У меня есть теория, Джинко

Дадзай ожидал увидеть одного человека. Ожидал заметить испуганные двухцветные глаза, опущенные ушки и дрожащий хвост. И он их увидел. Ацуши был там, как и планировалось. Но рядом с ним стоял Чуя. Его лицо, даже на расстоянии, было как открытая книга. Морская синева глаз пылала гневом, обрамленным презрением. Губы были сжаты в тонкую линию, подбородок чуть вздёрнут — как у человека, который на грани срыва, но сдерживается из последних сил. Дадзай почувствовал, как сердце пропустило удар. — Чуя, — мягко произнёс он, как будто приветствовал старого друга, но в голосе не было привычной лёгкости. Чуя замер, стоя у перил, когда их взгляды встретились. Но эта заминка длилась всего секунду, прежде чем эмоции прорвались наружу. Он резко выдохнул, будто ему нанесли удар, а затем с яростью ударил кулаком по перилам. — Ты… ты гребанная мерзкая тварь, Дадзай! — закричал он, его голос прорезал грохот музыки, как лезвие. Его кулак снова ударил по металлической конструкции, на этот раз до крови. — Чудовище! Всё, что ты умеешь, — это уничтожать! Людей, чувства, всё, к чему прикасаешься своими грязными руками! Я ненавижу тебя! Его голос задрожал на последнем слове, слёзы горечи и бессилия застилали его глаза. Рядом с ним Ацуши стоял, будто вырванный из реальности. Его пустой взгляд скользнул по Акутагаве, который всё ещё стоял внизу. Брюнет инстинктивно подался вперёд, заметив эту смену в выражении лица оборотня. — Джинко… — тихо прошептал он, едва слышно даже для самого себя. Но Ацуши не ответил. Вместо этого он сделал шаг к Чуе, его движения были уверенными. Оберегающими. Конечно же, были. Джинко никогда не мог постоять за себя. Но, когда дело касалось других, он был готов стоять насмерть. Оборотень медленно поднял руки и аккуратно обнял рыжеволосого мужчину за плечи. — Чуя-сан, не давайте ему этого удовольствия, — мягко сказал Ацуши, закрывая глаза Чуи ладонями. — Не позволяйте ему видеть Ваши слёзы. Он этого не заслуживает. Чуя, кипящий от ярости, резко перехватил запястья Ацуши, его пальцы впились в кожу так сильно, что блондин даже не сразу осознал боль. — Не надо… — прошипел Чуя, его голос был низким и дрожал. — Не пытайся… Не пытайся утешать меня. Ты не понимаешь, что он сделал. Ты не понимаешь, что он делает со всеми. С тобой. С этим бедным ребенком… Со всеми нами. Это безнадёжно… Ацуши не ответил. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд полон грусти, как будто он уже предвидел эту реакцию. Он не пытался вырваться, просто оставался на месте, держась уверенно, несмотря на дрожь в руках. В этот момент Ацуши снова пересёкся взглядом с брюнетом. Но этот взгляд уже был был пустым, равнодушным. “Он не видит меня,” — понял Акутагава. Раньше, когда Ацуши смотрел на мафиози, его взгляд всегда был живым. Калейдоскоп эмоций, сменяющих друг друга: страх, злость, надежда, боль, сочувствие. Но сейчас он смотрел будто насквозь, в пустоту. — Джинко! — голос Рюноске сорвался, но Ацуши даже не вздрогнул. Чуя напрягся, сжимая запястья блондина ещё сильнее, а затем, словно что-то внутри него сломалось, резко отпустил Ацуши и откинулся назад, позволяя блондину удержать его. — Ненавижу… ненавижу его… — рвано выдохнул рыжеволосый. Ацуши, с выражением щемящей печали на лице, осторожно, по-кошачьи, потерся щекой о щеку Чуи, словно подтверждая, что он рядом, что Накахара не один. — Давайте уйдём отсюда, — прошептал он, и Чуя, поколебавшись мгновение, кивнул. Не отпуская руки Чуи, он медленно повёл его к запасному выходу, избегая толпы, шумного зала и взглядов тех, кто остался за ними наблюдать. Дадзай всё стоял неподалёку, его спокойная маска дала трещину. Руки сжались в кулаки, когда он видел, как Чуя и Ацуши уходят. Вместе. — Чёрт… — прошипел он, резко оттолкнув бывшего кохая, который стоял рядом с отсутствующим выражением на лице. — Что ты делаешь? — спросил Акутагава, его голос был холодным и отстранённым, но его слова остались без ответа. Дадзай уже пробирался через толпу, направляясь к выходу. Выйдя на улицу, он резко остановился, его