Сладкий Ад

И все же, как комфортно было в этом молчании и безмолвной войне глазами. Волнительно, но комфортно. Это даже не война, чистое подчинение. Она изничтожала дрожанием своих ресниц все его вооружение. Не осталось никакой бравады и воодушевляющих речей. Встать на колено и покорно принять смерть. Или жизнь, если владычица преисподней возжелает его помиловать. А она возжелала, но далеко не милости. Все ее нутро буквально горело от его взглядов. От того, как он безостановочно облизывал свои сухие губы, как дрожали его руки, которым он пытался удержаться за столешницу и не рухнуть к ее ногам. И до последнего не верилось в то, что это не плод ее больного воображения, на которое обычно было грех жаловаться. Но подобного исхода событий не смогла бы придумать даже она. Даже в самых смелых фантазиях. — Детка, давай представим на секунду, что я уже капитулировала и ты перестанешь жрать меня своими глазами, — а у него внутри бабахнул вулкан. Это что она сейчас сделала? Означает ли это, что внутри нее так же теплится желание? Насколько сильное? Божечки-кошечки, сознание и так всеми оставшимися силами цепляется за реальность, не унося его в мир грез. Его так же хотят, как и он… — Представил, но перестать не могу. Ты воздух заменяешь. Я задохнусь, если отвернусь. — Теперь мое время ставить на паузу, пошли покурим? — и она снова грациозно поднялась со своего стула, обогнув островок, коснулась его плеча, заглянула в глаза и на дне ее зрачков Мин прочитал обещание, что все, чего он только не пожелает, сбудется. — Кофе? — О да, пожалуйста. Сам справишься? Мне бы еще носик припудрить, — чмокнула его в уголок губ и поплыла к двери, которая еще недавно казалась Юнги оплотом здравомыслия. Зря. Слишком много доверия глупой деревяшке, сам виноват. Воткнув чашку под сопло кофемашины, нажмякав нужные кнопки, парень переводил дух. Закрыл глаза и пытался мысленно, снова считая до десяти и обратно, вернуть себе самообладание. Не отпустит. Не отдаст. Не позволит никому даже смотреть на нее. В мусульманство уйдет, лишь бы надеть на нее эту, как ее… паранджу, вот! Осыпет золотом и драгоценными камнями. Запрет в золотом дворце и будет единолично любоваться и вкушать. Поймав себя на этих собственнических мыслях и испугавшись самого себя, Мин поменял чашки, потому что американо уже был готов. Теперь настала очередь ее капучино. — После перекура предлагаю освежиться в океане, как тебе идея? – ее крошечные ладошки коснулись его бочков (надо было хоть зарядку по утрам делать, что ли. Решено, будет хотя бы бегать по утрам. Спойлер — не будет), мягко протекли вперед и скромным замочком сложились на его животе. Горячее дыхание коснулось загривка, грудь уперлась в спину, а его глаза сами собой блаженно закатились. Нос уперся в его кожу и жадно вдыхая запах с шеи исследовал все доступные участки. Потом того же места коснулись губы. Легкий и невинный чмок, но такой лавиной прокатившийся по всему его телу, сконцентрировавшись снова в паху, что он бы осел на жопу, если бы она не фиксировала его между собой и столешницей. — Освежиться, определенно да. И прекращай, если не желаешь быть разложенной прямо на этой чертовой поверхности, — он почти рыча говорил это, борясь с внутренним желанием. — Как поразительно иногда сходятся наши мысли, в очередной раз уверяя меня в правильности моих идей, — и она отступила, перехватив чашку за ручку и утаскивая ее вместе с собой на террасу. А он, как спермотоксикозник продолжал до побелевших костяшек сжимать край поверхности и пытался привести в порядок хотя бы дыхание. Она ж по краю ходит. Его выдержка абсолютно не железная. Это будет очень быстро, но от этого не менее страстно. Так, как там говорили сильные мира сего? Сначала удовольствие партнерши, потом свое. Как бы сложно ни было. Потому что себе он больше двух минут не даст. Значит сначала позаботится о ней, а уже потом быстренько доведет себя. Браво, половой гигант. Тебе даже до черепахи далеко. Но раз уж решил идти до конца, держи знамя высоко над головой. И пускай на стягах написано «скорострел», он все равно рухнет с этой скалы. А уж что его ждет внизу – не знают сами боги. С трудом оторвав себя от стола, схватив пару кубиков из морозилки и закинув в обжигающий кофе, Юнги двинул на веранду, куда минутой ранее утекла королева его влажных снов. Обнаружив средоточие греха в висящем кресле, он подошел и