Инь и Ян. Одержимость.

Запись N2433

Пути назад нет, мы связаны.

К Минхо не пускали долгие месяцы, заставляя Джису изрядно нервничать. Она переживала о нем не как о любимом человеке, но несомненно как о близком, как об отце ее ребенка. Она не рассказывала ничего дочери. Минхо итак не часто появляется дома, к его отсутствию Черен привыкла. Джису не хотела ее травмировать. К тому же врач сообщил, что его состояние удалось стабилизировать. Единственный из всех, кто хоть что-нибудь ей объяснил. Сынмин открестился, сославшись на занятость. Чанбин мрачно молчит, избегая смотреть ей в глаза. Когда врач разрешил ей навестить его, она выдохнула, будто груз упал с ее хрупких плеч. Самое сложное позади. Зайдя в палату и столкнувшись с тяжелым, уставшим от этого мира, взглядом некогда красивых глаз, она старательно пыталась удержать на лице мягкую улыбку. Лицо заострилось и посерело, губы лишились цвета. Минхо будто изменился. С первого взгляда не скажешь, но зная его долгое время… Джису уверена, что сейчас перед ней другой Минхо. — Я рада, что все обошлось, — выдыхает она, присев на стул, возле кровати. Муж лишь дергает уголком губ и она, чтобы приободрить, положив ладонь на его руку, сжимает пальцы. — Как вы? — мягкий голос до одури хриплый, — Как Черен? — Все хорошо, Минхо, — улыбается она, — К нам приставили столько охраны, что и муха не пролетит. — Хорошо, — выдыхает Ли, — но я не об этом… — Все нормально, — отвечает Джису, поняв его, — Я не говорила Черен, что с тобой, — аккуратно произносит она, но Минхо лишь кивает, — Сперва, конечно, было страшно, но когда врач сказал, что все в порядке, я перевела дыхание, правда. — Спасибо, что беспокоишься… — тихо произносит он и Джису едва сдерживается, чтоб не кинуться к нему, заключив в крепкие объятия. Вместо этого она переплетает их пальцы и он слабо сжимает их в ответ. — Минхо, ты отец моего ребенка. Не чужой мне человек. Конечно, я переживала. Особенно, когда тебе никто ничего не говорит, — она позволяет себе осторожно наябедничать. Ли вздергивает бровь, хмурясь, — Ну, — тянет она, пытаясь подобрать слова, — Сначала ты перевернул весь город. Потом перестрелка в аэропорту, о которой трещали все новости, а после… звонок Чанбина и скупое «Минхо в больнице» — кривляет она его главу безопасности, отчего муж роняет смешок, после сразу тихо шипя, от стрельнувшей боли. Джису охает и поджимает губы, — Ты сильный, быстро поправишься, — пытается его утешить. — Я не такой сильный, каким могу казаться, — еле слышно произносит Минхо. — Получилось бы у слабака добиться того, что сделал ты? — справедливо спрашивает жена, чуть склонив голову к плечу. Ли неопределенно машет головой и роняет ее на грудь, скрывая воспаленные глаза, упавшей на лоб челкой. Джису замечает на его щеках слезы и отворачивается, не желая смущать. Она задумчиво перебирает его пальцы. На самом деле он мягкий и ранимый, просто скрывает это все под толстым слоем брони, чтобы никто не смог добраться до его сердца. И кажется, она знает кто этому виновник. — Ты любишь его? — неожиданно для Минхо спрашивает она. Растерявшись, он вскидывает голову и соединяет брови над влажными глазами. До него не сразу доходит, что имела ввиду Джису. — Нет, — твердо отвечает он. — Врешь, — не осуждая, тут же произносит жена. Они долго смотрят друг другу в глаза, прежде чем Минхо отворачивается. Он не хочет об этом даже думать, хотя знает, что Джису во всем права. Он любит его точно также как и ненавидит. Ненавидит всей душой и любит всем сердцем. Но простить не может. Предательство Чана тяжело на нем сказалось. Он пытался его понять, правда. Однако