагат — и вытянул за шиворот вверх, незаметно провернув фокус с техникой. Но Гето замечал все.       Окрыленный, он без стеснения выписывал бедрами «знак бесконечности» — не хуже танцовщиц беллиданса. Пятками выбивал заводной ритм фламенко и манипулировал воображаемым плащом тореро — или юбкой алого платья. Готовый вонзить свое оружие пикадора, заманивал и дразнил увертливую жертву, неуловимую и неотвязную как тень. Фехтовал смертоносной шпагой, как матадор.       Сатору виртуозно уклонялся и успевал комментировать вслух каждый его выпад в спонтанном пасодобле, танце победы и отваги. При этом сам выкидывал такие бычачьи коленца, что Гето падал от хохота, — пока в самом деле не шлепнулся на стойку. Откинулся на спину, разбросал руки-ноги, картинно раненный коварным врагом.       Метнувшись добивать поверженную жертву, Сатору нацелил рожки, но не тут-то было: танцевать лежа оказалось еще удобнее. Запрокинув руки над головой, Гето толкал себя вдоль по стойке, опираясь на лопатки и маневрируя бедрами с такой скоростью, что бармены еле успевали расхватывать перед ним стаканы.       Сатору смотрел не отрываясь и пятился танцующей поступью. Кульминационные биты реггетона заводили покруче припева. Гето ерзал чаще, рискуя вывернуться из брюк, сползших на бедра. Извернувшись и шлепнув на стойку ладони, полировал ее задиравшейся на животе майкой. Пластал скользкую твердь протяжными толчками, болезненно вдавленным пахом. Ни на секунду не отвел взгляда от неподвижных черных очков.       Сатору бросил танцевать и поднял руки, сдаваясь. Мат и шах!.. — воскликнул Гето, оседлал стойку как мустанга. Проигравший друг спрыгнул на пол, развернул непобедимого тореро к себе лицом.       Но песня еще не закончилась; обхватив его за пояс ногами, Гето дотанцовывал финальный припев. Кульминационное соло, гимн собственному падению. Апогей чудовищной пошлости грязных танцев. Ниже падать некуда… Так здорово Гето еще никогда не было. Он имитировал бедрами черт знает что и зажимал зубами ткань задранной майки, подставлял прохладному воздуху сладко занывшие соски и сжатые мускулы пресса, скользкие от пота. Наслаждался тем, как надежно его держат горячими ладонями, как твердеют на талии сильные пальцы, вплавленные в голую кожу.       Бесстрашно прогибаясь назад, он потерял резинку с упавших волос, зато выхватил бутылку с подноса зазевавшегося бармена. Выпрямился и устроил дождик на двоих. По счастью, всего лишь из минералки.       Заливисто смеясь сквозь музыку, Сатору поднял к макушке забрызганные очки. Одернул на нем майку, отвел волосы с лица. Задержал на щеках ладони.       Гето бросил бутылку за плечо, зачарованно глядя в сверкающие от смеха глаза. Безгрешные, бездонные: все равно что смотреть в головокружительную пропасть. Звучали последние аккорды, бренчавшие гитарные переливы глушил чей-то пронзительный длинный свист.       Смешинки в глазах искрились и таяли. Яркие пятнышки света мельтешили как разноцветный снег, мешали смотреть. Сатору шевелил губами, проговаривал что-то неслышное за грохотом сердца. Улыбнулся.       Этого Гето вынести не мог и разохотился ответить без слов: распахнул объятия, качнулся вперед, — но промазал, потому что музыка сорвалась и вырубился свет.       Как очутился за дверью под красным фонариком, Гето пропустил. Кажется, никто не упал и ничего ценного они не разбили. «Если только наши сердца, молокососы», — сгребая осколки, зубоскалил на прощанье кто-то из барменов, за пару часов сделавших дневную выручку. Бесконечных денег клана Годжо оставалось в обрез на такси, но Шоко настояла на целительной прогулке, потому что кое-кому пора было освежиться.       Гето был свеж как огурчик: танцевал на ходу сам с собой под оглушительный аккомпанемент сверчков и лягушек, абсолютно счастливый и с целехоньким сердцем. Реггетон звучал фоном на репите заевшей пластинкой, «быстро и взволнованно» — «Allegro, agitato» — как описывали в рекламном буклете. Гето понравилось подпевать и проникаться пронзительными словами, понемногу грустнеть.       Никаких трудностей перевода: если услышать главное, остальное додумать несложно. «Тортура» — это пытка. «Симпле морталь» — простой смертный. А «корасон» — сердце. Это значит, что нет для человека пытки страшнее сердечной. Агонии неразделенной любви, по-испански — «амор».       