У меня есть теория, Джинко

Когда Ацуши вышел из ванной, кухня встретила его мягким светом настольной лампы и свистом закипающего чайника. Акутагава стоял у окна, спиной к двери, и казался совершенно отстраненным. Его фигура была неподвижна, руки скрещены на груди, взгляд устремлен куда-то вдаль, за темную улицу. Ацуши застыл на пороге, наблюдая за ним несколько секунд. Он прикусил губу, словно обдумывал, стоит ли его беспокоить. Наконец, он мягко окликнул: — Акутагава? Ответа не последовало. Ацуши нахмурился и подошел ближе, бесшумно ступая по прохладному кафелю. Когда он оказался рядом, его взгляд упал на слегка сжатые кулаки мафиози и напряженные плечи. Блондин тихо вздохнул, затем осторожно коснулся рукой его плеча. — Эй, — сказал он уже чуть громче, но все равно сдержанно. — Ты меня слышишь? Акутагава медленно повернул голову, его глаза выглядели пустыми, будто он только что вернулся из какого-то дальнего мира. — Что? — глухо спросил он. — Ты в порядке? — Ацуши посмотрел на него внимательно, а затем вдруг склонился ближе, прислоняясь лбом к его плечу. — Я думал, что ты вырубился от недосыпа. Снова. Голос оборотня звучал тепло, с легкой ноткой жалости, но само прикосновение было слишком внезапным. Его дыхание обжигало кожу на шее брюнета, а влажные волосы едва касались ее, оставляя за собой холодные капли. Брюнет моментально напрягся, словно струна, которую вот-вот перетянут. — Джинко… — едва слышно произнес он, голос сорвался на выдохе. — М? — откликнулся Ацуши, не поднимая головы. — Что ты делаешь? — прошептал Акутагава, голос звучал почти умоляюще. — Прекрати. Ацуши замер, его лицо порозовело, а затем он быстро отстранился, залившись смущением. — Извини… Я просто… — он отвел взгляд, явно пытаясь найти слова, но так и не закончил. — Просто? — Акутагава нехотя глянул в его сторону. — Просто решил, что можешь делать все, что взбредет в твою глупую кошачью голову? Ты ведь в курсе, что мне не нравится, когда распускают руки. Ацуши открыл рот, чтобы что-то ответить, но затем опустил плечи, словно сдаваясь. — Я не хотел ничего плохого, — тихо сказал он, избегая взгляда Акутагавы. Брюнет смотрел на него долго, слишком долго, чтобы это не ощущалось как давление. Его взгляд упал на влажные серебристые волосы Ацуши, капли воды на его шее, а затем на мягкую черную рубашку, контрастирующую со светло-золотистой кожей. — Просто пей чай, — более-менее спокойно бросил он и отвернулся обратно к окну. — Моя комната в конце коридора. Налево. — А ты?.. — Останусь в комнате Гин, — отрезал Акутагава. — Но зачем? — неожиданно спросил Ацуши, чуть наклонив голову. — Здесь ведь достаточно места. Я могу спать на полу. Акутагава резко выдохнул, его плечи поднялись, затем опустились. — Ты никогда не знаешь, когда остановиться, да? — спросил он, не глядя на Ацуши. — Просто… я хочу поговорить, — голос Ацуши был мягким, но в нем сквозила усталость. — Я вряд ли смогу сейчас заснуть. — Тебе обязательно надо быть таким назойливым? — почти простонал Акутагава, наконец повернувшись к нему. Ацуши пожал плечами. — Ты ведь мог бы просто сказать «нет», — заметил он. — Нет, — коротко ответил мафиози, затем добавил: — Но ты все равно не послушаешь. Ацуши слабо улыбнулся и кивнул, принимая его слова как победу. Он быстро приготовил и выпил чай, а затем, молча поднявшись, отправился в комнату. Его шаги звучали мягко, почти беззвучно, но Акутагава всё равно слушал их, пока они не стихли за дверью. Он пошёл в ванную, быстро принял горячий душ, надеясь, что вода поможет расслабиться. Когда он вышел, в коридоре было тихо. Он открыл шкаф в прихожей, достал запасной плед и направился в комнату. Ацуши сидел на полу, привалившись спиной к стене, его длинный хвост лениво обвивал ноги. Он выглядел совершенно измотанным: влажные волосы прилипли к щекам, золотые глаза полузакрыты веером угольно-черных ресниц. — Почему ты не лег? — сухо спросил Акутагава, проходя мимо. Ацуши поднял голову, но не ответил. Тогда Акутагава бросил плед прямо ему на колени. — Накройся, если собираешься сидеть тут, — буркнул он и, улегшись на татами, отвернулся к стене. — Спасибо, — тихо, почти шёпотом отозвался Ацуши. Брюнет напрягся, чувствуя, что его всё ещё разглядывают. — Акутагава, — голос Ацуши был уставшим, лишённым прежней остроты. — Как ты себя чувствуешь? Вопрос застал Акутагаву врасплох. Он повернул голову, посмотрел на оборотня. — Что?.. — Как ты себя чувствуешь? — повторил Ацуши. — Ты выглядишь… расстроенным. Акутагава поднялся на локте, его