повернул его к себе отверстием, куда можно было залезть. А Хэл в этот момент зафиксировала свою чашку, пепельницу и пачку с зажигалкой. В ее руке уже тлела сигарета, а глаза были блаженно прищурены. Она чуть завалилась в бок, давая возможность пролезть за себя, чем наш ловелас и воспользовался, стараясь не расплескать свой напиток. В конце даже осмелел, перехватил чашку зубами и за задницу втащил ее обратно к себе. Устроились они весьма провокационно. Она оказалась зажатой между его ног, которые он сложил по-турецки. Спиной снова на его груди, нежно потираясь макушкой под его подбородком. Вытянув сигарету из пачки, он ловко (как это получилось мы выясним потом, ни разу до этого не выходило) закинул ее себе в рот. А перед глазами тут же вспыхнуло пламя от чиркнувшей зажигалки. Прикурив и втянув в себя полные легкие дыма, Мин снова поймал себя на ощущении полного счастья. А потом прислушался и просто еще раз остолбенел. Это даже перестало его удивлять. Банальная констатация факта: она урчит, лежа на его груди. Блаженно жмурится и урчит, как кошка. И от этой вибрации, что отчетливо передавалась через слои ткани, в груди снова разливалось тепло. Ей хорошо с ним. Даже молча. Оставив на черной макушке поцелуй, Юнги глотнул кофе и снова затянулся. Ему больше точно ничего не нужно. И пускай все черепахи мира его осудят. Пусь ШиХек на говно изойдет, а он изойдет, но он отказывается дальше жить без нее. За неполных трое суток переписки и нескольких часов рядом. Он уже не хочет как раньше. Даже сцена не нужна. Лишь бы видеть в ее глазах восхищение и одобрение. Только это важно. Сжимать ее в руках и чувствовать этот запах. — Вернемся к фактам? Кажется, я уже смирился, но хочу, что бы ты пригвоздила меня к этому креслу и я больше не смел сомневаться. — А ты сомневаешься? — Нет, но могу осмелиться. Давай, добивай, что там еще? — Есть супер очевидные вещи, есть общепринятые, а есть что-то супер личное. С чего начнем? — Общепринятые давай, — еще одна затяжка и глоток кофе. И вишенка на торте – вдох аромата с ее макушки. Это соединение запахов и вкусов – отныне его личный наркотик. — Я рисую, люблю готовить, но чаще всего ленюсь. Нуждаюсь в общественном одобрении и до омерзения не люблю просыпаться. Кажется я и спать это синонимы, — она еще плотнее прижалась к груди, втираясь. На улице и без того жарко, а тут такие откровенные телодвижения. — Ты снова играешь с огнем, детка. В чашках кипяток, но я горячее сейчас, — а моментальные реакции его члена в шортах уже откровенно тыкаются ей в поясницу. Доиграется… — Огонь это моя стихия. Я его не боюсь. В моих же интересах распалить тебя. Хочу смотреть, как ты горишь, — он прикрыл глаза, продолжая вдыхать аромат ее волос, который и успокаивал, и распалял костер в душе. — Дотла ж сгорю, — а голос уже откровенно хрипит, и судорожные глотки кофе не помогают. — Этого я не позволю, не переживай. В моих планах «долго и счастливо», так что будем периодически тушить тебя, а потом снова на медленный огонь, — и снова мерзотненько так хихикает. А он снова буквально плавится. И от сотрясающейся спины, что дает такое нужное трение головке члена, что натянула белье до дискомфорта, и от ее голоса, патокой разливающегося по черепной коробке. — Бессовестная… Ты же чувствуешь? — Можешь не сомневаться. И в том, что совести у меня нет, и в том, что я все чувствую. И врать бесполезно, мне это чертовски нравится, — она потушила свою сигарету, одним глотком допила свой кофе, поставив чашку на пол. Переставила пепельницу ему на колено, а сама просунула обе руки за свою спину, между их телами, сразу обхватив его стояк через ткань, и прижала все это собственным весом, легонько водя пальцами вдоль члена. Позорный стон сорвался с его губ, так и не став пойманным на выдохе. От того, как пошло это прозвучало, ему самому стало не по себе, и он попытался рукой с сигаретой зажать себе рот. — Только попробуй еще раз. Я хочу слышать тебя, Юнги. Я уже два года дрочу на твой голос. Не лишай меня сладкого, сахарок. Он почти вспыхнул от гнева, потому что никому не позволял себя так называть. Это позорное коверканье его псевдонима доводило его до исступления. Но в этот самый момент, одна из ее рук пролезла под резинку шорт и обхватила многострадальную головку. Вторая же накрыла яйца через ткань и принялась массировать. Из башки как ветром сдуло весь негатив, оставив только