Друзей его перепады настроения и трагические излияния не колыхали. Одинокая полная Луна сочувственно наплывала с беззвездного неба: ниже, ближе, мутнела, тряслась… В конце концов пришлось остановиться на привал под мостом. Немного подышать свежим ночным воздухом, спертым, душным, как в общественной бане.       Из мутной лунной круговерти всплывало бледное встревоженное лицо. Такое милое и серьезное, что фонтанировать алкогольным коктейлем приходилось вперемежку с булькающими смешками. «Сейчас выблюет нам подарочек вместе с желудком, — пытаясь прикурить сигарету не с того конца, стращала Шоко, — Годжо, соберись, я подстрахую». Гето страшно развеселился. «Бойтесь мня?» — косноязычно воззлорадствовал он. Потом опять закручинился. Шоко разобралась с зажигалкой, огонек мерцал из темноты, как парочка светляков. Миляга Сатору, пользуясь передышкой, больше не хватал его за волосы, а сидел на травке рядом. Поливал минеральным дождиком, умывал прохладной ладонью. «Добьешь всех моих монстров», — мужественно завещал Гето, поймав мокрые пальцы.       Сатору завис с бутылкой в руке. Гето смотрел в черные стеклышки косившим от усердия взглядом. Друг все понял и ответил с убойной интонацией Шварценеггера: «Но проблемо». Напоил остатками минералки и поднял на ноги, обхватил за талию, подставил плечо.       Когда погибает не простой смертный, а Манипулятор Духами, подконтрольные Проклятия вырываются на свободу, и лишь заклинатель Особого уровня способен остаться рядом и выжить. В будущем, когда Гето станет по-настоящему могущественным, тысячи поглощенных Проклятий защитят его не хуже Бесконечности. Особенно когда раздобудет хотя бы одно из шестнадцати известных Проклятий Особого ранга. Кто рискнет пнуть осиное гнездо? Нет, не так… Кто осмелится сбросить бомбу в ядерный реактор? Только такой же сумасшедший смельчак, как его друг.       Но если Манипулятор Духами столкнется с Проклятием высшего уровня слишком рано… Если его ранят — смертельно — уже завтра… Гето, спотыкаясь, горевал о себе заранее. Блевать было нечем, он залихватски плевался желчью и гордо глотал слезы. Рядом будет верный напарник и придет на помощь. Сдержит данное слово без проблем. Изгонит освобожденные Проклятия, добьет всех монстров — одного за другим. Спасет этот мир, в котором больше не будет Гето Сугуру. Аста ла виста, бейби. Нет, не так… Как по-испански будет прощай? «Адьос, мучачо», — ответила Шоко, хотя никто ее не спрашивал.       «Ты понимаешь, что убить меня, — пытался донести Гето осенившую мысль, заплетаясь ногами и языком, — сможешь только ты?» Сатору сдержанно согласился, пыхтя от натуги: «Почту за честь, ми амор». Шоко поперхнулась пеной мягкого напитка. Гето радостно потянулся за банкой, шагнул вбок, и тут газон попытался ударить его в лицо.       Когда удалось поднять голову, за окном такси маячили целых две полненьких Луны. От этого безумия глаза разъезжались, Гето загораживался, но руки стали неподъемными, голова валилась обратно на удобное плечо: верный амиго не давал ему пропасть. Как хорошо, что друг был один и не раздваивался. Один-единственный, лучший на всем белом свете. «Ты лучше», — понятливо успокоил друг. Вот оно, счастье: когда тебя понимают.       Растроганный, благодарный до слез, Гето упивался волшебной силой, изгонявшей все худшее на свете, даже всесильную тошноту. Шоко, хихикая сквозь сигаретный дым, ловила кадр дня. Гето не собирался хоть с кем-то делиться своей тайной радостью, с неудовольствием отвлекся от теплого местечка между шеей и плечом, где запах был слаще всего, отобрал фотоаппарат и мстительно выдрал пленку. Словно засветил собственную память: р-раз — и через миг увяз затылком в подушке.       Я в постели, догадался он — без радости и без облегчения, а ведь так мечтал вернуться в комнату и лечь поскорее. Казалось, тогда-то все наконец пройдет и мир станет прежним, прекратит раздваиваться и вертеться каруселью. Сатору возился с ним терпеливо, как заботливый родитель с капризным хнычущим ребенком, расстегивал сандалии, стаскивал с него мокрую майку, а Гето все не мог успокоиться, бесился от этой заботы, он уже не маленький и не беспомощный, он сильнейший заклинатель, в конце-то концов!.. Сорвал с него очки — и сдался, дал обнять себя крепко и мягко убаюкать, завороженный волшебным светом проклятой силы. Затих, все еще всхлипывая и сладко вздыхая в полусне.       