не получилось. Минхо бы дал ему все, что он просит. Положил бы весь мир к его ногам. Да скажи он все ему в лицо, все было бы по другому! А он струсил. Бросил его одного справляться с чувствами, что хлынули на него словно цунами, уничтожающее своими холодными водами все на своем пути. Вся загвоздка в гребаной записке, за которую Чану даже не стыдно. Он совершил ошибку, но признавать ее не собирается. Минхо бы простил. Если не уже. Но Чан оставил слишком уродливые шрамы на его душе и сердце. Они до сих пор кровоточат. Он бы многое отдал, чтобы прекратить эту пытку. Однако к его просьбам судьба безразлична. — Тебе ведь никто не нужен кроме него, — продолжает Джису, — Просто признайся хотя бы самому себе и станет легче. Не станет. Минхо знает точно. И продолжать это не хочет. — Я устал, — тихо роняет он и жена, понимающе кивая, оставляет его одного. Как только дверь за изящной спиной закрывается, он роняет тяжелый, слишком громкий в опустившейся тишине, вздох. Он разрывается между столь противоречивыми чувствами, что перед глазами вновь появляется пелена, которую он отчаянно пытается сморгать. В дверь стучат, видно не желая оставлять его в покое, а после, чуть выждав, входят. Чанбин подходит ближе и Минхо, не стесняясь, вытирает рукавом больничной сорочки соленые дорожки с впалых щек. Ему нечего стыдиться перед старшим. Он видел его и в худшем состоянии. И не бросил. — Как он? — Минхо не называет имени. Не хочет. Все и без него понятно. — Лучше вас. Врач готов его выписать. Он грустно тянет один уголок губ и кивает. — Хорошо. Выдели ему охрану, пусть держат его в четырех стенах. Не дай бог, — он вскидывает палец, — ему получится ускользнуть от них. Не прощу. Я рисковал своей жизнью не для того, чтобы он сдох до того как мы поговорим, — Чанбин слушает его чересчур внимательно и Минхо понимает, что ему хотят что-то сказать, но не знают как, — У тебя есть ещё какие-то новости? — тяжело вздыхает он. — Да, — мнется Со, — она связана с Баном, но… врач настоятельно просил не нервировать вас. — Эту проблему можно решить тем, что он будет под присмотром? — Отчасти, — соглашается Чанбин. — Вот и славно. Но Со продолжает мешкать. Только вот у Минхо нет никакого желания разбираться. Он, и вправду, устал, поэтому лениво от него отмахивается. Глава Безопасности оставляет своего господина, чтобы послушно исполнить приказ. Чан мало что помнит. Перед глазами туман и лишь закрытые прекрасные глаза. Он помнит собственное бессилие, держа в руках обмякшего Минхо. Помнит его теплую кровь на ладони. А что было дальше… Он лежит, впившись потерянным взглядом в белый больничный потолок. В палате он один. Умирает от скуки и неизвестности. Довольно часто приходит врач, интересуясь его состоянием, но не более. На его вопросы он не отвечает. Они все хранят молчание, которое медленно убивает его изнутри. Ещё немного и он рассыпется в труху. Он старается гнать подальше мрачные мысли. Минхо жив. Он на это надеется. Будь это не так ему бы сказали. Наверное. И все же, когда он дает слабину, все паршивые мысли, словно ждали своего дебюта, вылазят из самых темных уголков сознания, чтобы добить его. В такие моменты он не в силах контролировать себя. Зажившие, но обкусанные губы дрожат. Из горла рвется вой, но с уст срывается мычание вперемешку с всхлипами. Он либо увидит его, либо сойдет с ума и отправится в комнату с мягкими стенами. Это невыносимо. Сжав зубы, он поднимается с койки и подходит к окну, за которым не меняется пейзаж. Все так же серо и уныло, но сегодня оживленно. Внизу суетятся, а чуть позже подъезжают черные авто. Из вышедших он признает одну