У меня есть теория, Джинко

Поезд, который шел в сторону Агентства, должен был прибыть через несколько минут. Ацуши стоял на перроне, кутаясь в пальто Чуи, его руки дрожали, но не от холода. Он пытался сосредоточиться на чём-то простом — на узорах инея, на холодном утреннем воздухе, на силуэтах людей вдали, но мысли не отпускали его. “Ты с ума сходишь,” — прошептал он себе. Ему не нужно было доказательств. То, что он видел, то, что слышал, то, как его собственное сознание всё чаще предавало его — всё это говорило за него. Ацуши закрыл глаза, тяжело дыша. Он вспомнил, как всё началось — шёпот Директора приюта, его лицо, которое не могло быть настоящим. Ведь тот был мертв. Раньше это было редкостью. Но чем дольше Ацуши оставался вне стен приюта, чем больше использовал свою Способность, тем чаще видел то, чего нет. И если раньше он хотя бы понимал, что появляющиеся из ниоткуда люди не вписываются в мир, говорят странные вещи, то в этот, последний раз, всё происходящее выглядело как настоящее. Грань между реальностью и его видениями стерлась полностью. “Мне с этим жить. Я схожу с ума, и с этим придётся жить,” — думал он с ужасом и тоской, стискивая руки до боли. — Что, если в Агенстве поймут, что со мной что-то не так? Что если это будет так заметно, что я не могу работать, как раньше? Меня вышвырнут, как из приюта?” Голос Дадзая звучал в его голове. Холодный, насмешливый, но с той нотой серьёзности, которую он редко проявлял. Дадзай предупреждал его. Ацуши понимал это только сейчас, стоя здесь в одиночестве. “Акутагава пугающе жесток. Тебе кажется, что ты справишься, но ты даже не представляешь, на что он способен.” И как всегда, Дадзай оказался прав. Ацуши почувствовал, как горечь разливается по груди, смешанная с щемящим чувством вины. Он думал, что готов. Думал, что справится. Думал, что сможет достучаться до Акутагавы. Но он ошибся. Как это возможно? Каждый раз, когда ему казалось, что он приближается к чему-то настоящему, Акутагава резко отталкивал его. Чем ближе он подходил, тем сильнее брюнет отбрасывал его назад, будто наказывая за саму попытку быть рядом. “Как будто он не может выдержать того, что его видят настоящим.” И всё же… “Несмотря на всё это, в нём есть что-то ласковое.” Ацуши сам поразился этой мысли. Он знал, что это правда, но признавать её было странно. Это была не та ласковость, которую он знал от других людей, не та, что была у Чуи или даже у Дадзая. У Акутагавы она была… спрятана. Зарыта глубоко, как драгоценный камень в толще камня, и чем ближе он подбирался, тем сильнее тот пытался подавить её, заменить её насилием. “Он был добрым. На секунду. Но, возможно, это всё, на что он способен.” Он чувствовал вину. Буквально ощущал её, как тяжёлый груз на груди, мешающий дышать. Он был слишком слаб. Испугался. Сбежал. «Дадзай бы не сбежал» — пронеслось в голове. Эта мысль обожгла, оставив болезненный след. Ацуши почти мог видеть, как Дадзай, с его непробиваемым спокойствием, справился бы с этим. Как он бы нашёл способ оставаться рядом с Акутагавой, удерживать его на грани между нежностью и яростью, не дав упасть ни в одну из крайностей. Если бы захотел. Ацуши стиснул зубы, чувствуя, как холодный ветер обжёг лицо. “А я… Я просто…” Он опустил голову, пытаясь не заплакать. Когда он пошёл за Акутагавой, он думал, что понимает, на что идёт. Видел в нём что-то хорошее, за что стоило бороться. Но, столкнувшись с подавляющей, доминирующей натурой брюнета, с его маниакальной, стальной волей, он понял, как ошибался. Это был не просто бой, где он мог разозлиться, сосредоточиться и продолжать сражаться. Это была битва другого уровня — и он не был к ней готов. И всё же, может, проблема была не только в Акутагаве. “Может, это я?” Он посмотрел вниз, на свои дрожащие руки. “Может, это я слишком слаб, чтобы быть рядом с кем-то настолько сложным.” Думать об