взгляд метался по сторонам, пока он не заметил удаляющийся красный мотоцикл. На улице было тихо, как будто шум и хаос клуба остались в другом мире. Холодный воздух обжигал легкие, когда Акутагава, спустя минуту после Дадзая, вышел из здания. На мгновение он замер, увидев фигуру, бессильно рухнувшую на краю тротуара. Дадзай сидел, опустив голову в руки, локтями опираясь на колени. Его поза была слишком знакомой, слишком человеческой, словно вся его привычная непробиваемость испарилась за секунду. Это был не тот Дадзай, которого Акутагава привык видеть — высокомерного, саркастичного и непоколебимого. Этот человек выглядел… разбитым. Акутагава медленно подошел ближе, остановился в нескольких метрах, наблюдая. Затем, тихо, с отвращением, выдал: — Ты сейчас выглядишь, как обычный человек. Дадзай поднял голову. Он чуть улыбнулся краем губ, и эта улыбка показалась Акутагаве невероятно горькой. — А я им и был всегда, — сказал он, голос его был едва слышен, как шелест Сухих листьев по осени. — Ты был единственным, кто этого не видел. Акутагава молчал. Его пальцы медленно сжались в кулак. Слова Дадзая прозвучали одновременно как обвинение и как откровение, и это странно задело его. Но он не собирался давать этой боли прорваться наружу сейчас. Дадзай снова опустил голову в руки, прикрыв лицо ладонями. Ветер лениво трепал его волосы. Они оба стояли в этой тишине, как два призрака посреди ночного города. — Какой ты все-таки жалкий, — наконец выдавил Акутагава, его голос был хриплым, будто ему самому не верилось в то, что он говорит. Дадзай не ответил. Он просто тяжело вздохнул, словно все эти слова были ожидаемы. Спустя минуту он глухо произнес: — Мне сейчас нужно что-то покрепче, чем твоё разочарование во мне. Акутагава холодно скользнул взглядом по нему, но в этом взгляде было больше пустоты, чем настоящей злости. — Как насчет чего-то покрепче вместе? — сказал он ровным голосом. — Здесь недалеко есть бар. Дадзай чуть повернул голову, его взгляд задержался на Акутагаве. В его глазах не было привычной насмешки. — Вместе? — повторил он с легким недоумением, словно пытался понять, издевается ли парень. — Или ты не выдержишь? — Акутагава склонил голову, уголки губ дрогнули, едва намечая ту же саркастическую усмешку, которая обычно играла на губах Дадзая. Шатен встал. Его движения были ленивыми, но в них чувствовалась внутренняя усталость, которая не оставляла ни капли пространства для его обычного напускного величия. — Почему бы и нет. Веди. — ответил он, отряхнув пальто. Они двинулись по пустой улице, плечо к плечу, но без слов. И всё же между ними оставался какой-то странный, призрачный мост. Может быть, из-за того, что оба сейчас были более людьми, чем когда-либо. Бар. Алкоголь. Причем в таком количестве, которое Рюноске в жизни не пил, даже на двоих с кем-то. Голова Акутагавы тяжело кружилась, перед глазами плавали размазанные пятна света от уличных фонарей. Он с трудом осознавал, что происходит, но в какой-то момент понял, что они оба уже возле его дома. Дадзай, такой же пьяный, но удивительно уверенный в своих действиях, наклонился и, не раздумывая, притянул его к себе, их губы столкнулись в поцелуе — глубоком, нетерпеливом. Следующее, что Акутагава помнил, — как он с трудом открыл дверь своей квартиры, и они вместе оказались на кухне. Громкий звук падающего стакана, звон стекла, глухой стук бутылки, перекатывающейся по столу. Алкоголь и травы, оставляющие горький, тошнотворный привкус на губах. — Хватит, — внезапно выдохнул Дадзай, поднимаясь. Его взгляд опустился на Акутагаву — мрачного, потерянного, но почему-то покорно ждущего. Дадзай чуть покачнулся, но уже через секунду властно потянул брюнета за руку, заставляя подняться. — Пойдём, — сказал он тихо, но в его голосе слышалась непререкаемая нотка. Акутагава последовал за ним, не сопротивляясь. В голове стоял туман, а в теле была странная пустота, которая почему-то совпадала с той, что он читал в глазах Дадзая. Он почувствовал, как его толкнули на постель, резким движением, которое было одновременно