знакомую фигуру, которая довольно быстро оказывается на пороге его палаты. — Как себя чувствуешь? — без приветствия задает вопрос Чанбин, впервые навестив его, отчего он усмехается, поворачиваясь. — Что с Минхо? — игнорируя его вопрос, спрашивает он то, что интересует его больше всего. Чан прикрывает веки в ожидании, нервничая. Младший может и не ответить. — Жив, но в тяжелом состоянии. — Я могу увидеть его? — его голос жалко ломается. — Нет, — жестко отрезает Со. — Чанбин, пожалуйста, — просит старший. Сейчас ему абсолютно плевать на то, что приходится унижаться, — Я ебнусь, если не увижу его! — Нет, Крис, — стоит на своем младший, — Врачи никого к нему не пускают. — В какой палате он лежит? — Он не в этой больнице, — Со качает головой и Чан поджимает губы. Мог бы и догадаться. — Телефон то мне хоть положен? — язвит Чан, — Тишина и одиночество не лучшие товарищи, — он обводит палату взглядом. — Хоть над поведением своим подумаешь, — Чанбин невозмутимо пожимает плечами. Лицо старшего каменеет, не выражая ни единой эмоции. Ни Со его поучать, — Тебя выписывают. Собирай вещи и пошли. — Куда? — Ты же не думал, что после произошедшего тебя просто так отпустят? — насмешливо выгибает бровь Со. — Я свободен, — сквозь зубы шипит Чан. — Как мне сказали: «Я не для того рисковал своей жизнью, чтоб он сдох до того как мы поговорим», — почти дословно цитирует младший своего господина. — То есть к нему все-таки пускают? — Бан ловит его на лжи, но тому даже не стыдно. — Только самых близких, — Чанбин сделал это специально. Что-то в груди, за ребрами, больно сжимается. Его закрывают в каких-то апартаментах, которые находятся в здании, однозначно принадлежащем Минхо. К нему приставляют уж слишком много охраны. Навряд ли это сделано из заботы. Скорее, чтобы не сбежал. Только это не входит в его планы. По крайне мере пока не увидит младшего. Пока сам не убедится, что тот жив и здоров. Поэтому это не он в плену. Это они у него в плену. Чан устроит им незабываемое времяпрепровождение. Телефон ему все же дают, но связываться с кем-то, плетя интриги, он не решается. Он на все сто двадцать процентов уверен, что новый гаджет, который ему оставили с невозмутимым видом, напичкан прослушкой и системой слежения по самое не балуй. Поэтому вместо того, чтобы думать, как выбраться, он лениво листает ленту социальных сетей и смотрит сериалы на огромной плазме, почесывая живот и закидывая в рот попкорн. Единственное, что ему нравится в этом заточении – безотказность его соглядатаев. Хочет пиццу, принесут пиццу. Хочет молочный коктейль – пожалуйста. Даже соджу, и то принесли. Несмотря на то, что физически он пришел в себя: бедро больше не беспокоит, а ребра лишь изредка дают о себе знать, психологическое состояние оставляло желать лучшего. С тех пор, как кровь Минхо оказалась на его руках, он потерял сон. Каждая ночь – пытка. Он старается не смыкать глаз, но усталость берет свое. Он всегда просыпается с криком в больном горле. И терпеть это уже не может. Минхо выписывают и отправляют на домашнее лечение. Он искренне этому рад, потому что выносить белые больничные стены уже невозможно. К тому же нестерпимо хочется увидеть дочь, которая бежит к нему сломя голову. — Папа! — восклицает малышка, когда он, опустившись на колени, ловит ее в объятия. Хочется поднять ее на руки и прижать к себе, но врач строго настрого запретил напрягаться. — Черен, девочка моя, — он оставляет поцелуй у нее на макушке и, кряхтя, поднимается. Тут же рядом оказывается телохранитель, подставляя руку, чтобы он мог опереться, но Ли лишь отмахивается, — Ну рассказывай, чем ты тут