этом было невыносимо, и всё же он не мог остановиться. Может, он сам не достоин находиться рядом. Может, он слишком зависим, слишком хрупок, чтобы выдержать этот хаос. — Снова сбегаешь, Джинко. Ацуши обернулся резко, его сердце екнуло, когда он увидел стоящего в стороне Акутагаву. Тот лениво прислонился к колонне, скрестив руки на груди. Но это был не он. Не совсем. — Трусливый. Жалкий. Рыдающий из-за всякой херни. — продолжил другой Акутагава, его голос был пропитан холодной насмешкой. — Ты же собираешься сесть в поезд и съебать в закат? — Оставь меня, — выдохнул Ацуши, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но дрожь всё же прорвалась. — Оставить? — другой Акутагава усмехнулся, оттолкнулся от колонны и сделал шаг вперёд. — Ты говоришь это мне? Человеку, от которого только что сбежал? Ацуши отступил на шаг, его дыхание сбилось. — Прости… — едва слышно сказал он, опуская взгляд. — Прости меня. Я… я не смог… — Ты никогда не можешь, — резко бросил другой. — Ты снова не справился. Ты, вечно дрожащий, вечно извиняющийся за свою слабость, но не делающий ничего, чтобы стать сильнее. — Хватит, — почти прошептал Ацуши, чувствуя, как в глазах жгут слёзы. — Знаешь, в чём разница между тобой и Дадзаем? — продолжал другой Акутагава, игнорируя его слова. — Дадзай, по крайней мере, не притворялся, что хочет помочь. Он знал, что ему плевать, и ушёл, когда захотел. — Я не хочу быть, как он! — вырвалось у Ацуши, его голос дрогнул от отчаяния. — Тогда почему ты делаешь то же самое? — холодно спросил другой Акутагава. — Это не так! — выдавил Ацуши, его голос дрожал. — Не так? — Акутагава изогнул бровь, в его взгляде мелькнуло что-то болезненное. — Тогда что ты делаешь, Джинко? Ты просто сбегаешь. Потому что тебе страшно. — Ты… ты был жесток! — выкрикнул Ацуши, сжав кулаки. — Ты… ты издевался надо мной, ты не оставил мне выбора! Акутагава усмехнулся, но улыбка эта была кривой, лишённой всякой радости. — Не оставил выбора? — повторил он, подходя ближе. — Ты всегда можешь остаться, но ты этого не сделаешь. Потому что ты не выдержишь. — А ты? — вдруг сорвалось с губ Ацуши. Его голос дрожал, а глаза блестели от слёз. — Ты выдержишь, если я уйду? Другой Акутагава посмотрел на него долго, так долго, что в тишине можно было слышать шум ветра. Его губы приоткрылись, но он не сказал ничего. — Ты выдержишь? — повторил Ацуши. — А ты хочешь, чтобы я выдержал? — тихо ответил другой Акутагава. Эти слова прозвучали как признание, как мольба, которой не должно было быть. Между ними повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только грохотом подъезжающего поезда. Ацуши сделал шаг назад, собираясь отвернуться, но в последний момент снова встретился с взглядом Акутагавы. — Скажи мне, — его голос был почти умоляющим. — Скажи мне, что тебе всё равно. Что ты действительно хочешь, чтобы я ушёл. Акутагава не ответил. Его взгляд был мрачным, словно небо перед бурей, но он молчал. Поезд остановился, двери с шипением открылись, и Ацуши почувствовал, как его захлестнула волна отчаяния. Он не мог уйти. Не сейчас. Не после всего. — Я останусь, — тихо сказал он. Акутагава вздрогнул, будто эти слова были самым неожиданным, что он мог услышать. — Что? — Я останусь, — повторил Ацуши твёрдо, смахивая слёзы. — Я не могу бросить тебя. Брюнет смотрел на него долго, и в его взгляде читались тысячи эмоций: боль, удивление, горечь и что-то ещё, что Ацуши не смог понять. — Твоё дело, — наконец бросил Акутагава, отворачиваясь. — Но ты ещё пожалеешь. Детектив развернулся, глядя на улицу, уходящую назад, в ту сторону, где был дом Рюноске. Ноги были тяжёлыми, но с каждым шагом он чувствовал, что это единственное правильное решение. “Я не могу оставить тебя одного.” *** Ацуши стоял у подъезда дома, с трудом переводя дыхание. Руки дрожали, страх возвращался волнами, от которых закладывало уши. Его