Забытое божество

У него никогда не было дома. Вернее, не было места, которое он хотел бы назвать домом. Тот дом, где жили люди, породившие его на свет, быстро перестал быть семейным теплым гнездышком. Ни взрослые, ни братья не были ему близки. Он не мог сказать, когда это началось, но с осознанного возраста он стремился проводить время вне тех стен. Он сбегал, ночевал в других местах и всячески избегал вновь встречаться с теми, с кем был связан по крови. Как хорошо, что сейчас никого не осталось в живых. Хуа Чэн не мог сказать, что именно погубило каждого из них, последние годы его человеческого существования были очень богаты на события, опасные для жизни. Он застал время того, как королевство приходило в упадок. Погубить могли эпидемии, войны, армия, нищета, гражданские волнения и целое множество других причин. Его же самого убила стрела. Сейчас он уже не вспомнил бы той боли, нынешнее физическое тело было другим. Настоящее же тело давно было превращено в прах, сохраненный вдали от всего. Его следовало оберегать, чтобы непревзойденный оставался неуязвимым, даже повредив нынешнее обличье. Демон нашел такое место. Подняв глаза на статую, Хуа Чэн улыбнулся. Его прах был в безопасности и надежно укрыт. Если бы кто-то захотел добраться до него, то должен был найти сперва храм, а затем и эту статую. Он берег его, как последний оплот надежды, как доказательство того, что он все еще не лишился рассудка и памяти. Его прошлое, те крупицы, которые он помнил, были сохранены здесь. Если это место будет разрушено, то ему станет нечего терять. Если он забудет бога, то сам себе он уже не будет нужен. Возродившись призрачным огоньком, он не обладал самосознанием. Его несло толпой, вместе с такими же неупокоенными душами, призраками и демоническими существами. Всех тянула гора Тунлу перед открытием, а воли сопротивляться ей не было. У его души не было воспоминаний о прошлом, о жизни, об имени. Он просто летел туда, куда вела судьба. Не у всех был настолько чистый разум. Кто-то уже обладал телом, кто-то явно был “живым” не первый год, но всех в равной степени ждала одна дорога. Безымянный огонек мог лишь слышать шум ветра, чужие голоса и обрывки разговоров. Заявлять о себе было не нужно и не интересно. Его не волновало будущее, не волновало прошлое и настоящее. Призраки летели с полей боя, выбирались из братских могил и стихийных захоронений. Они были многочисленные и свежие в тот период, когда остатки государства еще не оправились от исторических событий. Иногда он выхватывал знакомые слова, не уделяя им особое внимание. “... напополам… разрубило!” “Убили…” “... поветрие ликов… еще один…” На мгновение он замер в потоке. Слишком знакомым показалось это название. Вроде бы так называлась одна какая-то болезнь, бушевавшая некоторое время в королевстве и на границе с соседним. Не удивительно, что смертей было так много. “...посмешище, как этот жалкий принц Сяньлэ..?” “Принц ∎∎∎∎∎∎… Кто?” Он в то же мгновение позабыл это государство, но даже так его было достаточно, чтобы Умин вспомнил. Шествие на главной улице. Прекрасная процессия, которая издалека выглядела, как множество ярких пятен. Этот день был крайне важен для всех людей в городе. От него зависело то, как удачно пройдут следующие годы. Маленький Умин потянулся вперед, чтобы увидеть того, на чьих плечах лежал успех всей церемонии. Кажется, он сам тогда сорвался и упал вниз. Призрачный огонек подумал, что его нынешний полет был не намного отличным от ощущения свободного падения со стены. Бесплотному теперь огоньку было совсем не страшно думать о соприкосновении с землей. Может, он так и умер по неосторожности? Однако его подхватили нежные руки, прижали ближе к мягкому воротнику и теплой груди, успокаивающе шепча. Он не видел движения губ и чуть позже понял, что его держал кто-то в прекрасной маске. Человек с ним на руках спустился на платформу и, прося ничего не бояться, поднял меч. В этом воспоминании Умин прижался к нему, осознал, что маски на зачаровывающем лице больше не было, однако черты никак не становились четче даже в подсознании. В детстве его обижали множество раз, но не было отраднее моментов, чем те когда его спаситель снова появлялся в его темных днях. Луч света, проводник сквозь все невзгоды. Тот, кого иначе как божеством, язык не поворачивался называть. Кажется, он правда стал небожителем… Кумирня… Там точно была статуя небожителя, подношения, палочки, фрукты и цветы. Умин сам подносил цветок, каждый раз укладывая его в руку божества. Даже если он встречал насмешки и угрозы, обзаводился синяками и ссадинами. Его берегла одна мысль о теплых руках и гладких одеждах, к которым он когда-то мимолетно прижимался, запах тела и цветов был приятнее всех существующих ароматов. Тот, кому молились, не отвернулся от них, он спустился обратно к народу, он вел их вперед. Его присутствие заставляло верить, что все будет хорошо. Умину было достаточно одного взгляда на этого молодого человека, чтобы на душе стало тепло. Он ведь жил ради него… С мечом этот прекрасный небожитель мог одержать любую победу. Но почему-то потом даже крохотные подобия его храмов оказались изувечены, а сам Умин понял, что он стал выше в этом воспоминании. Он чувствовал