ощущения от ее рук. Звуки застряли в горле, глаза предусмотрительно зажмуренные, как только она коснулась его, выдавали разноцветные фейерверки, а пальцы уже обжигала дотлевшая сигарета. А он продолжал самозабвенно собирать запах ее волос, заполняя легкие и выдавать стоны на выдохе. Собрав остатки самообладания в кулак, он с придыханием от ускорившихся пальчиков на собственном возбуждении, пророкотал ей в ухо: — Ты чего этим добиваешься, бестия? – и упал лбом ей на плечо, потому что сил уже не осталось. Ни держаться, ни держать. Кончить хотелось так сильно, но при этом даже одну фрикцию в ее ладошку он сделать уже не мог. А она, повернув голову к нему прошептала на ухо: — Давай же, кончи для меня, — и умудрилась большим пальцем обвести вокруг уже истекающей головки, зацепив уздечку. Совокупность этих действий, а также этот обжигающий ухо шепот сделали свое дело. Его ж дважды об этом просить не надо. Почувствовал тепло, потекшее по стволу вниз, Юнги осознал, что снова замарал бельишко. Но он был так счастлив в этот момент, что согласился бы весь оставшийся месяц ходить вообще без трусов. Не без труда оторвав голову от ее плеча и выпрямившись, он распахнул глаза, в которые будто песка насыпали, и успел увидеть, как его преисподняя, языком собирает со своей руки его семя. А затем блаженно жмурится и явно смакуя – глотает. Блять. Блять. Блять. Это чертовски горячо. — Чуть горчишь, но все равно вкусно, — было предельно ясно, что забыть это он не сможет уже никогда. И вот она повернулась к нему в пол-оборота, расставив руки по краям от его задницы и подалась губами вперед, затормозив в сантиметре от его собственных, как бы спрашивая разрешения, а его снова сорвало. Ну не было у него сил сопротивляться таким откровенный действиям в свой адрес. Сил в принципе не осталось, будто бы это кого-то вообще волновало. Преодолев остатки расстояния самостоятельно, он рукой с потухшей уже сигаретой прижал ее к себе и как остервенелый набросился на ее губы. Кусался, хозяйничал языком в ее рту, жадно зализывал собственные укусы на ее губах и снова вгрызался. Отвечали ему с такой же жадностью, самозабвенно делясь его собственным вкусом. А это, так-то, все еще чертовски горячо. И если все так и продолжится, до утра они не доживут. Он ее сожрет, а потом сам сдохнет от тоски. Схватив его за плечи и максимально отстранившись, она грациозно перекинула ногу перед его лицом, разворачиваясь в кольце его ног окончательно. Как не задела само кресло – не совсем понятно, но мысленно отметив ее растяжку, глаза у Мина загорелись еще большей похотью. Воображение тут же подкидывало картинки не самого приличного содержания, где он гнет ее во всех плоскостях, складывая как ему заблагорассудится. Его же гуттаперчевая стервозина в это время обхватила его ногами за талию, руками за плечи и вернулась к прерванному занятию, теперь уже пытаясь перехватить инициативу в поцелуе. И откуда у Мина выкопались силы, он не знает, но поймав ее за корни волос на затылке, предварительно-таки выкинув бычок в пепельницу, чудом устоявшую на его коленке, он оттащил ее от себя, переводя дыхание. — Выбирай, очень быстрый и страстный секс или океан. Что-то одно, так как сил во мне на донышке, хватит только на раз, — и он молил внутри, чтобы она выбрала секс, потому что после он сможет самозабвенно рухнуть в кровать и уснуть, хотя бы минут на двадцать. Но, как говорится, хочешь насмешить бога — расскажи ему о своих планах. — Океан, милый. Тебе пока что хватит. Да и мне остыть не помешает. И как у нее получается так грациозно двигаться и не сносить и не переворачивать все вокруг – он не знает. Но с поистине кошачьей ловкостью, Хэл просто вылезла из кресла, не задев ни чашку, ни пепельницу, даже ему по ребрам ни разу не проехавшись. Полная его противоположность. Выдав ей в руки все, что стесняло его движения, он попытался так же легко выпорхнуть из недр, но не тут-то было. Запутавшись в ногах, сбив ее чашку, он почти полетел носом в пол, но его удержали ее крошечные руки, перехватив за плечи и не дав раскроить табло об доски. То, что пепельница и его кружка стояли на столике рядом, он заметил краем глаза. Внутри себя Юнги взмолился, чтобы эта оперативность и ловкость передавалась половым путем. Он, конечно, не Намджун, но виртуозность свою в падениях показал уже не раз. И плечо его многострадальное – тому доказательство.