взгляд невольно метнулся вверх на окна квартиры Акутагавы, будто там можно было найти ответ на вопрос: ждет ли его кто-то за этими стенами? “А если нет?” — мелькнула мысль, от которой его сердце замерло. Он сам решил вернуться. Решил, что это правильно. Но теперь, стоя здесь, он чувствовал лишь глухую пустоту и нарастающий ужас. “А если он снова скажет, что не хочет меня видеть? Если опять начнет издеваться?” Каждый шаг, который привел его сюда, был шагом через страх и сомнения. Ацуши заставлял себя двигаться, но теперь его ноги словно приросли к земле. Наконец он заставил себя обойти дом. Если у него не было ключа, он мог лишь воспользоваться своей Способностью. Прыжок на балкон второго этажа дался легко, но сердце колотилось как бешеное. Ацуши осторожно зашёл в комнату через балкон, стараясь не издавать ни звука. Тишина казалась почти осязаемой, она давила, заставляя его напрягаться с каждым шагом. Комната была пуста. На полу возле кровати лежал плед, в который он кутался прошлой ночью. Всё выглядело так, будто здесь ничего не изменилось. Как будто он никогда не уходил. Но Акутагавы нигде не было. “Может, меня здесь и не должно быть,” — подумал Ацуши. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоить бешеное сердцебиение. “Не слишком ли много я на себя беру? Если я уйду сейчас, он, может быть, продолжит жить. Жил же как-то все это время, пока мы не встретились. Может быть, он встретит кого-то… милую девушку, похожую на Гин, которая растопит его сердце. Которая даст ему всё то, что он заслуживает. Полюбит его, позволит ему раскрыть свою нежную сторону. Улыбаться. Быть счастливым.” Эта мысль была болезненно яркой, словно вспышка света в темноте. Слишком идеальная, чтобы быть правдой. “В жизни может случится и так. Но сейчас.. сейчас этого нет. Сейчас есть только он. И я. Здесь. А я придумываю кого-то третьего, кто якобы появится в будущем, черт-знает когда. Если вообще появится,” — понял Ацуши. Он провёл рукой по лицу, зажмурившись. “Придумываю кого-то, кто сделает то, чего не могу сделать я. Кто выдержит ради него всё. Кто пройдёт через все круги ада, чтобы вытащить его из той темноты, в которой он погряз.” Плед так и остался в его руке, слегка смятый. Он медленно опустился на край кровати, опустив взгляд. “Каждый раз, когда я пытаюсь сделать что-то для него, мне кажется, что это правильно. Но сколько раз я уже принимал такие решения, которые ничего не давали мне самому?” Образы всплывали в его голове, как наваждения. “Тот наш уговор: он полгода никого не убивает, а я за это рискую своей жизнью, сражаясь с ним насмерть.” Ацуши сжал пальцы, чувствуя, как они дрожат. “Или тот раз, когда он попросил меня показать ушки. Я тогда попросил его улыбнуться. Не мне. Дадзаю. Ради него самого, позволить себе проявить хоть каплю тепла.” Грудь сдавило осознанием. “Каждый раз, когда он просил что-то для себя, я взамен просил что-то для него. Никогда для себя.” Он опустил взгляд на плед, за который продолжал цепляться, как за спасательный круг. “Как будто я всегда был уверен, что не могу быть тем, кто даст ему то, что он ищет.” Эта мысль была настолько отрезвляющей, что почти заставила его подняться и уйти. “И сейчас я делаю то же самое. Я надеюсь, что кто-то другой спасёт его. Кто-то, кто сможет выдержать то, чего я не могу.” Он закрыл глаза, чувствуя, как слёзы начинают стекать по щекам. “А что, если никто не придёт? Что, если я просто обрекаю его на то, чтобы снова оставаться одному?” Его пальцы сжались на пледе. “Да, возможно, он никогда не позволит мне подойти ближе. Возможно, он никогда не захочет впустить меня настолько, чтобы это значило что-то настоящее.” Он резко встал, отбросив плед на пол. Когда он подошел к кухне, внутри было тихо, но странное ощущение заставило его замереть. Он осторожно вглядывался в полумрак, не сразу уловив очертания знакомой