занималась, — он берет дочь за руку и, под ее веселое щебетание, следует туда, куда она его тянет. Провести неделю другую с семьей в тепле и уюте оказалось лучшим лекарством. Минхо отдохнул, выспался и даже занялся делами клана, под завалами которых тонул Сынмин. Ким, конечно, продолжал вредничать и посвящал его в происходящее постепенно. Мало-помалу, неимоверно его раздражая. Но Минхо все же смирился. Он в нем не ошибся. Поэтому когда младший навещает его, наконец выбравшись из офиса, он встречает его с распростертыми объятиями. Сынмин тянет смущенную улыбку и Минхо мельтешит его пряди. — Выглядите отдохнувшим, — произносит Ким, присев за стол в рабочем кабинете Ли. — А ты наооборот уставшим, — внимательно его рассматривая, замечает старший. — Не жалуюсь, — парирует тот и Минхо закатывает глаза. Это было ожидаемо, — Я, вообще, по важному вопросу приехал… — тянет, медля, младший. — А я думал ты приехал, потому что соскучился… — наигранно обиженно вздыхает Ли, но замечает напряжение в фигуре Кима, — Настолько важный, что требует моего внимания? — он выгибает бровь, — Сам решить не можешь? — продолжает он недоумевать. Он уверен, что за время его отсутствия, Ким мог справиться с любой задачей. Что же случилось сейчас? — Не в компетенции решать подобные проблемы. — Что же случилось? — интересуется старший. — Вообще, — Сынмин решает начать сдалека, — об этом стало известно ещё давно, но я настоятельно просил Чанбина ничего вам не рассказывать, потому что врач запретил вас беспокоить, и он, к удивлению, прислушался… — Не тяни кота за хвост, — торопит его Минхо. — В общем, так как всем известно, что вас выписали живым и здоровым, они стали проявлять больше настойчивости и я больше не могу их игнорировать… — Кого их? — вздыхает Ли. — Якудзу. Старший хмурит брови. — А что они хотят? — Кристофера Бана, — по позвоночнику Сынмина пробегают испуганные мурашки и он нервно ерзает на стуле под, в миг, заледеневшим взглядом Минхо, который не сулит никому ничего хорошего. — На каком основании? — мягкий голос режет холодной сталью. — Они не объясняют, — прочистив горло, отвечает Ким, — Просто просят выдать свободного, — он выделяет это слово и Ли сжимает челюсть до скрежета зубов, — наемника, так как имеют на это полное право. Минхо готов взорваться. Готов подскочить и начать крушить все вокруг, потому что не может в это поверить. Но вместо этого он лишь крепко жмурится и сжимает пальцами переносицу, пытаясь взять себя в руки. Сердце под ребрами набирает обороты и грудная клетка тяжело вздымается. Перед глазами залитый кровью рот и безумный смех. — Сука, — на миг округлив глаза, выдыхает он, словно на него сошло озарение. Он все-таки вскакивает, но останавливается у окна, сжимая кулаки. Минхо до последнего не хочет верить, но… — Хон Джеюн, — шипя, начинает он тихо, — черт бы его побрал! — срывается на крик, отчего Ким вздрагивает. Это, действительно, не конец. — Приведите мне его сюда. — Не лучшая идея, — отнюдь не осторожно возражает младший. — Сынмин, — предостерегающе останавливает его Ли. — Минхо-щи, — продолжает настаивать Ким, — лучше не сейчас. Я приведу его, но вам нужно все хорошо обдумать. Взвесить все за и против, — говорит он в напряженную спину, — Бан все равно никуда не денется. Он под присмотром. Его никто не достанет, — пытается успокоить его, понимая, что сейчас старший готов на все. Только что это все? Минхо невидяще глядит перед собой. Ким прав. Стоит обдумать все на трезвую голову, а рядом с Чаном это невозможно. Он плохо спит с тех пор как узнал о требовании якудза. Это просто невыносимо. Ему нужно больше времени. И оно бы