Поутру его разбудил гром. Дождь лил без остановки весь день, смывал отвратительные подробности ночи. Вспоминался поголубевший лунный свет, который оставил после себя снизошедший покой, тихое блаженство — и смутное, неуютное сожаление, ведь раньше Гето помнил все до мелочей, даже когда старался забыть нарочно, пытался изо всех сил, до слез.       Не плакал он с шести лет, но так плохо ему вообще никогда не было. В Книге описывали похожее состояние, которое называлось «сабдроп». Неизбежное падение после взлета. Возвращение с небес на землю. Состояние, в которое впадает партнер-сабмиссив, если был погружен слишком глубоко. Опустошенность, тоска, подавленность, стыд, вина и тревога — на грани нервного срыва. Жесточайшая физическая ломка: низкий уровень сахара в крови, дегидратация, тошнота и головная боль.       Гето клялся себе, что отныне в рот не возьмет спиртного. Даже когда проживет еще столько же лет и солидно состарится, как те тридцатилетние саларимены, отдыхавшие на всю катушку. Любой алкоголь, будь то мерзкий напиток или приятный, в любом возрасте превращает человека в животное. Выпускает внутренних демонов на свободу… Он долго отмокал под горячим душем, но не полегчало. Держась за голову и страдая от сушняка, к полудню выполз попить водички на общую кухню.       «Буэнос диас», — поприветствовала его Шоко, дымя сигаретой над запотевшей банкой пива. Гето подавил отрыжку. Вчерашнее веселье в свете нового дня выглядело тем, чем оно и было: позорным пятном в прежде безупречной биографии. Если б мог, он бы отменил алкоголь вообще. Под страхом смертной казни запретил людям сбиваться в стаи во всяких забегаловках, будь они прокляты… Нахлебавшись обжигающего сладкого чаю, Гето поплелся, пошатываясь, обратно досыпать.       Даже Сатору пожалел его тогда, не добивал как лежачего. Проводил странным, тревожным взглядом, уткнувшись в ладонь подбородком — будто зажимал себе рот, чтобы не ляпнуть глупость в своей хамской манере. И после тоже — никогда не припоминал другу-амиго пьяные танцы. Гето был за это от души благодарен.       Но не сейчас. Ни капли благодарности или жалости в нем не осталось. Все вытеснило эгоистичное себялюбие. Жажда власти и сладкое предвкушение победы.       Сатору сами Небеса создали таким, чтобы мучать его было слаще. Ломать его, упрямого и сильного, с кайфом. Гето заранее упивался его полнейшей, тотальной капитуляцией. Вскормленное внутренними демонами — детскими страхами, обидой и ревностью, его собственное Проклятие наконец-то созрело. Монстр супер-особого уровня. Сдайся сразу — или сражайся до последнего, теряй честь как герой. Ломаться придется подольше и получится еще больнее…       Но разве не этого Сатору ждет? Иначе зачем не сдается, чего ради продолжает игру? Неужели еще не наигрался? Не понимает, что уже проиграл.       Гето вздохнул и пересел к нему поближе. Откинувшись на руки, расслабленно согнул ногу, заскользил по теплым доскам ступней — к его раздвинутым бедрам. Опираясь на пятку, пошевелил пальцами — так, чтобы задевать концы шнура.       Сатору затравленно откинул голову. Дышал быстро, мелко. Гето наблюдал за ним зорко и лениво теребил ослабленные петли: то ли собирался распустить обвязку, то ли нет… Нет: ступня поднырнула под яичками, большой палец угодил туда, где кожа была горячей и влажной. Подушечкой угнездился в приятно уязвимом местечке, беззащитно раскрытом и очень-очень нежном. Наваливаясь на ладони за спиной, Гето увлеченно давил, поддавал пальцем снизу вверх.       Дыша от испуга совсем часто, Сатору привставал на коленях. Вынуждал подталкивать его сильнее. Еще выше, еще резче… Мышцы на животе разнылись от напряжения, но это того стоило. Сатору стоял перед ним на коленях, постыдно зажимаясь. Гето откинул челку с пылающего лица, вывел ногу балетным пируэтом, пнул небрежно:       — Сидеть.       Сатору плюхнулся на полотенце, пятки разъехались в стороны. Гето вернулся к обвязке и мимоходом приласкал мокрую головку. Пальцами с силой оттянул резинку пояса и отпустил, заставив Сатору дернуться и напрячь пресс. Давя стопой, прогладил валики мускулов снизу вверх и просунул пальцы под мышку.       