фигуры в конце кухни. Акутагава сидел на полу, привалившись спиной к холодной стене, его дыхание было рваным, лицо — мертвенно-бледным. Он с трудом держал глаза открытыми, но казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Трудно было поверить, что это тот же человек, который всего час назад так жестоко ломал Ацуши. “Что я делаю?” — мелькнула мысль. Ацуши чувствовал, как холодное отчаяние проникает в грудь. Он боялся. Не того, что Акутагава снова набросится на него, а того, что он сам уже начинает меняться. “Я уже боюсь подойти к нему.” Это осознание было подобно кровоточащей, рваной ране. Ацуши подумал о том, как быстро начинает закрываться, как уже боится проявить к Акутагаве свою привычную открытость. “Это только начало,” — горько подумал он. Он хотел подойти, но ноги не слушались. Перед ним разверзлась бездна: каждый шаг вперёд казался прыжком в неизвестность. “Переживу ли я попытку быть ближе к нему?” Внутри росло ощущение обречённости. “А что будет, если я захочу поцеловать его?” Это было совершенно абсурдно, и всё же мысль не отпускала. “Не убьёт ли он меня за это? Или снова четвертует меня, как тогда, возле аэропорта, когда я пытался достучаться до него, заставить прийти в себя?..” Но стоило ему опустить взгляд на брюнета, бледного, обессиленного, как в нём что-то щёлкнуло. “Он уже на пределе.” Ацуши закрыл глаза, сделав глубокий вдох. “Если я сейчас отступлю, если уйду, всё закончится. Не только для меня. Но для него.” Когда звук осторожных шагов нарушил гнетущую тишину, Рюноске поднял взгляд, ожидая увидеть что угодно — Гин, Чую, врага, если повезёт, смерть. Но когда он увидел перед собой Ацуши, на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Джинко… — прошептал он, голос был таким слабым, что он сам едва его слышал. Ацуши остановился, не осмеливаясь сразу подойти ближе. — Я вернулся, — тихо сказал он, и его голос прозвучал так виновато, что это тут же обрушило на Акутагаву волну ярости. — Зачем? — голос Рюноске сорвался, стал грубее. Он с трудом поднял голову, его серые глаза загорелись ненавистью. — Нужны лекарства? — мягко спросил Ацуши, наклоняясь ближе. Акутагава слабо качнул головой, прикрыв глаза. — Нет, — прошептал он едва слышно. — Акутагава, пожалуйста… Тебе плохо, — его голос стал тише, почти умоляющим. — Мне всегда плохо, — бросил Акутагава, его губы искривились в горькой усмешке. — Что теперь? Ты думаешь, что сможешь что-то изменить? На этот раз Ацуши не ответил. Он опустился перед ним на колени и, несмотря на протестующий взгляд брюнета, осторожно обнял его, подтягивая к себе. — Что ты делаешь? — прошипел Акутагава, но силы были на исходе, и его попытки сопротивляться выглядели жалкими. — Убери руки… Ацуши ничего не ответил. Он бережно подхватил брюнета на руки, и Рюноске почувствовал, как тепло от тела оборотня накатывает волной, заставляя его дыхание сбиться. — Поставь меня на место… — прошептал он, упрямо пытаясь сохранять хоть какое-то подобие контроля, но его голова бессильно упала на плечо Ацуши. — Тебе нужно отдохнуть. Оборотень отнес напарника в комнату, осторожно уложил на постель, укрыл одеялом, затем пледом, и, немного поколебавшись, лёг рядом. Его руки осторожно обняли брюнета со спины, пушистый хвост мягко опустился на бедро Рюноске. — Джинко… Ты… — начал Акутагава. — Просто отдыхай, — тихо сказал Ацуши. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась болезненная усталость. — Я ненавижу тебя, — прошептал брюнет, но эти слова прозвучали как признание в том, чего он не мог выразить. — Всё в порядке, — тихо ответил Ацуши. — Не ты один. На какое-то мгновение время будто остановилось. Ацуши чувствовал, как напряжение в теле брюнета постепенно ослабевает. Его дыхание выравнивалось, а руки медленно согревались. А потом он почувствовал, как Акутагава положил ладонь поверх его руки и слабо сжал пальцы.