Забытое божество

Вера, ты одна осталась у меня

Се Лянь спал беспокойно, взбудораженный походом в оружейную и очередными неприятными знаками внимания. Он ждал и боялся того, что дверь в комнату откроется, однако Хуа Чэн был занят в эту ночь, как и в предыдущие, как и в последующие. — Здесь последние, — сказал Инь Юй, опуская на стол еще несколько свитков, которые держал в руках, — я просмотрел и ничего не нашел похожего. Возможно, что он действительно всего лишь человек… Хуа Чэн в его сторону не повернулся, он не сводил глаз с одного из десятка таких же свитков, лежащих на столе, перед ним, на полу и в остальном кабинете. — Это с Небес? — без интереса спросил он. — Да. Копии, что передал Хэ Сюань, — Инь Юй осмотрелся в бардаке, царящем вокруг под тусклым духовным светильником. — Дерьмово, — Хуа Чэн поднял лицо, тени, упавшие на глаза, нарисовали усталость на лице, даже если демону не нужны были сон и пища это не значило, что он не может быть утомленным. Он не мог найти ни крупицы информации. В Призрачном городе человек объявился впервые. Его подчиненные не знали и не видели ничего выдающегося в том, что господин обзавелся кем-то новым в резиденции. Бабочки, наблюдающие за домом, не уловили ничего странного. Никто не пытался найти Се Ляня, не искал с ним встречи и не делал попытки связаться. Он возник словно из ниоткуда. Даже Небеса ему не дали ответ. Градоначальник хотел сердиться, найти виноватого в его неудаче, обвинить Черновода в том, что недостаточно работает, лишь бы что-то дало ему немного подробностей, почему этот человек не побоялся вступить в бой против демонов, почему его раны так быстро зажили и почему движения меча в его руке могли завораживать. Хуа Чэн потер виски, массируя их, пока голова не начала болеть. — Господин, он правда был настолько хорош, что вы не хотите оставить поиск информации? — спросил Инь Юй, слегка обеспокоенный тем, как казалось бы простое увлечение вывело из равновесия Градоначальника. Если бы его голос мог выразить больше эмоций, то звучал бы по-издевательски. — Это было очень плохо, — с равнодушием заключил Хуа Чэн, чтобы Посланнику не думалось, что Се Лянь оказался каким-то талантливым самородком. Он был красивым, теплым и мягким, приятно держался в руках и развязно стонал, но его навыки были никакими. Взаимного влечения Хуа Чэн тоже не получил. — В таком случае как скоро вы захотите избавиться от него? — Посланник немного сочувствовал тому, что человек вынужден подчиняться желаниям Градоначальника и что сам Хуа Чэн раздражается, не получая ничего в ответ. С обеих сторон положение оказывалось неприятным. — Ни за что. Я уже все решил, — закончил это обсуждение демон, не дав развиться мысли о том, что он должен отпустить приглянувшуюся игрушку. Инь Юй потер глаза, сдерживая желание зевнуть. Он помогал Градоначальнику с чтением, но тот все равно сам перепроверял еще и еще, отказываясь верить, что все может быть настолько просто. Прошел еще час, пока они вдвоем занимались свитками. Посланник собрал все, сброшенное со стола на пол, придирчиво сложил их на полке один к одному и оставил. Кабинет снова преобразился, не считая стола перед Градоначальником, на котором царил полный бардак, где листы смешались в неравномерные кучи, а кисть, давно нетронутая, оставила чернильное пятно на каком-то из свитков с изящным почерком Черновода. Глядя за окно на потемневшее небо и затихшие очертания резиденции и самого Призрачного города вдалеке, Инь Юй вздохнул. Он бы мог подумать, что Хуа Чэн влюбился, если бы не знал его долгие-долгие годы. Демонам не знакомо это чувство в том виде, о котором люди слагают о нем стихи и легенды. Вечная жизнь темной нечисти искажает ее разум. Это влечение больше походило на одержимость тем, что невозможно получить. Он хотел наложника, он его забрал и даже успел переспать с ним сразу, но того влечения, которым грезил, Хуа Чэн не получил. Господин привык, что ему заглядывают в рот, ловят каждое слово и трепетно вздыхают. Желающих проводить с ним дни и ночи было в избытке, но демон все же избирательно подходил к своим спутникам, встречаясь и расставаясь, когда ему хотелось. — Инь Юй, можешь уже идти. Ты пока не нужен, — сказал демон, подняв голову и замечая, что кабинет преобразился вновь с легкой руки Посланника. — Господин, вы тоже отдохните. Время подходит к пятой страже. Он не стал ждать еще одного позволения и тут же покинул комнату, оставляя Хуа Чэна наедине со своими мыслями. — Конечно… Хуа Чэн дочитал строку. Символы уже плыли перед глазом, мешая понимать смысл. Он в который раз перелопатил чужие записи о божествах и демонах, не встречая ничего нужного. Может быть он зря ищет эту крупицу в огромной толпе. Мир огромен и многообразен. Один монах, знающий боевые искусства, но не владеющий духовными силами вполне может быть абсолютно заурядным человеком. Интуиция же мешала в это верить. Простой заурядный юноша не может так обращаться с мечом, в его руках лезвие не будет петь и плясать, как заставил его сделать это Се Лянь. Он вызывал вопросы и не давал на них ответы, но на сегодня демон решил закончить. Он чувствовал себя вымотанным и единственным местом, где он хотел сейчас оказаться, были вовсе не спальные покои. Хуа Чэн шел в храм. В Доме блаженств было множество коридоров, комнат, строений и дворов. Даже его обитатели могли не знать