уверенным и равнодушным. Лежа на животе, он услышал глухой звук расстегиваемого ремня и понял, что дальше всё пойдёт именно так, как это бывало с любой блядиной из Трущоб. Ты бухаешь до потери сознания, тебя волоком притаскивают на хату и ебут немытым хуем, как ты того и заслуживаешь своим ничтожным поведением. — Лучше бы нам обоим не видеть лиц друг друга, — бросил Дадзай, рывком ставя его на колени. Голос звучал сухо, словно это была не просьба, а приговор. Акутагава, опираясь ладонями о матрас, тихо кивнул. — Хорошо. И это было правдой. Ему действительно было всё равно. Ему неважно, что Дадзай видел его вот так — сломленного, вывернутого наизнанку, полностью подчинённого чужой воле. Неважно, как низко он пал. То, что произошло сегодня, уже стерло в нем всё, что делало его человеком. Они двигались в унисон, но в этом не было ни единства, ни страсти. Движения Дадзая были механически искусны, отточены во многочисленных похождениях по случайным, разовым партнерам. Он не грубил, не причинял ненужной боли, но и не давал ничего, кроме физического ощущения. Не касаний, не ласк — просто скотский акт, лишённый тепла и эмоций. Акутагава чувствовал себя так, словно его душа разрывалась на части от того, что он позволял этому случиться. Он больше не понимал, где кончался его собственный стыд, а где начиналась ненависть. Ненависть к себе, к этому человеку, к их прошлому и настоящему. Когда всё закончилось, Акутагава просто упал лицом в подушку. Он не плакал, не злился. В этом больше не было никакого смысла. Он слышал, как Дадзай поднялся с постели, направляясь на балкон. Слышал, как открылась дверь, как холодный воздух проник в комнату. Ему было всё равно. Если бы Дадзай никогда не вернулся, Акутагава бы не заметил. Тишина на балконе была тяжёлой, пропитанной запахом табака и горечью, которую не могли заглушить ни холодный ночной воздух, ни уличные шумы. Дадзай молча курил, прислонившись к перилам. Его взгляд был пустым, словно он смотрел сквозь город, который перед ним раскинулся. Акутагава вышел следом. Закуривая, он нервно щёлкнул зажигалкой несколько раз подряд, прежде чем пламя вспыхнуло. Затянувшись, он поднял глаза наверх, на тёмный второй этаж прямо над ними. Там едва мерцал слабый свет, и из приоткрытой двери балкона слышался тихий, сдавленный плач, перемешанный с едва различимой инструментальной музыкой. Акутагава не отрывал взгляда от балкона Чуи. Ему казалось, что эти рыдания будто разрывают ночь на части. — Это не Джинко, — предупредительно произнес Дадзай, покосившись на брюнета. Акутагава вздрогнул. Его взгляд метнулся к бывшему ментору, то он тут же отвел глаза в сторону. — Я знаю, — прохрипел он после паузы, но прозвучало это скорее как признание вины, чем ответ. Они продолжали курить, стоя рядом, не обмениваясь больше ни словом. Каждый остался наедине со своими мыслями, и от этого тишина казалась невыносимой. Когда Акутагава наконец выкинул окурок через перила, он повернулся к Дадзаю и спокойно предложил: — Пошли. Допьём то, что осталось. Дадзай медленно повернул к нему голову, его взгляд был всё таким же отстранённым, но на губах мелькнула едва заметная усмешка. — Лучшее предложение от тебя за всю ночь, Акутагава-кун. Они собирались было уйти, когда сверху, из того самого балкона, где только что звучали рыдания, послышалось нечто иное. Тихая песня*. Голос был высокий, чистый, но наполненный такой болью, что он, казалось, застывал в воздухе, словно смог. Акутагава остановился на месте, замерев с рукой на дверной ручке. Он прислушался, и сердце болезненно сжалось. Второй голос присоединился к первому — низкий, мелодичный, словно земля вторила небу. Дуэт был невыразимо прекрасным, и эта гармония, такая нежная и трогательная, была хуже, чем молчание, чем рыдания, чем любая пытка. Дадзай, нахмурившись, дослушал несколько секунд, затем отбросил сигарету и произнёс так, словно эти слова предназначались не столько Акутагаве, сколько самому себе: — Они умеют превращать боль в искусство. А ты? Акутагава ничего не ответил. Он повернулся и