Уже знакомое путешествие по «страшным» чувствительным местам, исследованным Розетт. Щекотно — и страшно унизительно. Гето расцарапывал его соски, твердые как камешки, досадуя, что педикюр делал недавно, ногти были слишком короткими и гладкими. Все равно играть так было здорово: Сатору выламывало от этой пытки и бесило до трясучки, потому что нравилось. Гето сделал пометку на будущее: прищепки, зажимы для волос... Их больно цеплять, а самый смак — снимать зажимы с сосков минут через десять: после онемения боль приходит с запозданием и вышибает слезы с гарантией.       Сатору и не думал плакать, но дышал с короткими всхлипами. Гето не отступал и наглел все больше: прощупывал заполошный пульс на горле, давил через повязку на глаза. Растер взмокший лоб, подушечками пальцев измазал опущенное лицо. Сатору старался не уворачиваться, корчился, беззвучно кривился. Вот-вот хлынет брань.       Гето не заткнул его, а лишь пришлепнул раскрытые губы слегка. Пальцы — грязные, мокрые — поджались от резких выдохов.       Без приказа и почти без заминки Сатору принял вызов: повернул голову, мягко обвел большой палец языком. Взял в рот и попробовал пососать, тут же поперхнулся, тяжело проглотил слюну. Шумно задышал носом, упрямо сжал губы плотнее.       Приноравливался он недолго и быстро вошел во вкус. Затея с резинкой была провальной с самого начала. Явно же на ней так натренировался... Брезгливости у нижнего партнера оказалось ничуть не больше, чем стыда, а выдержка стремилась к бесконечности. Мягким кончиком языка он проскальзывал между пальцев, растопыренных от ласки и щекотки, и обсасывал каждый по очереди — от большого до мизинца и обратно. Вылизывал всю стопу целиком, неряшливо причмокивал, обливаясь слюной, самозабвенно обцеловывал пятку, так нелепо, неловко… И дико смешно, но возбуждению это никак не могло помешать.       Гето беспомощно задыхался, удерживая ногу каждым сухожилием и окаменевшим мускулом, перенапряженным до боли. Пришел его черед трястись и корчиться от извращенного удовольствия. Добивать себя осознанием: он не властен над собой, а значит, над своим нижним. Его власть верхнего — иллюзия, которой Сатору наделил его сам и может лишить в любой момент. Куклой в руках манипулятора, вот кем был для него Гето. Марионеткой, которую дергают за ниточки — чувства ревности, стыда, похоти. Непреодолимой тяги. С самого начала, с первого взгляда, всегда…       Вывернувшись, Гето отталкивал себя по полу ладонями, отодвигался подальше, назад.       Слишком очевидное бегство, позорное поражение. Он хотел отдышаться побыстрее, но не получалось совсем.       Наклонив голову к плечу, Сатору облизывал губы, в своей маске вызывающе голый. Разгоряченный, разогнавшийся за удовольствием. Обвязка еле держалась. Весь его вид словно говорил: ну-ка, что ты там задумывал сделать? Сломать меня? Поиздеваться. Ударить побольнее… Я-то кайфую. А ты?       А он…       В другое время, в другом месте — и не подумал бы издеваться. Наоборот: приказал бы облачиться в драгоценные шелка согласно всем традиционным канонам. Оделся бы сам подобающе случаю. Вынудил бы его двигаться с той грациозной плавностью.       Не устраивать перед господином в строгом монашеском одеянии дешевый стриптиз, а раздвигать на себе шелковые одежды дрожащими пальцами. Медленно обнажать тело, искусно и дразняще. Открываться — слой за слоем, точно распустившийся цветок. По одному терять лепестки.       Позволить сильным рукам сорвать последний тайный покров. Сопротивляясь, слабеть в отчаянии, но не жалеть себя. Соблазнять своего господина — беззащитной невинностью, манящей наготой, белоснежной чистой кожей: зардевшейся, искусанной, исхлестанной, истертой веревками и грубым ошейником. Изнемогать под ним от желания и страха быть взятым насильно. Отдаваться вновь и вновь с погибельной страстью — как в последний раз…       Все-таки он перечитал в далеком детстве тех любовных романчиков в мягких обложках, что так нравились маме. Других взрослых книг в доме попросту не было, не считая медицинских справочников и альбома с гравюрами сюнга, доставшегося отцу в наследство от его деда. Никакой ценности «весенние картинки» не представляли, — за исключением раритетного отпечатка работы величайшего мастера ксилографии Хокусая: знаменитого изображения принцессы-ныряльщицы, покорившей самого наследника клана Фудзивара, в сладострастных объятиях осьминога. Наткнувшись в пять лет на старомодные «взрослые» рисунки, Гето с омерзением захлопнул ветхий альбом и поскорее вернул на парадное место в нишу, где хранился не всякий бумажный хлам, а мамина лицензия за стеклом, награды отца…       Он вздрогнул: Сатору осветился белозубой улыбкой словно фотовспышкой. Читал лучшего друга как раскрытую книгу. Видел насквозь со всеми его внутренними демонами — и ни одного не боялся. Гето сжимал кулаки.       