глаза сузились. — Ты просто так решил спросить? Ацуши кивнул, обворачивая плед вокруг себя. — Да. — Меня это не волнует, — резко бросил брюнет. — Спи. Ацуши чуть вздрогнул от резкости его тона, но всё равно продолжил: — Я просто хотел знать. Ты никогда не говоришь о себе. — Потому что это никого не касается, — раздражённо ответил Акутагава. На этот раз Ацуши не ответил. Он лишь тяжело вздохнул и привалился головой к стене, прикрывая глаза. Когда Ацуши вновь нарушил молчание, его голос раздался неожиданно близко, настолько, что Акутагава едва сдержался, чтобы не обернуться слишком резко. — У тебя всегда была эта… тема с прикосновениями? Акутагава медленно повернул голову, вглядываясь в полумрак комнаты. Ацуши сидел совсем рядом, всего в нескольких шагах от него. В лунном свете его кожа казалась нереально белой, волосы мягко блестели, словно покрытые инеем. Но больше всего внимание Рюноске привлекли глаза оборотня: обычно они были теплого золотого цвета, но сейчас бликовали странным, холодным фиалковым оттенком, почти чёрным. Это зрелище одновременно завораживало и настораживало. — Что? — пробормотал Акутагава, снова отводя взгляд. — Ты всегда был таким? — уточнил Ацуши, чуть склоняя голову набок. — Не любил, когда тебя трогают? Или… — он запнулся, медленно провёл рукой по своему хвосту, словно успокаивая себя. — Или это что-то личное? Может быть, ты не терпишь, когда к тебе прикасаюсь именно я? Вопрос повис в воздухе, и в нём было что-то болезненно-искреннее. Акутагава напрягся, выпрямляя спину, словно этот вопрос сам по себе был вызовом, требующим немедленного ответа. — Не знаю, — резко ответил он, стараясь сделать голос ровным, но всё равно ощутил, как он едва дрогнул. Ацуши продолжал смотреть на него, не отводя взгляда. — Ты не знаешь? — осторожно переспросил он, чуть нахмурившись. — Я не трогаю других людей, — наконец пояснил Акутагава, голос его стал холоднее, но не настолько, чтобы звучать грубо. — Они не трогают меня. Поэтому сложно сказать, личное это или нет. Ацуши молча кивнул, снова отвёл взгляд, будто довольствуясь этим ответом. Но его поза осталась напряжённой, а хвост, обвивавший его ноги, чуть дёрнулся. — Понятно, — тихо сказал он. Акутагава снова отвернулся, его взгляд снова упал на стену. Но чувство, что Ацуши всё ещё смотрит на него, никуда не делось. — Вариант, в котором ты не прикасаешься сам, но прикасаются только к тебе, — произнес наконец оборотень, чуть прищурив глаза, — мог бы сработать для тебя. Это противоположно тому, как ты ведешь себя сейчас. Акутагава приподнялся на локте, его лицо исказилось от непонимания. — Сработать? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Да, — коротко ответил Ацуши, наконец взглянув ему в глаза. — Но не со мной. С Дадзаем. Атмосфера в комнате мгновенно накалилась. Акутагава сел и обернулся в сторону оборотня, его глаза сузились, как у хищника, заметившего врага. — Что? — произнес он медленно, словно не веря своим ушам. — Я думаю, что он смог бы справиться с тобой, — произнес Ацуши тихо, словно говорил самому себе. Секунда тишины превратилась в вечность. А потом ленты Рашомон сорвалась с плеч Акутагавы и обвили тело Ацуши, подтаскивая его ближе. Брюнет встал с татами и приблизился настолько, что Ацуши почти чувствовал его дыхание. Воздух между ними двумя буквально звенел от ощущения угрозы. — Ты хочешь сказать, — голос мафиози прозвучал низко и угрожающе, — что я должен пойти к Дадзаю, и, после всего что он со мной делал, ещё и предложить себя как подстилку? Джинко, ты ебанулся?! — Я сказал то, что сказал, — все так же спокойно ответил Ацуши, не пытаясь вырваться из хватки. — Это могло бы тебе помочь. Я не могу дать тебе того, что ты, кажется, ищешь. Я не тот, кто может… направить тебя. — А Дадзай, значит, может? — Акутагава выплюнул его имя, словно это было проклятие. — Может, — ответил Ацуши, не отводя взгляда, его фиалковые глаза блестели в тусклом свете комнаты. — Он старше. Опытнее. Он умеет справляться с людьми, такими как ты. И ты до сих пор его слушаешся. На секунду казалось, что Акутагава сейчас ударит его. Ленты Рашомон чуть дрогнули, будто готовы были пронзить оборотня насквозь. — Ты с ума сошел?! — его голос сорвался на крик. — Как ты вообще смеешь произносить это имя здесь, в моем доме?!! — Это всего лишь идея, — продолжил Ацуши. — Но если она тебя так злит, значит, ты все-таки думал об этом. — Ты вообще соображаешь, о чем говоришь? — прошипел брюнет. — Ты вообще представляешь, что Дадзай мог бы согласиться