всех потайных углов, если Хуа Чэн хотел сохранить это в секрете. Он был тем единственным, кто целиком и полностью знал свои владения. Храм, построенный для одного верующего, был самым желанным местом сейчас. Храм переливался блеском, стоящий с гордостью на фоне демонического марева. Каблуки на сапогах стучали по каменной дорожке, когда Хуа Чэн в спешном предвкушении направлялся внутрь. Это место он сделал под себя одного, никого не посвящая в таинство между ним и его божеством. Память часто подводила, но в этом строении он смог соблюсти все то, что наблюдал в тех самых храмах на своей родине, и сделать в тысячи раз лучше. Если бы его бог был жив, то остался бы доволен таким пристанищем. Он зажег благовония, прошел вдоль стола для подношений. Даже если его бог его не слышал никогда, Хуа Чэн отказывался бросать то немногое, что позволяло ему еще помнить. Статуя с разбитым лицом смотрела на него без эмоций. Хуа Чэн поднял руку, серебряные бабочки сорвались с запястья, поднимая пыль со всех поверхностей. Слабый свет подчеркнул черты чужого лица, которое Хуа Чэн старался воссоздать. Столько раз он пытался выточить свой идеал, каким видел его непростительно давно, но не мог вспомнить, как и не мог изобразить то, чего уже не осталось в его памяти. Самым лучшим вариантом все еще оставалась эта статуя, где одежда, прическа и фигура выглядели, как божество из его детства. Его бог не любил, когда верующие преклоняли колени, даже если сам Хуа Чэн был готов простоять на них не одну сотню лет, если бы знал, что это как-то поможет его идолу. Однако кроме демона никому нельзя было посетить это место и Хуа Чэн сполз на пол спиной к статуе. В этом месте он мог забыться и позволить себе не держаться за свою силу. Он - Собиратель цветов под кровавым дождем, он - Градоначальник и хозяин Призрачного города, но сейчас он сидел под статуей небожителя так, словно был нищим мальчишкой, которому негде было заночевать. У него есть все, о чем он когда-то не мог даже грезить, но теперь у него нет того единственного, что уже никак не сможет вернуться. Хуа Чэн уже умер, но перед этим пережил множество трудностей, в которых лишь одно заставляло его оставаться на плаву. Его божество. Его жизнь оборвалась на поле боя, куда он шел с верой в сердце. Его посмертие не позволило ему отправиться на перерождение из-за того, что он держался за образ, хранившийся в сердце. Из Тунлу он выбрался с одной страстью, но, коснувшись небес, даже там не нашел своего бога. Без него ему были не нужны никакие Небеса, Хуа Чэн сам выстроил место, где все подчинено ему. Он много трудился, искал, обретал подчиненных и союзников, но успеха не было. Его бог мертв, а его имя и титул канули в забытье, осложняя бесполезные поиски. Сколько раз он пытался сделать статую божеству, но каждый раз надежда разбивалась. Хуа Чэн не помнил его лица, он мог ворошить крупицы воспоминаний, но с каждым днем и годом в них было все меньше ясности. Он пробовал выточить чужие черты наугад, но каждый раз понимал, что это все не то. Не глаза, не тот нос, не та улыбка… Бог был не таким. Представить его, додумать, применить фантазию было бесполезно. Каждый раз получалось не то. Его неудачи бы оскорбили того, по кому Хуа Чэн страдал все это время, поэтому он оставил их. Лица на статуях были сколоты, на фресках замазаны, оставлены светлым ореолом или же поза небожителя не предполагала, что он смотрит на зрителя. Даже если лица уже не было в памяти, Хуа Чэн хватался за любой шанс запечатлеть остаток воспоминаний, высечь и зарисовать их. Возможно только это позволило его ускользающей памяти хранить в себе факт существования его бога. Когда он осознал, что не помнит чужое лицо, Хуа Чэн хотел сгореть на месте. Шок охватывал его мертвое тело дрожью. Ему было все равно, что собственное имя, прошлая жизнь и собственное самосознание не вернулись к нему в посмертии. Потерять их - потерять себя - он не боялся, но забыть то самое божество он никак не мог. Однако он все равно забыл. Если память о собственной смерти и жизни в нем пробудились через время, то имя бога и его внешность канули в небытие. Хуа Чэн лишь знал, что он дорожил кем-то, что его судьба зависела от того, кто не позволил ему умереть еще ребенком, что сейчас он мертв, но все еще может быть лишь из-за кого-то, с кем связана его судьба. Когда-то ему нужно было вставать на носочки и тянуться, чтобы вложить цветок в холодную руку статуи, а теперь он без труда дотягивался до каменного небожителя, мог положить к его статуе множество самых лучших красивых и благоухающих цветов, только теперь ему не отвечали. Он сам был виноват в том, что не помнил, кому адресовать молитву, ведь в самый первый раз, когда он так сложил руки перед собой и попросил, стоя у статуи в храме, его бог дал ему ответ на вопрос. Если не знаешь, ради чего жить, тогда живи ради меня. Если бы он помнил сейчас, к кому обратиться, его бог точно бы ответил. Он такой добрый и светлый, что не стал бы игнорировать даже демона, если бы услышал чужую просьбу. Хуа Чэн разочаровался в надежде на то, что когда-то еще сможет услышать голос своего бога, но он мог лишь мысленно вопрошать, обращаясь к пустоте. Раз его имя не осталось ни в памяти смертных и бессмертных существ, ни в свитках небожителей, ни в земных храмах, то шансы того, что бог не мертв, стремились к нулю.