Наброситься, изувечить безжалостно, с остервенением бить по лицу, чтобы выплюнул зубы и не смог улыбаться еще неделю… Выдохнув, Гето с надрывом подавил всхлип, задышал ртом. Только не это. Только собственных слез сейчас не хватало.       Он растер лоб, ладонь подрагивала в слабом детском жесте. Словно защищал себя, зная прекрасно, что все бесполезно. Дыхание не слушалось, лицо горело, будто он схлопотал сразу три унизительных пощечины подряд. Пусть никто не хлестал его по щекам вот так, загрубелыми кончиками пальцев, не в силах удержаться от злобного отвращения. Не наказывал уже десять лет.       — Штаны не жмут, Сугуру?..       Развязный голос на его имени ослабел.       Гето уронил руку на колено. Пальцы стиснули ткань штанов.       Сложно разобраться в чужих желаниях, если не видишь выражения глаз.       Пристальный, незримый, скрытый взгляд в упор… Сатору не смеялся над ним. Дрожал — не от злости или отвращения. Капли свежего пота впитывались в повязку. Тяжело прокатился кадык.       — Разденься.       Кроткая, мягкая просьба. Не сводя глаз с его твердо сжатых губ, Гето заерзал и потянул штаны вниз, застыл в неуклюжей позе.       Не заметил намека на издевку. Никаких жестоких шуток. Искренняя просьба, почти мольба подчиняла куда сильнее грубости и жестокости. Не принуждала, не лишала его воли. Ломала — не его самого, а лишь его сопротивление желанию. Ведь Гето сам этого хотел.       И сам не заметил, как разделся. Почти улегся перед своим нижним, откинулся на локти, придавленный стыдом. Скованный, связанный по рукам и ногам своей наготой.       Сатору стискивал зубы, жестче проступили желваки. Гето через силу расслаблял перед ним колени, задыхаясь от унижения. Возбужденный так сильно, что с трудом держал поплывший взгляд прямо. Он должен был видеть, должен знать, что Сатору смотрит на него сейчас. Ощупывает Шестыми глазами бесцеремонно и жадно, как трогал недавно.       Маска ничему не мешала, напротив — делала все еще хуже. Зеркало Гезелла, вот на что это было похоже. Когда видишь свое собственное отражение, но догадываешься, что по ту сторону кто-то наблюдает за тобой.       Гето видел лишь отражение собственных страданий. Непреодолимое влечение. Желание — не просто дотронуться, а оказаться заключенным в объятия. Нет оков прочнее, чем долгожданная близость. Взаимная страсть, разделенная полностью — с тем, кого хотел так долго, что перестал надеяться и давно примирился с отказом.       Самое странное, удивительное чувство, на какое способен человек. Оно может сделать тебя счастливым или хоронить заживо каждый день, прожитый впустую.       — Так бы и смотрел на тебя вечность, — сказал Сатору глухо.       Гето всхлипнул и нервно, беззвучно рассмеялся. Он уже не понимал, страдает ли так мучительно от своего унизительного возбуждения — или возбуждается от стыда еще сильнее. Это раздиравшее его непонимание стало последней каплей. Довело его до слез — и какого-то экстатического, запредельного блаженства. Если бы он мог обнажиться еще больше, вывернуться из собственной кожи, сделал бы это сейчас же.       — Подрочи, не парься.       В хриплом низком голосе проскользнули вальяжные нотки, хлестнувшие по оголенным нервам. Гето сжимал зубы, чтобы не застонать. Он даже глаза открыть не мог. Но с облегчением чувствовал, как возвращается контроль.       — Пожалуйста, потрогай себя?.. — добавил Сатору поспешно.       Поздно.       Сатору тихо выругался. Понял, что поспешил напрасно. Еще бы секунда — и Гето все сделал бы сам. Ласкал себя под его взглядом, пока хватало бы сил сдерживаться. А потом выдержка полетела бы к чертям собачьим вместе с обвязкой.       