у него было, не отмахнись он тогда от Чанбина. Он сам виноват в этом. Устав пялиться в потолок, он, тяжело выдохнув, откидывает одеяло и понимается на ноги. Накидывает на плечи шелковый халат и зачесывает назад мешающиеся пряди. Прошлепав в гардеробную, хватает пуховик в пол и, так и оставшись в тапочках, выходит на улицу. Безмолвными тенями застыла увеличившаяся в несколько раз охрана, проводя взглядом ему одинокую фигуру, скрывшуюся в глубине сада. Минхо присаживается на скамью, задирая голову к безмятежному ночному небу. Оно полно миллиардами светящихся звезд. Где-то между ними затерялась и его счастливая звезда. Но у него все никак не получается ее найти. Он выдыхает облачко пара и беззаботно улыбается. Позволяет себе на мгновение отпустить все печали и тяжести и насладиться коротким мгновением. Падает звезда, на миг оставив после себя светлую полосу. Но загадать желание он не успевает. Лишь засовывает замерзшие руки в карманы куртки, натыкаясь на забытую пачку сигарет. В ней лишь одна сигарета, которую, достав, он принимается крутить в пальцах. Он не закуривает, хоть и очень хочется. Долго вертит ее и в итоге ломает на части, отправляя в урну. Мгновение, действительно, было не долгим. Достаточно замерзнув, он, переваливаясь пингвином, спешит к дому, натыкаясь на пороге на озадаченного Со. Встретившись со своим главой безопастности взглядами, он замечаем легкое волнение. Зайдя внутрь и снимая куртку, он вздергивает бровь, молчаливо требуя объяснений столь позднего визита. — Мы привезли Чана, — рапортует старший. Минхо замирает. Сердце пропускает удар, после бешено заходясь в груди. Густые брови сходится на переносице. — Что-то случилось? — растерянно спрашивает он, боясь услышать ответ. — Он устроил дебош, — отвечает Со, — разнес апартаменты… — сглатывает, не желая говорить дальше, — убил двоих, что пытались его сдержать… — Что с остальными? — на глазах мрачнеет младший. — При попытке задержания пострадали, но не критично. Во время подоспела подмога… — Вовремя? — зло спрашивает Ли, опасно сужая потемневшие глаза. — Относительно, — сквозь зубы отвечает Со, — Он рвался к вам, поэтому я подумал… — нерешительно произносит старший. — Где он? — лишь спрашивает Минхо. Чанбин ведет его к одной из многочисленных комнат в левом крыле, так и не осмелившись сказать о главной детали, что может вывести младшего сильнее. Резко распахнув дверь, Минхо вырастает на пороге разъяренной фигурой. Чан, повернув голову на вошедшего, застывает каменными изваянием, боясь даже вздохнуть. Все сразу же уходит на второй план. Ноющее плечо, которое он потянул, пытаясь высвободиться из крепкой хватки. Пульсирующая губа, которую разбили. Это все абсолютно не имеет значения. Лишь пленившие его красивые кошачьи глаза. Живые. Такие прекрасные. Он готов тонуть в их глубине. В чертовски злой глубине. — Снимите, — остановившись напротив, Минхо кивает на наручники, которые надели на Бана в попытке ограничить в движении. Чан смотрит на него снизу вверх и тянет глупую улыбку. Движение. Щелчок. И младший кивает всем на выход. Они остаются одни. С облегчением, круговыми движениями он растирает запястья, наблюдая как младший блуждает взглядом по его телу. Убедившись, что он не сильно пострадал, Минхо на мгновение прикрывает веки, чтобы взять себя в руки и не пасть пленником завороженно щенячьего взгляда круглых глаз. — Зачем ты устроил этот цирк? — на грани, но все еще отчаянно сдерживаясь, спрашивает он. — Хотел увидеть тебя, — Чан произносит так, будто это самая уважительная причина на свете. — Ты убил моих людей, — тихо говорит младший, — Лучших. Людей, — чеканит