на что-то подобное? Ты знаешь, где он сейчас? Что он делает? Он давно ушел. От меня. От всего. А теперь ошивается рядом с тобой! Его дыхание было тяжелым, ленты Рашомона дрожали, как будто он не мог решить, хочет ли он убить Ацуши или отпустить его. — Нет, — отозвался Ацуши, его голос звучал отстраненно, что лишь усиливало напряжение. — Я не понимаю мотивацию и потребности других людей. Не знаю, мог бы он согласиться или нет. Но я бы на твоем месте попробовал. Если это то, чего ты хочешь. Акутагава отшвырнул Ацуши обратно к стене, глядя на него с ненавистью. Удар был такой силы, что со стены сорвалось несколько картин, а в груди оборотня послышался сухой хруст ломающихся ребер. — Ты ведь сам только что сказал, что проблема в Дадзае, в том, что он не придет к тебе, — продолжал Ацуши, прижимая назад ушки и делая судорожный вдох. — А не в том, что ты этого не хочешь. Эти слова заставили Акутагаву замереть, его пальцы сжались в кулаки. — Ты ничего не понимаешь, — прошипел он, его голос дрожал от гнева. — Может быть, — через силу выдавил Ацуши, слегка наклоняя голову. Его губы медленно окрашивались кровью. — Но я знаю одно: большинство людей живут именно так. С теми, кто не любит в ответ, с теми кто просто “подходит” или может удовлетворить потребности. И это всех устраивает. Ты не будешь первым и последним. Акутагава резко выдохнул, разом отпуская Рашомон. Ленты исчезли, а он шагнул назад, словно ему нужна была физическая дистанция, чтобы не сорваться. Он ощущал, как ярость постепенно растворяется, уступая место чему-то гораздо более сложному. Несмотря на то, что его голос и тон были наполнены злостью, внутри он почувствовал странную ясность, когда оборотень вынудил его произнести это вслух. Быть под контролем Дадзая — это давно пройденный этап в его жизни. Когда-то он жаждал этого, отчаянно надеялся, что его наставник возьмет его под своё крыло, направит, придаст смысл его существованию - как и обещал, приглашая в Мафию в тот далекий день в лесу, среди разорванных тел и несбывшейся мести за смерть всех его друзей. Но он никогда не получил этого в той форме, которой ему действительно хотелось. И теперь, когда всё это позади, он не был готов всю жизнь сидеть и ждать чего-то подобного, как Джинко. “А Джинко…” — его взгляд замер на оборотне, который стоял напротив, затравленно прижимая ушки к затылку. Ацуши всегда был инфантильным. Ему не хватало решимости. Он мог быть сильным, да, но только тогда, когда за ним стоял кто-то более уверенный, готовый принимать решения и отвественность на себя. Такой, как Дадзай. Такой, как… Акутагава. Вопрос сорвался с его губ почти машинально: — А ты? — Что я? — откликнулся Ацуши, болезненно скривив губы. — Ты сам, — Акутагава сверлил его взглядом. — Ты думаешь о Дадзае в таком ключе? Блондин удивленно приподнял брови, но вместо немедленного ответа его лицо смягчилось. Затем он едва заметно усмехнулся. — Нет, — ответил он, его голос прозвучал с холодной ясностью. — Дадзай не в моём вкусе. На какое-то мгновение Акутагава почувствовал облегчение, но затем Ацуши продолжил. — Но если мы говорим о тех, кто способен повести нас за собой… — он сделал паузу, как будто решая, стоит ли говорить дальше, а затем продолжил более мечтательным голосом: — Наверное, я бы попробовал сблизиться с Чуей. Имя рыжеволосого мафиози, произнесенное с такой теплотой, резало слух. Это не было похоже на то, как Ацуши упоминал Дадзая — небрежно, без всяких эмоций, словно тот был просто фактом в его жизни. Здесь же звучало нечто большее. — Чуя? — голос Аккутагавы прозвучал тихо, но в нем угадывалась опасная напряженность. — Почему? Ацуши поднял взгляд, слегка удивившись резкости вопроса. Его взгляд стал серьезным, а голос приобрел искреннюю нежность, которую Акутагава слышал крайне редко. — Да, Чуя, — повторил он, словно подтверждая свою мысль. — Он… добрый. Удивительно добрый, учитывая, кто он. Когда все могло закончиться плохо, он был тем, кто пришел мне на помощь. Разговаривал со мной ласково, поддержал меня, когда я был расстроен. Отдал мне свое пальто, хотя сам был одет легко. И он такой красивый. Разве ты сам никогда этого не замечал? Акутагава почувствовал, как от такого ответа внутри что-то оборвалось. Но его лицо оставалось бесстрастным. — Он красивый, — медленно повторил он, почти без эмоций, словно проверяя эти слова на вес. Ацуши чуть смутился, но кивнул. — Да. Его глаза… как море перед бурей. Длинные медные волосы. Весь его элегантный образ, такой далекий от обычного