Быстро облизав губы, его нетерпеливый партнер хотел добавить что-то еще, такое же бесполезное, и осекся, придавленный взглядом.       Шестые глаза во всей красе. Покруче пресловутого шестого чувства. Видят все, даже презрение в чужих глазах.       Гето подтянул к себе ногу, облокотился на колено расслабленной рукой.       — Так привык, что тебе все подчиняются?       Сатору неуверенно улыбнулся.       — Ты не подчиняешься.       — Это риторический вопрос, — строго сказал Гето. — Ты привык, что перед тобой расстилаются все подряд. Боятся тебя до усрачки. Не задумывался почему?       Белозубая улыбка стала шире. Обаятельная, этого было не отнять.       — А что тут думать? — сказал Сатору беспечно. Ступил на тонкий лед. Смотри не провались. — Я сильнейший.       — Кто? Годжо Сатору, шестнадцатилетний студент? Прожигатель жизни? Транжира. Растратчик родительских денежек… Дерешься ты так себе. Учиться не пытаешься. Книги для тебя — бесполезная скукота. То ли дело брендовые шмотки… Видеоигры. Что там еще? Жратва.       Гето намеренно огрублял речь. Временно опускался до уровня, где самое место зарвавшимся молокососам, понятия не имевшим, что такое жизнь.       Сатору перестал улыбаться. Хоть что-то усвоил… Нижний из него все-таки неплохой.       — Или ты сильнейший, потому что появился на свет? В твоем клане мог бы родиться кто угодно с двумя техниками — и тогда сильнейшим стал бы кто-то другой. А ты, Годжо Сатору… Кем бы тогда был ты?       — Собой.       — Верно. Правильно… То есть никем.       — Хочешь сказать, я для тебя никто?       Гето прищурился.       Умный ход. Если ответить «да», Сатору предъявит: ты дружишь не со мной, а с моим именем. Хреновый из тебя лучший друг, Гето Сугуру. Если ответить «нет», придется признать свою неправоту.       — Лучший на всем белом свете.       Гето выдержал паузу. Насладился тем, как ярче проступает маска на лице, раскрасневшемся от лести.       — Мне нужен Годжо Сатору. Необходим. Родись обладатель Шестых глаз девочкой, владеющей техникой Безграничности… Я бы постарался соблазнить ее и сделать своей женой. Увы, ты не девочка… И твой клан мне не светит. Как и место в Совете старейшин.       — И зачем я тебе тогда?       Бесстрастный, прохладный голос. Гето помолчал с уважением.       — Я тебя использую, — ответил приветливым тоном. — Пользуюсь тобой как лучшим тренажером. Ты идеально подходишь для прокачки. Видишь ли, у меня понижен порог переносимости боли. Я не умею терпеть, если говорить на понятном тебе языке. А с тобой у меня все получается. Сколько мы уже тренируем меня, часа два? Еще пара недель занятий, и ты свободен. Или позанимаемся дольше… Будем продолжать, пока не надоест. Мне. Ты же у нас безотказный. И, как бы это сказать помягче… любознательный. Уже сосешься с первым встречным, и тебе очень нравится... Все-таки повезло, что не родился девочкой. Любой желающий без проблем снял бы с тебя трусики. Ты же быстро заводишься. Был бы той еще... похотливой особой. Любительницей острых ощущений. Или как ты там говоришь... Зачетная чикуля. Без комплексов. Из тех, кто с пятнадцати лет отрывается с кем попало. Отсасывает у старшеклассников в туалете за шоколадку. Задирает юбку и течет под всеми без разбору. Раздвигает ноги и кайфует с каждым, кто захочет. Таких подстилок передают друг другу как эстафету. Разрабатывают по кругу во все дырки. Пользуются ими, пока не надоест…       Гето нес пургу и кайфовал сам. Сатору внимал как завороженный. Румянец расползался по шее, по груди. Губы раскрылись от быстрого дыхания.       На секунду сбившись с мысли, Гето отогнал его образ в той самой юбке. Купить матроску на такой рост будет непросто… Ролевые игры — почти ванильное развлечение. Отличный десерт после жестких забав.       — Хочешь — души тебя до полусмерти. Хочешь — топчи ногами. Ты — тащишься, я — прокачиваюсь. Все в выигрыше. Где я такого еще найду? У тебя же стоит. Даже сейчас... Так нравится, когда об тебя ноги вытирают? Или когда говорят тебе правду?       — Ну и дрянь же паскудная, — задумался вслух Сатору. Голос обрел прежнюю бесстрастность. С каплей брезгливого удивления; так думают о ком-то постороннем. Кого не знаешь и знать не хочешь.       