он. — Я заметил, — с обидой в голосе бурчит виновник его тревожных мыслей и ведет плечом, тут же шипя и хватаясь за него. Кошачий взгляд напротив смягчается. Он подходит вплотную, соприкасаясь коленями и берет пальцами острый подбородок, поднимая лицо. Чан переводит дыхание, наслаждаясь прикосновением. Но нежное касание быстро становится грубым. — Ты что пьян? — шипит Минхо сквозь зубы. Брезгливо оттолкнув его, отчего лицо старшего уходит в сторону, он крепко жмурится, сжимая кулаки. В последний раз, когда Чан был пьян, Минхо сломался. Пошел трещинами, которые с трудом вышло залатать. И которые сейчас идут по новой, несмотря на все усилия и, будто на зло, напоминая о болезненном прошлом. Не вовремя. Ни для кого из них. Чан не видел как Минхо тогда рассыпался пеплом. А давать старшему возможность наблюдать за его слабостью сейчас у него нет никого желания. Хотя может быть стоило. Показать ему руины, что он оставил после себя. Справедливо обвинить. Вынести наказание. Однако Минхо знает наверняка - эта затея бессмысленна. Чан горд и упрям. Он никогда не признает собственных ошибок и, уж тем более, не отступится от своих дурных принципов. И это срывает все тормоза. — Ты чего добиваешься?! — Минхо вспыхивает как спичка, — Скажи мне, Чан-а!.. — Я просто хотел увидеть тебя… — не понимая столь быстрой смены настроения, тянет старший. — Да мы бы увиделись, блять! Как только появилась возможность! — психует хозяин дома, который плотно поселился в его сердце и мыслях, — Тебя не просто так держали там! — Я, вообще-то, свободный, — легкое раздражение проскальзывает в голосе Чана, которому потихоньку надоедает устроенная младшим истерика. — Свободный, — словно эхо, повторяет Минхо, — Хочешь сказать, что приложенные мной усилия в торге с япошками за твою жизнь напрасны?! — Чан хмурится, не понимая, — Вперед и с песней!! — орет младший, отчего вена на смуглой шее вздувается, — Вперед в руки к японцам, готовым сделать тебе харакири! Я спас тебя, рискнув собственной жизнью, не для того, чтобы ты так беспечно к ней относился!! — Причем тут япошки? — под разъяренным взглядом становится не уютно, но не спросить то, что заставило чуть протрезветь, он не может. — Хон, — отвечает Минхо на порядок спокойнее, — мразь, — сплевывает, — Вынюхал, что я отпустил тебя. И чтоб насолить сдал японцам, которые точат на тебя зуб за не очень удачное для них покушение на его зама. — Но зачем это все?… — в пьяной голове с трудом шевелились шестеренки. — Чтобы отомстить мне. Я был у него как кость в горле… Зато с каким удовольствием я всадил ему пулю в лоб, — Минхо прикрывает веки. — Ты убил его? — оторопело переспрашивает Чан. Отчего-то верить в это не хотелось. — Да, — он нервно ерзает под взглядом младшего. — Я предупреждал тебя не связываться с японцами, — старшего перебивает тихий смех. Минхо не может в это поверить. Даже сейчас, когда он стоит перед ним, раненный от пули, что предназначалась ему - единственное, что заботит Чана это собственная жизнь. Хотя это не так. Чан имел ввиду совсем другое, но младшего сейчас мало волнуют жалкие попытки пьяницы оправдаться. Что у трезвого на уме, у пьяного на языке. — Ты любишь меня? — внезапно спрашивает Минхо. Потому что он его да. Чан вздрагивает от неожиданного, словно гроза среди ясного неба, вопроса и округляет янтарные глаза. — Ты моя яма, Минхо. Но я продолжу ее рыть. Младшему этого хватает, чтобы принять решение. — Тогда, пожалуйста, подумай над моим предложением, — он не давит, знает, что бессмысленно, — Я пойду на любые уступки перед японцами, но выбью тебе право на жизнь. Я сделаю все. Предоставлю