зашёл обратно в квартиру. Его движения были механическими, а взгляд остался прикованным к полу. Когда Дадзай последовал за ним и дверь балкона захлопнулась, песня всё ещё звучала за окном. *** С тех пор Дадзай иногда звонил Акутагаве по вечерам. Каждый раз всё повторялось, будто в первый раз. Он говорил, что у него есть «интересная теория», и добавлял небрежно, словно мимоходом: «Ты ведь не занят, Рюноске?» Акутагава никогда не был занят. Никогда не находил причин сказать «нет». Брюнет слушал, прикрыв глаза, зная, чем всё закончится, но всё равно соглашался. Они встречались в каком-нибудь шумном месте, выпивали, желательно до невменяемости. Потом возвращались к нему домой. Никаких вопросов. Никаких притязаний. Дежурная, ставшая привычной, ебля без прелюдий и эмоций. Иногда пожестче, если Дадзай был не слишком пьян, чтобы выдержать ритм. В тот вечер они снова сидели на кухне. Несколько опрокинутых стаканов, запах алкоголя и сигарет. Дадзай лениво наблюдал за Акутагавой, который молчаливой тенью подливал себе ещё одну порцию. — Ты сегодня слишком тихий, Рюноске, — наконец нарушил тишину Дадзай, его голос звучал мягко, почти лениво. Акутагава не ответил. Он только мельком взглянул на него, совершенно без интереса, и снова вернулся к бутылке. И вдруг Дадзай протянул руку. Его пальцы коснулись плеча парня. Это прикосновение не было грубым, даже наоборот — намеренно мягким, поглаживающим, будто проверяющим границы. До боли знакомым. На секунду время застыло. А затем внутри Рюноске как будто что-то щелкнуло, и он больше не мог это контролировать. Брюнет резко обернулся, его глаза вспыхнули яростью. Он схватил нож со стола, его движение было таким быстрым, что Дадзай не успел отпрянуть. Лезвие вошло в плечо, оставляя за собой алый росчерк. — Никогда. Больше. Так. Не. Делай, — голос Акутагавы был пропитан ненавистью, такой, какой Дадзай не слышал уже много лет. Она звенела в каждом слове, во взгляде, который мог бы разорвать его на части. Дадзай молчал. Его лицо осталось бесстрастным, словно всё происходящее было не с ним. Он только медленно перевел взгляд на кровь, просачивающуюся сквозь ткань. — Это прикосновение принадлежит другому, — прошипел Акутагава, сжимая нож так сильно, что пальцы побелели. Его голос дрожал, но это был не страх, а едва сдерживаемый гнев. — Ты прекрасно знаешь, чьё место ты занимаешь. Дадзай смотрел на него с каким-то странным смешением интереса и усталости. — Ты так и не изменился, Рюноске, — тихо сказал он, убирая его руку с окровавленного плеча и берясь за стакан. — Всё такой же предсказуемый. — А ты всё такой же лжец, — выплюнул Акутагава, бросив нож на стол с глухим стуком. На этом всё закончилось. Никакого крика, никакой драки. Шатен просто налил себе ещё стакан и выпил залпом. В тот момент Акутагава вдруг понял, что он больше не может себя обманывать. Эти встречи с Дадзаем — они были не бегством от пустоты, а её новым дном. Вечер закончился, как и все другие. Они напились до беспамятства, каждый в своей тишине. Акутагава уснул, сидя на полу кухни, небрежно накрывшись своим пальто, всё ещё сжимая окровавленный нож в руке. Дадзай уснул рядом с ним, подложив под голову свою куртку, словно ничего не произошло. *** Иногда, возвращаясь домой поздним вечером или целуясь перед подъездом в ленивом пьяном угаре, они пересекались с Чуей и Ацуши. С тех пор как Ацуши ушел из Агентства и стал жить с Чуей, в нем изменилось многое. Теперь он всегда был в своей полузвериной форме — хвост и ушки дополнялись глазами цвета чистого, холодного аметиста. Угольно-черные губы, с застывшей на них дежурной улыбкой, за которыми он прятал острые и длинные клыки. Женственные линии в одежде, выраженная кошачья грация в движениях, утонченность в манере держать себя — всё это делало его удивительно гармоничным дополнением к элегантности Чуи. Очевидно, Чуя учил его не только выбирать красивые побрякушки под стать новому образу. Убедительность холодного лезвия ножа, который Ацуши однажды приставил к горлу Дадзая, была безупречной. Этот жест выглядел так