Равнодушие — противоположный полюс самого удивительного чувства, на какое только способен человек. Можно ненавидеть врага, и это будет равноценно любви. Но когда тебе все равно… Это конец.       — Нет, Сатору. Я сильный боец. А ты — ничтожество. Пустая оболочка. Костюм на манекене. Твои читерские техники — все, что у тебя есть. Содрать с тебя нарядный костюмчик и напялить на кого угодно: вот вам и сильнейший заклинатель. А от тебя останется пустое место.       Сатору молчал.       Вот оно. Нечем крыть, думал Гето с восторгом, понимая, что не промахнулся. Душа, вот что было у его друга: живая, ранимая. Самое бесценное, что есть в любом человеке, но не в каждом. Трудная мишень, легкая цель. Подставляться Сатору может сколько угодно, его характера и силы хватит на все. Но не подставлять свое сердце. Разобьется, и осколков не соберешь.       Неторопливо Гето поднялся с пола. Потрогал себя, охватил ладонью: горячо, налито тяжестью до приятной боли. Идеальное угощение. Прими и насладись ничтожностью простого смертного.       Все остальное — право верхнего. Свирепая жестокость хищника. Беспощадность и безжалостность. Бить на поражение, ударить первым — и добивать, рвать добычу зубами с наслаждением, пьянея от запаха крови и своей власти.       — На колени.       Ухмыльнувшись, Сатору покачал головой. Выразительно сквозь повязку оглядел стены. Словно призывал невидимых свидетелей. Гляньте-ка: мой друг — насильник-психопат!..       — Хочешь заставить меня думать, что это нужно только мне? — вежливо удивился Гето.       — Мне такого даром не надо.       — Твой дружбан… Идиотское прозвище, кстати… С тобой бы поспорил.       — А у него как у сенсея: мускулы вместо мозгов.       Гето против воли дернул губами.       Но Сатору выглядел серьезным.       — Я его могу понять вообще-то, — понизил он голос и вздохнул. — Ты бы себя видел сейчас… Я бы жрал тебя вместо еды, если б мог. Каждый день. Сожрал бы вместе с твоими чертовыми плагами. Ты заводишь, даже когда просто пялишься в учебник. Весь такой... правильный. Так и хочется взять и... сделать с тобой что-нибудь.       Щурясь, как от яркого света, Гето облизывал губы, покусывал, сдирал тонкую кожицу. Отвратительная привычка… Но поделать он ничего не мог.       — Ты реально псих, ты пугаешь, и я не знаю никого круче тебя, — разливался его нижний соловьем. — Умнее, красивее... Ты красивее вообще всего, что я видел в своей жизни. Ну, знаешь: рассветы-закаты, море, что там еще… Горы какие-нибудь ебучие. Ты… как чистый снег под лунным светом. И так пахнешь... У меня крышу срывает, когда ты рядом.       Гето переступил, отставив другую ногу, скрестил руки на груди. И придавил кулаком рот, запечатал крепко-накрепко.       — Ты всегда меня понимаешь. Сечешь во всем и сам интереснее любой книги. Сильный как я, но лучше. Не друг, а мечта. Такие только в детских сказках бывают. А мне вот повезло встретить в жизни... Кто ж знал, что ты таким говном окажешься. Уебок конченый... Или… тебя можно перевоспитать? — озадачился Сатору. — Пороть, к примеру. Кожаной плеткой. Привязать к кровати и хлестать по голой жопе, пока не потечешь как сучка.       — Сучка здесь ты, — возразил Гето дрогнувшим голосом. — Ты сам предложил мне забрать резинку. Готовился подставить рот, недотрога ты недоделаный… Думаешь, самый умный? Да ты бы еще не так подставился. Отсосал бы у первого встречного, кто тебе понравился, и дал себя трахнуть по приколу. Тебе же плевать на... На всех!.. Не притворяйся теперь. Не смей делать из меня насильника, ты...       Он задохнулся, шагнул: неловко замахнувшись, отвесил пощечину.       Сатору мотнул головой, болезненно сощурился на свет. Гето ударил снова — хлестнул тыльной стороной пальцев. И третий раз — всей ладонью.       Повязка болталась на шее, пряди волос упали на лоб. То, что Гето видел сквозь непролитые слезы в потемневших глазах… не боль, не страх. Что-то непонятное. Такое же пугающе сильное.       Медленно, не опуская взгляда, Сатору встал на колени.       — Открой рот, — торопливо приказал Гето, когда рот открылся с опережением: непрошеное воспоминание, хитрая уловка мальчика, который убеждает себя, что останется чистым.       Губы взяли головку, Гето пропихнул глубже, свободной рукой ухватил его за волосы. Держал, чтобы не посмел уворачиваться.       