Когда часы уходят

Джеймс просыпается поздним утром в прекрасную субботу и переворачивается на спину. Ноги и бока прошивает болью и он стонет, с грустью смотря на свое тело. Они встретились вечером пятницы и Майкл упросил его на прогулку по набережной. Джеймс по правде не понимал, что в этом увлекательного, но согласился и ходил рядом, слушая тихую болтовню своего мужчины. Исключая холод, было уютно, и если бы Джеймс не перестал чувствовать свой нос, то прошел бы еще пару километров вот так — с этим дурачком рядом, пустой головой и капюшоном, полным снега. Вот они дома, уставшие, но с трезвыми головами, и это хочется исправить, но Джеймс и без алкоголя хочет Майкла. Они много разговаривают, и Джеймс шутит про свой мазохизм, на что этот дурачок смущается и расстраивается. — Прости. Я не хочу, что бы тебе было больно, но мне жутко хочется тебя кусать. — Даже сейчас? — Джеймс весело улыбнулся и приподнял брови. — Даже сейчас. Стало неловко, Майкл старательно отводил взгляд, но переодически мелко двигал челюстью так, будто у него чесались зубы. Тогда Джеймс и правда его не принял и настоятельно попросил не кусаться, уже без шуток про садомазо. Теперь же ему от чего-то захотелось отменить свою просьбу. Майкл сдерживался, проходясь по коже языком и немного зубами, но в эти моменты чувствовалось, как он хочет сжать челюсти и укусить, и Джеймс дрожал от этого чувства, возбуждаясь. Божечки, ему нравилось играть в это. Ощущать, как его хотят, как напряжен его мужчина, и не позволять ему расслабиться и отпустить себя. Самому стыдно, но, позвольте заметить, в моменте об этом не думаешь. В моменте просто хорошо и не хочется, что бы вдруг стало больно. Джеймс на самом деле не был мазохистом. Майкл же смотрел на него с непередаваемой смесью эмоций — что-то между желанием убить и желанием трахнуть. Когда было особенно скучно на рабочем месте, Джеймс катался на стуле и думал про свои отношения. И про тот момент. Сделать бы Майклу подарок и разрешить искусать себя? Как-нибудь потом, однажды, возможно, может быть… Может быть не стоило тогда так грубо себя вести? Стоило. Каждое его слово, запрещающее Фассбендеру касаться его зубами, спасало. Спасало его человеческое тело, непривыкшее к неприятной боли и синякам. Конечно же он сам разрешил, посчитав это хорошей идеей, а Майкл, хоть и состроил честную мордашку, вгрызался в него с необычайным энтузиазмом. Никакого насилия, конечно. Просто Джеймс в какой то момент начал плакать от ощущения сжимающейся в чужих челюстях кожи. Все возбуждение тут же исчезло, как и напор Майкла, который извинился и повинно смотря, просто взял его, быстро трахнул и уснул, обняв и выдыхая на голое плечо, пуская мурашки по телу. Джеймс чувствовал себя избитым. Болели укусы на ляжках, боках, сильно пострадали предплечья и шея, остаточная боль проходила по груди и заднице. Майкл просыпается ранним утром в замечательную субботу и встает с кровати, рассматривая Джеймса в утреннем свете. Он был прекрасен в наливающихся синяках, краснеющих ранках и засосах по всему телу. Еще пару часов Джеймс будет сердиться на него и еще пару недель припоминать эту ночь, нося майку и сверкая укусами, а Майкл скажет о том, что тот прекрасен…