естественно, будто был выучен давно. То было в их первый и последний раз, когда Дадзай, спьяну забывшись, окликнул Чую по имени. Каждый раз, когда их пути пересекались, Ацуши делал шаг вперед, заступая Накахару. Его движения были не агрессивными, а спокойными и твердыми, как у человека, знающего свою роль. Он прекрасно умел дарить близкому человеку ощущение безопасности и защиты. Если они пересекались в дверях, Ацуши был нейтрально вежлив, будто они просто соседи. Он придерживал двери для Акутагавы и Дадзая, чтобы те могли пройти. Его глаза, темно-фиолетовые, холодные, смотрели мимо Акутагавы. Не с ненавистью, не с презрением, а с какой-то ледяной отрешённостью, которая выворачивала душу наизнанку. Акутагава тоже пытался не смотреть. Но каждый раз, проходя мимо, он ловил себя на том, что его взгляд неизменно притягивает серебристая звезда с фиалковым камнем, сверкающая на шее блондина. Каждый раз, после того как он пересекался с Ацуши, Акутагава задавался одним и тем же вопросом: зачем он продолжает носить этот дурацкий чокер? Тонкая бархатная лента со звёздочкой всегда оказывалась в поле его зрения, как бы он ни пытался смотреть в другую сторону. Он хотел бы спросить это у Ацуши. Хотел бы. Но знал, что больше никогда не посмеет подойти и заговорить первым. В такие моменты казалось, что если он сделает шаг навстречу, если осмелится снова заглянуть в глаза Ацуши и увидит там что-то искреннее, настоящий, неподдельный взгляд — такой, каким Джинко смотрел на него когда-то, — он просто умрет. Умрет не от ножа, не от пули, не от чужой Способности и даже не от болезни, а от чего-то другого, неизмеримо более глубокого. Этот страх оказался сильнее всего, что Акутагава испытывал в своей жизни. Он никогда не думал, что именно это станет его слабостью. Но жизнь была непредсказуема, и он ненавидел её за это. Для Дадзая эти редкие встречи были пыткой. Чуя всегда вел себя сдержанно, но при этом его презрение было осязаемым. Он не повышал голос, не бросал язвительных комментариев. И все же от его молчания сжималось горло. Каждый раз Дадзай чувствовал, что стоит ему сделать хоть шаг, хоть взгляд в сторону рыжеволосого мафиози, и Ацуши нападет, как зверь, защищающий свою стаю. Для Акутагавы это было ещё мучительнее. Чуя вообще не смотрел на него. Никогда. Ни злости, ни презрения, ничего. Будто он стал пустым местом. За исключением того раза. Всё началось с невзначай брошенной фразы о том, что Акутагава заебался по полчаса ждать Дадзая каждый раз, когда они договаривались встретиться для очередной попойки. Слово за слово, ссора переросла в скандал. Акутагава и Дадзай кричали друг на друга так, как не делали этого никогда. Их гнев был обоюдным, диким, почти истеричным. — ТЫ ТАК НИЧЕМ И НЕ СТАЛ! — орал Дадзай, едва стоя на ногах от количества выпитого. — После всего, что я вложил в тебя, ты всё ещё тут, цепляешься за меня, как жалкий щенок! — Скажи это ещё раз, — прошипел Акутагава, его голос срывался от ярости, — и я задушу тебя здесь, на месте! Чёрные ленты Рашемон мелькнули в воздухе, готовые атаковать, но Дадзай двигался быстрее. Он рывком схватил Акутагаву за запястье, швыряя на землю. Ленты дрогнули и исчезли, Способность была нейтрализована. — Хочешь меня убить? — произнёс Дадзай тихо, в его голосе звучала ледяная ярость. — Попробуй. Он поднял пистолет и выстрелил в упор. Глухой хлопок разрезал тишину ночи. Но пуля так и не достигла цели. Она замерла, вращаясь в воздухе и мерцая алой энергией, всего в нескольких сантиметрах от груди Акутагавы. — Ты совсем с катушек слетел, Осаму, — раздался низкий, срывающийся от эмоций голос. Дадзай обернулся. Позади него стоял Чуя, его рука была вытянута вперёд, а взгляд горел гневом. Его лицо было бледным, губы дрожали от ярости. — Если ты хоть раз в жизни хотел меня услышать, то слушай сейчас. Ты либо остановишься, либо я сделаю так, что ты больше никогда никого не ранишь. Пуля упала на асфальт с тихим звоном. — Ты… — начал Дадзай, но замолчал, его губы сжались в тонкую линию. — Отойди от него, — рявкнул Чуя, и в его тоне