Ощущения запаздывали, били по глазам — и спустя гулкий рывок сердца расплывались влажным теплом и лаской, немыслимой, невозможной, немой; Гето сам открыл рот, дышал коротко, неслышно.       Сатору ничего не умел, не успевал прятать зубы… но он старался, и делал это напрасно. Его усердие и вполне понятная неопытность ничего не могли изменить. Не делали ни лучше, ни хуже. Гето не с чем было сравнивать. Сатору мог бы вообще не сосать. Просто подставить рот и потерпеть немного, а не елозить губами и упираться языком. Не стонать так протестующе, будто его насилуют в школьном туалете. Главное было сделано, довольно и одного факта: «Я поставил Годжо Сатору на колени и … его в рот».       Гето не мог произнести слово даже про себя. Мозг отказывался воспринимать этот простой, очевидный и невероятный факт. Хотя ничего сверхъестественного, если задуматься. Миллионы людей проделывают это каждый день, и никто не сходит от этого с ума, не сгорает на месте заживо, не проваливается сквозь землю от стыда и ужаса.       Сатору смотрел упрямо в глаза, заливаясь слезами от грубых толчков. Еще сопротивлялся, но мычал и дергался все слабее. Все равно получалось слишком быстро… удушающе жарко и мокро, неправильно, не так. Гето удерживал его и физически ощущал, как разрывается все, что едва успело их сблизить и почти соединить прочной, сокровенной связью. Рвется с болью и кровью, навсегда.       Запрокинув голову, он вздрагивал, пальцами отчаянно сжимал мягкие волосы, пока таял призрачный самоконтроль. Так хватается падающий с обрыва — за что угодно, но ничего уже было не спасти и не исправить.       Падение не обернулось полетом и не отправило на небеса: протащило на самое дно. Не «маленькая смерть», а короткое, жесткое, тотальное обрушение. Будто выбили землю из-под ног и бросили — выпотрошенного полностью, до пустой оболочки.       Гето разжал руки и отпустил его, позволил тяжело повалиться на пол.       Стоял и слушал свои рваные вдохи-выдохи. Почти всхлипывал от вымученной, глухой разрядки, не принесшей не то что удовлетворения, хотя бы облегчения. Во рту было горько, сухо. Тряско растекался противный холодок. Как после проигрыша из-за роковой ошибки. Выстрел вхолостую посреди боя — в самый неподходящий момент. Тягостное воспоминание о том, чего не было.       Опустив голову, он разлепил веки, с неохотой посмотрел вниз. Услышал свой долгий сиплый вдох и не смог выдохнуть.       Нет, — всколыхнулся слабый протест. Не может... Это не я.       Крови было немного, пятна багреца на грязно-белом полотенце: пронзительные обрывки лепестков, вмятых в снег. Мокрый шнур змеился по заляпанным доскам. Тело лежало как-то неправильно, повалившись на голый пол вбок и назад: заломленные руки, лоб запрокинут. Невидящие глаза раскрыты с упрямым, застывшим вызовом.       С подбородка скатилась мутная капля, тускло блеснула на солнце.       Гето запоздало вздрогнул. Детская, испуганная, мысль панически звенела в висках, оседала медью на языке, онемевшем от ужаса. Нет, не может быть, это не я, я не мог… Не хотел.       Он зажмурился, но видел все равно — кровавые нитки, студенистые кусочки мозга — словно в чаше багрово-черного цветка: белокурый опаленный затылок, раскуроченный навылет, пробитый проклятой силой насквозь.       Колени ткнулись в пол, Гето подполз и обхватил тяжелые плечи, прижал его к себе, не в силах осознать, вместить весь этот ужас, необъятный, безграничный, слепой.       И наступила тишина, глубокая, страшная. Должно быть, такое полное беззвучие сдавливает ныряльщика, потерявшего надежду вернуться. Заветная жемчужина в руке, но слишком поздно. Миг сожаления перед лицом смерти, последний взгляд сквозь давящую бездну: наверх, туда, где безвозвратно гаснет солнце.       Теперь он вспомнил: теплое тело, слабеющее в его руках. Пальцы на горле сжаты с наслаждением. Острое чувство потери, запоздало ранившее его самого, как отдачей после неудачного выстрела.       Горло стиснулось вместе с сердцем, Гето не мог шевелиться, потерял все мысли и слова. Ясно чувствовал звенящий вкус крови, еще не ушедшее тепло — и ощущал невосполнимую пустоту там, где прежде было столько жизни. Не мог произнести имя, бессмысленно звать того, кто уже не откликнется.       Ничего не осталось: вслед за именем все потеряло смысл, погасло как свет.