человека. Мне с ним легко… как ни с кем другим. Он замолчал, словно не хотел говорить больше, но уже и этих слов хватило, чтобы по душе Акутагавы прокатилась волна обжигающе-ядовитой ревности. “Чуя…” Он вдруг вспомнил, как Чуя и Ацуши стояли возле дома. Как непринужденно они разговаривали, словно давно знали друг друга. Как Ацуши устало улыбался, а Чуя стоял почти вплотную к нему — намного ближе, чем нужно, чтобы просто выслушать. Как Ацуши, кажется, касался его руки, когда они ждали его. А потом был тот момент, когда Чуя пригласил Ацуши к себе. Это не было дежурной вежливостью — это было сказано легко, естественно, как будто они уже читали друг друга между строк. Как будто Чуя был готов впустить Ацуши в свою жизнь, если Акутагава решит захлопнуть перед оборотнем двери своей. Акутагава чувствовал, как его зубы сжались от одной только мысли об этом. И самое отвратительное заключалось в том, что Ацуши не ошибался. Чуя был тем, кем Акутагава никогда не сможет быть. Заботливым, сильным, уверенным. Тот, кто мог вести, не подавляя. Кто мог защищать, не разрушая. Тот, кто не хотел убить оборотня так же сильно, как прикоснуться. — Как трогательно, — наконец произнес он, его голос был полон язвительности. — Ты действительно думаешь, что Чуя… — Думаю? Нет, — перебил Ацуши, бросив на него внимательный взгляд. — Я просто сказал, что, если бы мне довелось выбирать, что чувствовать, я бы хотел быть с ним. Но я не выбираю, что чувствовать. Никто из нас не выбирает. Поэтому, всё, что я только что сказал… не имеет никакого значения. — Тогда к чему вообще был этот разговор? — Раздраженно бросил брюнет, садясь обратно на свою постель. Ацуши вытер кровь с губ и, устало вздохнув, сполз вниз по стене. Он долго смотрел на мафиози, и его взгляд был слишком пристальным, слишком тяжелым. — Знаешь, — наконец произнес он, его голос звучал прохладно. — Люди не любят ничего объяснять, если их спрашивают прямо. Но очень любят спорить, если им подкинуть что-то возмутительное. Акутагава застыл. “Он это… специально.” Все встало на свои места. Ацуши озвучил эту нелепую идею про Дадзая, чтобы вывести напарника на чистую воду. И самое ужасное — это сработало. Рюноске почувствовал, как щеки начинают гореть от гнева, но он даже не мог толком понять, на кого этот гнев был направлен. На себя? На Ацуши? На Дадзая, который каким-то образом опять оказался замешан в его мыслях? — Ты… издеваешься? — он попытался вложить в голос как можно больше холода. — Нет, — голос Ацуши дрогнул. Он вздохнул, и эта простая человеческая реакция выглядела сейчас настолько искренне, что Акутагава едва сдержал смешок, полный горечи. Оборотень опустил голову, волосы мягкими волнами упали на лицо, прикрывая его выражение. — Просто… я не знаю, как еще с тобой говорить, — продолжил Ацуши, поднимая на него грустный взгляд. — Иногда мне кажется, что ты делаешь все возможное, чтобы спрятаться от собственных мыслей. Акутагава промолчал. — Знаешь что? — голос Ацуши стал едва слышным, почти шепотом. — Давай пока оставим всё как есть. Он поднялся с пола, но вместо того чтобы уйти, медленно подошел ближе, лег на ковер рядом с татами и, не поднимая взгляда, добавил: — Ты говорил, что у тебя есть теория. Акутагава мог бы уйти от ответа, мог бы закончить разговор или просто выгнать его из комнаты. Но вместо этого он протянул руку. — Да, — медленно произнес мафиози, чувствуя, как голос звучит непривычно низко. — У меня была одна… теория. Его пальцы коснулись пушистых ушек Ацуши. Они были теплые, мягкие, приятно шелковистые на ощупь. Блондин вздрогнул, но не отстранился. — Мне было интересно, почему именно ты, — проговорил он, не отводя взгляда от ушек, которые слегка подрагивали под его пальцами. Ацуши молчал, но на его лице отразилось что-то вроде удивления, смешанного с печалью. Он смотрел на Акутагаву из-под полуопущенных ресниц, хвост плавно двигался из стороны в сторону. — Ты правда так и не понял? — спросил он тихо, но ответа не дождался. Он закрыл глаза, все его тело расслабилось, и спустя пару минут дыхание стало глубоким и ровным. Ацуши заснул. Акутагава убрал руку, чувствуя, как по телу проходит дрожь. Он смотрел на оборотня, слушал его дыхание и чувствовал… “Слишком много.” Эта мысль была последней, которую он позволил себе перед тем, как окончательно погрузиться в тишину. *** Утро начиналось медленно, с первых слабых лучей солнца, пробивающихся сквозь шторы, заливая комнату мягким, золотистым светом. Ацуши лежал на ковре, обхватив колени руками, и