свои слезы, как намокала повязка на глазу, слышал собственный голос, повторяющий: “Я не забуду. Я никогда вас не забуду!” Выходит, он что-то забыл все равно. Он следовал за кем-то, хранил светлый образ и надежду. Он не верил тому, что говорили и сочиняли отступники и предатели. Тот небожитель никому не хотел зла. Он до последнего держался и не позволил себе поддаться демоническим цветочным чарам в пещере, где был заперт с юным солдатом, готовым на все ради него. Умин жил этим человеком. Умин всю свою жизнь посвятил ему. В горе Тунлу он раз за разом высекал силуэты бога из камня, рисовал его на стенах… Каждый раз, когда боялся, что светлый образ насовсем покинет его голову, он старался сквозь усталость и слезы сделать еще одно творение, которое должно было прежде всего ему самому напоминать о его безымянном боге. Он сражался и умирал за него. Он видел его страдания на алтаре перед Белым бедствием. Он кланялся ему и вставал на колено, когда его бог захотел отомстить. Его преданность была всепоглощающей, как и любовь. Словно незримая тень он следовал бы за своим богом. Он мог бы согреть его в любой холод или сжечь все, что встанет на пути у его божества, стоило только указать рукой. Каждый вздох будет молитвой в его честь, каждое движение – готовность пожертвовать всем собой. Он бы смотрел на него с благоговейным трепетом, каким смертные смотрят на звездное небо – недосягаемое, прекрасное и вечно манящее. У Хуа Чэна разболелась голова, а там, где должно было биться сердце, ноюще потянуло. Кажется, он помнил многое, но все равно огромная часть его жизни оставалась белыми пятнами в памяти, как и самые главные воспоминания, которые он пытался восстановить и вернуть. Глупое подсознание не поддавалось и все равно демон каждый раз утыкался в глухую стену. Он не знает имени своего спасителя, не может произнести молитву так, чтобы ее услышал тот, кому она предназначена. Сжав зубы, демон взялся за виски. Он бы смог заботиться о своем боге, если бы тот подпустил его к себе. Хуа Чэн бы следил за каждым движением, угадывая желания прежде, чем тот успевал их говорить, лишь бы иметь возможность касаться его руки, мягкой, как лепесток лотоса, и слышать голос – шепот ветра в бамбуковом лесу. Даже сквозь сияние побед он не боялся бы и тени прошлого, помня о падениях и страданиях. Любую боль, любую грязь… Он бы никогда не осудил, принимал, простирал навстречу руки, готовый делить и горе, и радость. Богу никогда бы не пришлось просить прощения. Хуа Чэн стал бы щитом, нерушимой крепостью, оберегающей от всех бурь и невзгод. Он бы всегда вставал между ним и опасностью, не жалея себя, встречая шквалы ударов, лишь бы не допустить и царапины на нежной коже божества. Он не потребовал бы ничего взамен, но глубоко желал, словно жаждущий пустынный цветок капли влаги. Он бы сделал свое неотступное присутствие не давящим, тихим, но всепоглощающим. Он отдал бы не только драгоценности и богатства, но и свою душу, свое сердце, без остатка, без сожаления. Его щедрость была бы безмерной. Для него Хуа Чэн создал бы убежище, тихую гавань, где он мог забыть о своих страданиях и просто быть самим собой. Там, среди теней и тайн, где существовало бы абсолютное доверие и спокойствие. Его любовь стала бы не темницей, а теплым очагом, к которому всегда можно вернуться. К тем, кто смел причинить вред небожителю, Хуа Чэн был беспощаден, как бушующее бедствие. Тридцать три бога стали тому доказательством. Демон знал в глубине души, что должен им показать, где их место. Он обрушивал на них всю свою ярость, уничтожая без колебаний. Он не мог обличить в слова, что именно сделали те несчастные, но они посмели оскорбить его спасителя. Его гордость была не простым чувством, а священным пламенем, горящим в его сердце. Он восхищался той добротой, силой духа, состраданием, за которое считал обязанным заступиться. Верность одному богу стала не просто обещанием, а самой сутью его бытия. Это непоколебимая скала посреди бушующего океана, на которую можно опереться в любой буре. Он не изменял клятве, данной однажды, даже когда мир рушился вокруг. Его преданность – это вечный проводник, светящий сквозь тьму. Хуа Чэн не просто любил того, кто когда-то спас его, он постоянно восхищался им. Его доброта, сострадание, мужество – это вызывало у него не только любовь, но и глубокое уважение, которое он бы выразил нежными поцелуями и трепетными прикосновениями. Он мог погладить только холодный камень статуи, обвести руку и коснуться места, где должны были быть губы. Хотя бы так он немного мог бы тешить себя тем, что найдет свое божество и забудет о череде тех, кто помогает сейчас скрасить время в вечной бессмертной жизни. Хуа Чэн, с его темным прошлым и необузданной силой, нашел не просто свет, но и отражение собственной израненной души. Он не просто любил, он поклонялся, боготворил, стремясь уберечь от всего зла того, кто стал для него светом в бесконечной ночи. Для него самого это стало напоминанием о том, что даже в самых темных уголках мира может расцвести любовь, способная преодолеть все преграды, исцелить самые глубокие раны и озарить мир своим немеркнущим светом. Его истинная любовь останется в сердце навсегда, подобно отголоску эха в пустом храме.