тебе безопасность и защиту… — Но? — Чан чувствует подвох. — Тебе нужно будет вернуться в клан, — кошачьи глаза жестоки, — Только так я смогу защитить тебя от якудзы. Они не согласятся ни на один из вариантов, если за твоей спиной не будет стоять клан. Их ничего не остановит, — Минхо смотрит на него так, будто хозяин занес над ним палку. — Тебе ведь теперь никто не мешает, — тянет старший, но Ли не понимает к чему это. — Да, но ты сам должен понимать, что… — он осекается, — Зачем я спрашиваю тебя об этом сейчас? — заломив брови, задает вопрос самому себе, — Проспись, подумай, а завтра я спрошу тебя ещё раз, — тихо произносит он, несмотря на него. Чан провожает его поникшую спину, оставшись наедине с ворохом смешанных чувств. Он так хотел прикоснуться к нему. Сгрести в охапку и провести ладонью по спине. Убедиться, что на ней не будет теплой крови. Но лишь продолжал смирно сидеть под гнетущим взглядом. Этот Минхо испугал его. Этот Минхо убил ради него. Его ли это Минхо? Он машет головой, отгоняя мрачные мысли. Он не соврал, когда сказал, что Минхо его яма. Чан готов лечь в нее. Но предложение вернуться звучало как глупая шутка, как самое необдуманное решение. Он чертовски устал. Устал бороться за свою жизнь. А Минхо устал бороться за них обоих. Он устал биться о бетонную стену. Каким бы он не был грозным и решительным, он разобьется, как холодные, бурлящие волны о непоколебимые скалы. Он выходит абсолютно опустошенным. Минхо знает уже сейчас какой выбор сделает Чан, но в серьез думать об этом отказывается. Он надеется на его благоразумие. Встретившись в коридоре с внимательным взглядом Со, он мрачнеет. — У нас крыса, найди мне ее, — отдает приказ. — С чего вы взяли? — старший хмурится. — Откуда Чану стало известно, что я дома? Что меня перевели на домашнее лечение? Кто проговорился? — раздраженно произносит Минхо, — Это кто-то из близких. Чан не настолько самонадеянный идиот, чтобы рваться ко мне, не выяснив стоит ли. — Думаете? — спрашивает Со. Минхо лишь бросает уничижительный взгляд. Он и сам в этом сомневается. — Без лишнего внимания, Чанбин, — предостерегает он, на что получает понимающий кивок. Вернувшись в спальню, он быстро отключается. Но несмотря на то, что, к удивлению, уснуть у него получилось, проснувшись, он чувствует себя отвратительно. Будто и вовсе не спал. Голова гудит и настроение скверное. Он сидит на кровати, уставившись перед собой. На опухшем лице отпечаток подушки. Волосы растрепанны в разные стороны. Он не хочет выходить в реальный мир. Там его ждут одни разочарования. Но у его тела другое мнение на этот счет. Громкое бурчание желудка раздается в тишине и он кривится. Стрелка часов указывает на обед, поэтому, пересилив себя, он все-таки встает на ноги. Переодевшись и слегка причесавшись, спешит на кухню утолить голод, потому что желудок сжимается с каждым разом все сильнее и сильнее. Проходит мимо спальни, возле которой стоят телохранители, даже не взглянув и ничего не спросив. Хотя внутри все дрожит. Он сжимает кулаки, пытаясь справится с не вовремя возникшей слабостью. Которая была у него всегда. И будет. Обедает он в одиночестве и тишине, старательно пытаясь не думать о разговоре, который должен случиться. Отрешенным он возвращается обратно и вздрагивает от неожиданности, когда его останавливает чужой голос. — Господин Ли, — повторяет один из телохранителей и он обращает на него внимание, — с вами хотят поговорить, — тот кивает на дверь, на которой Минхо задерживает долгий взгляд. — Вы кормили его? — спрашивает он, хотя точно знает ответ. — Да. — Хорошо, — выдыхает. Он просто тянет время. Но все