беззвучно смотрел в сторону татами, где спал Акутагава. Сон оборотня был беспокойным, и даже пара часов, которые он смог выкрасть для себя, казались скорее временным затишьем, чем настоящим отдыхом. Он внимательно смотрел на Рюноске, который сейчас казался совершенно другим человеком. В расслабленной позе, без напряжения в углах губ, без хищного блеска в глазах, Акутагава выглядел младше. Его лицо, освещенное мягким утренним светом, было таким красивым, что Ацуши невольно задержал дыхание. “Как он может быть таким… прекрасным?” — подумал он. Сквозь странное чувство близости вдруг проскользнуло желание — протянуть руку и коснуться его. Просто легонько, проверить, на самом ли деле он настолько реальный, насколько кажется. Но рука так и не поднялась. “Нельзя.” Ацуши тихо выдохнул, сел прямо и, двигаясь бесшумно, поднялся на ноги. Шаги были мягкими, кошачьими. Он прикрыл дверь за собой, оглянувшись напоследок на спящего брюнета, и направился в кухню. “Может, горячий чай поможет расслабиться,” — подумал он, потирая ладонями лицо, будто хотел согнать усталость. Кухня встретила его тишиной и приглушенным светом, который просачивался через плотные шторы. Ацуши окинул взглядом аккуратные полки, на которых стояли баночки с чаем. Провел пальцами по крышкам банок, читая названия. Зеленый с жасмином. Черный с бергамотом. Белый. Пуэры. Улуны. Османтусовый. Даже что-то экзотическое вроде синего Анчана. Оборотень едва слышно фыркнул: — Ты действительно выбирал или просто скупал всё подряд? … Он выбрал самый знакомый запах — сладковатый классический улун — засыпал чайник и зажег огонек на плите. Пока вода нагревалась, он облокотился на край стола, слушая шепот раннего утра: редкие крики птиц за окном, глухой шум проезжающих вдали машин. Чайник издал короткий свисток, и Ацуши налил кипяток в чашку. Его движения были плавными, но внутри он все еще чувствовал странное напряжение, от которого хотелось избавиться. — Скорее бы заснуть обратно, — пробормотал он себе под нос, поднося кружку к губам и наслаждаясь легким теплом, которое начало разливаться по телу. На мгновение он почувствовал себя чуть более спокойно. Ацуши аккуратно поставил чашку с чаем на стол напротив себя, глядя на пар, поднимающийся от горячей жидкости. Он не ожидал, что Акутагава присоединится к нему, но, услышав шаги, все же поднял взгляд. Рюноске вошел в кухню с неизменным хмурым выражением лица. Аккуратный, собранный, будто собрался скоро уходить из квартиры. Черное пальто было застегнуто до самого верха, несмотря на то, что в квартире было тепло. — Пьем чай? — спросил он ровным тоном, подходя ближе. — Д-да, — запинаясь, ответил Ацуши, поспешно поднимаясь. — Я… я могу налить тебе. Он торопливо наполнил чашку, но не успел передать ее, как пальцы Акутагавы накрыли его руку. Легкое прикосновение, но этого было достаточно, чтобы Ацуши затаил дыхание. — Не спеши, — тихо сказал Акутагава, его голос звучал низко и бархатно. Он взял чашку сам, но не убрал руки сразу, словно намеренно продлевая момент. Ацуши сел обратно, чувствуя, как его сердце начинает биться чаще. — Ты что-то хочешь сказать? — спросил он, стараясь держать голос ровным. Акутагава молча сделал глоток чая, затем аккуратно поставил чашку на стол и оперся рукой на его край. Его бледные руки резко контрастировали с черной тканью пальто — обманчиво утонченные, изысканные. Больше похожие на руки писателя или музыканта, а не убийцы из Портовой мафии. Внезапно он наклонился вперед, настолько близко, что пряди его волос коснулись щеки Ацуши. — Почему ты вчера заговорил о Дадзае? — начал он, его голос прозвучал устало, но в этой усталости таилась темная, едва сдерживаемая ярость. Ацуши замер. Его уши дрогнули, но он не двигался, как загипнотизированный. — Я просто… — начал он, но слова застряли в горле, когда Акутагава коснулся пальцами его подбородка и заставил посмотреть в глаза. — Просто что? — мягко, но с нарастающей резкостью спросил он. Ацуши сглотнул, но не смог отвести взгляда. В этот момент Акутагава улыбнулся — не тепло, не доброжелательно, а холодно, с ноткой ненависти. — Ты был прав, — сказал он, наконец отстраняясь. — Дадзай — это всё. Всё, что я когда-либо хотел. Всё, ради чего я живу. Больше, чем наставник. Больше, чем спаситель. Он — единственный, кто когда-либо имел значение. Ты это понимаешь, да? — Акутагава… — начал Ацуши, его голос дрожал, но тот его перебил. — Ты понимаешь это, да? — продолжил он, его голос стал ниже, холоднее. — Ты должен понимать, что ты… Он сделал