же жмет на ручку и входит. До боли знакомая фигура стоит у окна и поворачивается как только слышит щелчок двери. Минхо останавливается в нескольких метрах от него. — Ты хотел видеть меня? — прочистив горло, нарушает он неловкую тишину. — Хотел, — тихо произносит Чан, удерживая его взгляд, но так и не решившись сделать шаги навстречу. — Ты… — голос все-таки подводит младшего, — готов дать ответ? — Чан долго молчит и он не выдерживает, — Только не заставляй меня повторять это, — просит он. — Я помню, — отвечает старший, — Я не настолько был пьян. — Так что?… — мягко спрашивает Минхо, задерживая дыхание. — Можно обнять тебя? — оставив его без ответа, просит Чан. Ни один мускул на лице младшего не меняется, поэтому он делает шаг навстречу. — Это ответ нет? — Бан останавливается в шаге от него. Кошачьи глаза полны напусканого безразличия. — Я пока не знаю каков мой ответ, — тихо, но честно отвечает Чан, — Мне нужно время. — Его мало, — также тихо произносит Минхо, вынуждая его опустить голову. Что-то в виде старшего толкает его сократить несчастное расстояние между ними. Подойдя вплотную, Минхо, скользя ладонями по бокам, сцепляет руки на спине и аккуратно кладет подбородок на плечо. Делает осторожный глубокий вдох и с облегчением выдыхает, так и не почувствовав ненавистный запах алкоголя. На мгновение тело в его руках каменеет. Отмерев, Чан прижимается к нему ближе, сжимая пальцами кожу на спине сквозь ткань футболки. Он прикрывает веки и крепко жмурится, отчаянно сжимая его в объятиях все крепче и крепче. Густые брови заламываются в жалкой попытке сдержаться, но тихий всхлип все-таки срывается с пухлых губ. Минхо пытается отстраниться, но Чан лишь сжимает его сильнее, и он подчиняется, ощущая как тот дрожит в его руках. Старший зарывается ладонями под его футболку, хаотично водя по смуглой коже, пока не натыкается на пластырь под лопаткой. Он вскидывает голову, смотря на него мокрыми глазами. — Я так боялся, что ты… — дрожащий голос ломается, не дав ему договорить, — Боялся, что больше не увижу тебя… Боялся, что… Минхо берет его лицо в ладони, стирая большими пальцами соленные дорожки с бледных щек. Щенячий взгляд круглых глаз затравлен. Он ищет что-то в кошачьих напротив, когда лицо младшего оказывается в опасной близости. Минхо накрывает его губы, целуя неспешно, столь мягко и нежно, что ему начинает казаться, что это все плод его воспаленной фантазии. Чан хватается за младшего сильнее, будто он то, что жизненно ему необходимо. Будто он самый сильный наркотик, а он тот, кто не может жить без дозы. Минхо подталкивает его к длинному удобному дивану, что стоит посреди комнаты, и, на миг оторвавшись от пухлых губ, толкает, чтобы сразу оседлать бедра. Чан притягивает его ближе за талию, а после зарывается ладонью в чуть спутанные волосы. Пьянящая нежность, с которой младший целует его, усугубляет поток слез. Отстраняясь, Чан мажет губами по смуглой щеке и обнимает крепче. Он зарывается носом в изгиб шеи и отчаянно дрожит, пытаясь взять себя в руки. Он чувствует тепло его кожи. Чувствует его горячее дыхание. Минуту назад он чувствовал его губы на своих. Облегчение от осознания, что Минхо рядом, приходит не скоро, но Чан благодарен младшему за проявленное терпение. Он отстраняется, заглядывая в карамельные глаза, и шмыгает покрасневшим носом. Минхо скользит взглядом по его лицу и заводит за ухо мешающиеся кудрявые прядки. Которые он видит второй раз в жизни. Кошачий взгляд становится колючим. — Если ты хочешь, усыпить мое внимание, а потом снова предать, как сделал это пять лет назад, знай - во второй раз я тебе этого не прощу.