паузу, глядя на оборотня так, будто наслаждался каждой секундой этой паузы. — Ты для меня никто. Он обошел стол, медленно двигаясь, словно хищник, готовящийся к прыжку. — Ты ведь не строишь иллюзий, — произнес мафиози, наклоняясь к Ацуши, — насчет того, что можешь стать для меня чем-то большим? Он наклонился над Ацуши, их лица оказались на одном уровне. Ленты Рашемон ожили, мягко скользя по полу, но в их движении чувствовалась угроза. Они окутали ноги Ацуши, не причиняя боли, но ограничивая его движения. — Ты знаешь, что все между нами началось из-за Дадзая, — сказал он, голос стал почти шепотом, но в нем звучала жутковатая одержимость. — И ты знаешь, что из-за него же это все закончится. Ацуши почувствовал, как ленты прижали его к стулу, но не сопротивлялся. Его дыхание стало прерывистым, сердце колотилось, словно он стоял на краю обрыва. — Если ты хоть немного ценишь свою ничтожную жизнь, — продолжил Акутагава, его лицо оказалось настолько близко, что их губы могли соприкоснуться, — лучше прекрати пытаться занять чужое место. Он провел рукой вдоль лица Ацуши, но не коснулся его кожи, играя на нервах. — Потому что если ты этого не сделаешь, Джинко, — добавил он, улыбаясь, — я действительно прикончу тебя. Ты необычный. Но разовый. Максимум — на перепихон. Оборотень почувствовал, как его глаза наполняются слезами. — Нет… — выдавил он, прийти в себя. — Ты же не всерьез сейчас. Ты… — Заткнись! — рявкнул Акутагава, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Не смей говорить за меня! Ацуши закрыл глаза и сделал глубокий вдох, словно пытаясь собрать себя по кускам. Слезы уже блестели на его ресницах, но голос, когда он заговорил, звучал тверже, чем можно было ожидать. — Пожалуйста, — начал он, глядя прямо на Акутагаву напротив. — Просто подумай о том, чтобы последовать своему собственному совету. Перестань гоняться за иллюзией. Ты же понимаешь, что ты тоже не сможешь занять в жизни Дадзая чужое место. Эти слова, простые, наполненные болью, прозвучали как мольба, не как просьба. — Мы… мы оба такие, — добавил он, на миг прикусив губу. — Мы привязываемся к людям, которые нас уничтожают, в надежде что они все же сжалятся и будут рядом. Акутагава поднял на него взгляд, и в его серых глазах застыла ледяная, безжалостная пустота. — Это тоже вариант, — тихо произнес он, но его голос был отравлен горьким сарказмом. — Всё равно эта жизнь настолько ужасна, что, наверное, в Аду будет лучше, чем здесь. Ацуши, задыхаясь от слез, встал со стула и сделал шаг назад, к стене. — Ты… — он сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ты ненавидишь жизнь? Или людей, которые превратили твою жизнь в кошмар? На мгновение в глазах Акутагавы мелькнула тень чего-то, похожего на растерянность, но прежде чем он успел ответить, раздался тихий, но резкий голос: — Джинко? С кем ты разговариваешь? Ацуши резко обернулся. В дверях кухни стоял Акутагава, одетый в свою домашнюю черную рубашку и мягкие штаны. Его волосы выглядели немного взъерошенными, а в глазах читалось легкое недоумение. Ацуши перевел взгляд обратно на стол, где только что сидел другой Акутагава, тот, что говорил холодно и резал словами, как ножом. Он был всё еще там, с легкой, издевательской улыбкой на губах. — С кем, по-твоему, ты разговариваешь? — произнес он, на этот раз тише, почти шепотом. И исчез. Ацуши почувствовал, как ноги стали ватными, он отступил к стене и сполз на пол, обхватив голову руками. Его тело мелко дрожало, а дыхание стало быстрым и прерывистым. Акутагава, тот, что стоял в дверях, подошел ближе, его взгляд был сосредоточенным. — С кем ты только что говорил? — С тобой, — прохрипел Ацуши, не поднимая головы. Его голос звучал так, словно каждое слово выдавливалось с огромным усилием. — Но… с другим тобой. Раньше такого не было. Раньше говорил только Директор. Акутагава стоял в дверях, не двигаясь. Его серые глаза внимательно изучали оборотня, но в них не было ни раздражения, ни холодности. Он задумчиво склонил голову, вспоминая. Блондин уже говорил ему, что видит Директора приюта. Того, кто мертв. Того, кто годами держал Ацуши под контролем. «Значит, теперь не только он», — спокойно подумал Акутагава, делая шаг вперед. — Давай чай попьем, — предложил он, голос прозвучал мягко, почти повседневно. Ацуши поднял голову, его глаза были большими, полными замешательства и животного ужаса. — Раз уж мы оба не спим, — добавил брюнет, вставая и направляясь к чайнику. Он убрал стоящие на столе чашки, достал из буфета пару новых и налил в них свежий напиток. Его движения были спокойными, даже размеренными, словно он делал это не в первый раз. Ацуши провел рукой по лицу, стирая остатки слез. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, но что-то в этом повседневном жесте — в том, как Акутагава ставил чашки, заваривал чай, — успокаивало. Когда Акутагава сел за стол, его лицо оставалось безмятежным. Он сцепил пальцы в замок, смотря на Ацуши с легким, изучающим взглядом. В этой тишине не было неловкости, она скорее напоминала привычную рутину, как будто подобные моменты были частью их жизни. — Спасибо, — наконец сказал Ацуши, осторожно беря чашку. Он не решался сесть за стол, просто стоял рядом, нервно помахивая пушистым хвостом. — Можешь не благодарить, — ответил Акутагава, его голос был все таким же ровным, но в нем не было равнодушия. Это было спокойствие, гармония, которой так не хватало Джинко в этот момент. Акутагава чувствовал это уже не в первый раз. В те моменты, когда они оба оказывались в самом переломном моменте, где слова могли резать сильнее, чем оружие, и мир казался слишком хрупким — они всегда находили друг для друга нужные слова. Те, которые удерживали их на краю. Так же легко они могли бы найти и слова, чтобы заставить шагнуть с этого края. Ацуши стоял у стены. Его уши были прижаты к затылку, а хвост метался из стороны в сторону, выдавая напряжение. — Ты считаешь меня сумасшедшим? — его голос был срывающимся, как будто он уже знал ответ и боялся его услышать. Акутагава сидел за столом, сцепив пальцы перед собой. Его взгляд, спокойный и задумчивый, не отрывался от лица оборотня. — С кем, по-твоему, ты разговариваешь? — произнес мафиози, и уголок его губ дернулся в едва заметной усмешке. Ацуши замер, затем сделал шаг назад, его когти непроизвольно скользнули по стене, оставляя глубокие царапины. — Ты… Ты уже говорил это. Только что. Слово в слово, — выдохнул он, глаза его расширились от паники. Акутагава чуть склонил голову, наблюдая за ним с мрачным любопытством. — И что с того? — спросил он, поднявшись из-за стола плавно, словно змея, разворачивающаяся для нападения. Акутагава видел, как страх заставляет Ацуши действительно сходить с ума, и в этот момент он понял: он мог бы сделать шаг навстречу, утешить, сказать что-то успокаивающее. Сделать то, чего для него никто никогда не делал. Сделать то, чего для него никогда не делал Дадзай. “Он никогда не помогал мне по-человечески, без выгоды для себя. Никогда не подавал руку по доброй воле,” — пронеслось в голове, и вместе с этой мыслью пришло искушение. Он хотел почувствовать, каково это — быть на месте бывшего ментора. Не помочь. Подчинить. “Я стал тем, кем стал, только потому что сам поднялся из грязи. Может, это правильно? Может, именно так и надо? Сломать, а потом наблюдать, что останется от человека. Как Дадзай сделал со мной. Как я делал с Кьекой.” Ленты Рашемон ожили, заскользили вперед, обвивая плечи и грудь Ацуши. Их прикосновение было почти нежным — они скользили по коже, не сжимаясь, не раня, но не оставляя возможности вырваться. Акутагава наслаждался каждым мгновением, каждым выдохом оборотня, каждым взглядом, который он бросал на него, пытаясь найти подтверждение тому, что перед ним действительно настоящий человек. — Неужели и правда так сложно? — шепнул Акутагава, его голос был почти ласковым, как у человека, рассказывающего страшную сказку. Он скрестил руки на груди, небрежно наблюдая за лентами, которые обвивали оборотня, как будто примеряя, насколько крепче они могут сжаться. — Ты ведь не можешь отличить, правда? — его голос прозвучал низко, мягко, но с таким нажимом, что каждое слово отдавало холодом. Он склонился ближе. Белоснежные кончики его волос щекотали шею оборотня, и Ацуши чувствовал его дыхание, горячее, слишком близкое. Акутагава смотрел на него сверху вниз, ленты продолжали скользить, играя с границей между запугиванием и контролем. В этом было что-то странно приятное. Почти захватывающее. “Вот так он поступал со мной,” — мелькнула мысль, обжигающая, как раскаленный металл. И это чувство, это мгновение власти оказалось странно притягательным. Почти сладким. Ацуши закрыл глаза, его плечи задрожали. Голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно тихо, умоляюще: — Пожалуйста… Акутагава, помоги мне… Не убивай меня. Эти слова заставили Акутагаву застыть. Он почувствовал, как что-то внутри оборвалось, как будто невидимая ниточка потянулась от этих слов прямо к его собственным слабостям. “Помоги мне.” Эти слова звучали так, будто они не только про этот момент, а про что-то большее. “Не убивай меня.” Это не просьба о жизни, это крик души. Но вместо того чтобы остановиться, он намеренно отвел взгляд. Сделал вид, что не услышал. — Ты ведь не так уж слаб, — произнес мафиози, его голос теперь звучал насмешливо. — Разве это может тебя убить? — Пожалуйста. Хватит, — выдохнул Ацуши, его голос дрожал. — Хватит? — переспросил Акутагава. Акутагава улыбнулся, но в его глазах не было ни капли сочувствия. — Хорошо, — сказал он, убирая ленты, словно ничего не произошло. — А теперь скажи… настоящий ли я? Ацуши, весь дрожа, резко оттолкнулся от стены и бросился вон из комнаты. Акутагава остался стоять в центре комнаты. Его руки бессильно упали вдоль тела, а ленты исчезли, будто их никогда и не было. Некоторое время он просто стоял, вслушиваясь в звук затихающих шагов на лестнице. Он был один. Опять. “Каково это быть, как Дадзай?” Это ощущение контроля, власти — на мгновение оно казалось восхитительным. Как будто он взял что-то чужое, что-то, что всегда принадлежало его ментору, и сделал своим. Но радость была мимолетной, словно холодный ветер. Акутагаве не впервой было запугивать людей. Он знал, как заставить бояться, как подчинить, как добиться своего одним взглядом или жестом. Он убивал. Он выбивал информацию из людей пытками. Он ломал тех, кто стоял на его пути. Но ничто из этого не ощущалось так ужасно и горько, как то, что он сделал только что. Ему никогда не доводилось ломать кого-то, кто был так близко к нему. Ломать не физически, а морально. Ацуши был не врагом, не пленником. Он пришел сюда по собственной воле. Он остался, несмотря на всё. И теперь он сбежал в ужасе, потому что Акутагава решил посмотреть, каково это — быть Дадзаем. В голове звучали слова, которые оборотень произнес едва слышно, словно перед самой смертью: «Пожалуйста, помоги мне. Не убивай меня.» Его собственное сердце, казалось, замирало при воспоминании. “Я уже убил,” — подумал он. Чтобы убить, ему вовсе не обязательно ломать кости, рвать плоть и выпускать кровь. Он понял это слишком поздно. Чтобы убить, ему даже не нужно было прикасаться. Достаточно сломать душу. Когда Дадзай подчинял его себе, это всегда было изящно. Тонкий баланс между унижением и поощрением. Он мог заставить Акутагаву чувствовать себя ничтожным, а в следующий миг дать ему что-то, что казалось ценным. Каплю надежды. И вот теперь он попытался сделать то же самое. “Но я не Дадзай.” Акутагава понимал, что он не способен на это. Он не мог дать ни одной капли надежды, потому что у него не было ее даже для себя. “Дадзай никогда не любил меня. Но он давал мне то, что я считал любовью.” Ацуши не получил даже этого. Его взгляд упал на пустое место за столом, где совсем недавно сидел оборотень. Дадзай всегда давал ровно столько, чтобы его кохай протянул до следующего раза. Ровно столько, чтобы зависимость росла, как опухоль, разъедая все внутри. Как тяжелый наркотик, от которого невозможно отказаться, ведь ничего другого для тебя в этой жизни нет и быть не может. Но Джинко… Джинко давал надежду искренне. Честно. Без расчета и намерений, будто делился чистой водой из источника. Настоящей, живой, той, что могла утолить любую жажду. Руки брюнета соскользнули со стола, и он осел на пол, глухо ударившись плечами о стену. Мысль о том, что он сам разрушил то немногое, что имел, медленно отравляла. “Я ведь мог просто остаться рядом. Мог просто выпить этот чертов чай и дать ему выговориться. Но нет. Я решил попробовать… попробовать быть, как Он.” Дыхание становилось все более рваным, и он вдруг понял, что не может полностью вдохнуть. Ему хотелось… нет, ему нужно было, чтобы Ацуши вернулся. Чтобы взял его за руку и остался, когда ему настолько плохо, что кажется — все закончится прямо здесь и сейчас. “Ты бы вернулся, Джинко? Если бы знал, что я чувствую сейчас?” Его плечи дрогнули, дыхание сбилось окончательно. Сжавшись у стены, Акутагава чувствовал, как его тело сдаётся, как ему не хватает воздуха, как голова кружится всё сильнее. “Вернись,” — прошептал он, едва слышно, как будто сам боялся этих слов. “Просто вернись. Я сделаю всё, что угодно. Просто скажи снова, что скучаешь. Просто прикоснись ко мне, как вчера. Спаси меня…” Он закрыл глаза. Мир вокруг казался все более далеким и размытым. Казалось, что еще немного — и сердце просто остановится. Его голос сорвался в хриплый, едва различимый шепот, полный горечи и боли: “Пожалуйста… Ацуши… помоги мне. Не убивай меня.”