не было места для обсуждений. Он прошёл мимо шатена, его шаги были твёрдыми, почти яростными. Когда он оказался рядом с Акутагавой, тот всё ещё не двигался, его взгляд оставался пустым, словно он всё ещё не мог поверить в то, что только что произошло. Чуя схватил его за руку и рывком поднял с асфальта. — Ты идешь со мной, киддо. — Коротко бросил он. — Вы снова берётесь за старое, Дадзай-сан. Дадзай не обернулся. Он почувствовал, как кто-то приближается к нему, и замер. Ацуши стоял рядом, его звериные глаза светились золотом и пурпуром. — Я провожу Вас в Агентство, — его голос был ровным, но в нём сквозила угроза. — Чтобы Вы проспались. И угомонились. На секунду их взгляды встретились. — Вы слышали меня? — Ацуши наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом. Дадзай молча отвел взгляд. — Идёмте, Дадзай-сан, — бросил оборотень и повернулся к дороге. Чуя и Акутагава остались вдвоем. Рыжеволосый мафиози проводил брюнета до квартиры. Они не обменялись ни словом. Мужчина помог Акутагаве лечь, осмотрел его лицо, руки, проверяя, нет ли ран. Всё это было деловито, сдержанно, но в каждом движении чувствовалась странная, отчужденная забота. Накахара оставался с ним до тех пор, пока в квартиру тихо не вошел Ацуши. — Чуя-сан, — позвал он мягко. Оборотень подошел ближе, подал ему руку, чтобы помочь подняться с постели, где он сидел рядом с Рюноске. — Пойдемте домой, — сказал он. Чуя кивнул, бросив последний взгляд на Акутагаву. Они вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. Брюнет так и остался лежать в тишине, уставившись в потолок. За дверью медленно затихал звук их шагов. *** Акутагава продержался ровно неделю. Сегодня они с Дадзаем, на удивление, обошлись без скандалов. В заведении выпили ровно столько, чтобы мир вокруг начал становится немного размытым, и молча пошли по знакомому маршруту, домой. Акутагава остановился перед подъездом, ощущая, как холодный ночной воздух слегка проясняет голову после очередной попойки. Он даже не сразу заметил, что рядом с ним и Дадзаем раздались чужие шаги. Чуя. Его взгляд, полный ненависти, метнулся к Дадзаю, будто нож, готовый вонзиться в горло. — Нам нужно поговорить. — Голос его был тихим, но в нём чувствовалась глухая ярость. Дадзай, неожиданно для себя, застыл. Акутагава, поймав этот короткий момент замешательства, молча обвёл обоих взглядом. Он знал, что это его не касается. И знал, что если останется, то всё равно станет невольным свидетелем чего-то, что лучше было бы не видеть. — Пойду прогуляюсь, — спокойно бросил он, будто речь шла о самом обыденном решении, и, развернувшись, ушёл в темноту улицы. Он не видел, как Дадзай проводил его взглядом, не видел, как тот на мгновение осунулся, как будто Чуя стал для него воплощением смертного приговора, который нужно будет принять с достоинством. Но Акутагава понял. Он понимал Дадзая слишком хорошо. Теперь он знал, что чувствовал этот человек, который изо всех сил пытался не потерять свою маску. Понимал, почему именно сейчас, когда Дадзай снова оказался раздавлен тяжестью собственных ошибок, он выглядел так, будто был готов, наконец, заплатить последнюю цену за все содеянное. “Ты уже понял, что тебе не сбежать,” — подумал Акутагава, глядя вперёд, туда, где чёрные тени деревьев парка прятали его от чужих глаз. Он брёл по аллее, вдыхая горьковатый запах весеннего цвета и сырой земли. Чужие голоса растворились в его голове, как шум далёкого прибоя. И ему было всё равно. Не в том смысле, что он больше не чувствовал. Нет, он чувствовал. Чувствовал всё, но как будто издалека. Он шёл и думал, что теперь понимает, почему Дадзай выглядит так. Как будто исполнитель его приговора — самый прекрасный на свете человек. Только в этот раз Акутагава не видел в этом трагедии. Лишь холодное, безразличное принятие того, что он не единственный, кого разрушают подобные чувства. ************************************************************************** * - песня, которую слышали Акутагава и Дадзай, это “Oh My Clematis” из Alien Stage в исполнении Ацу и Чуи. Это просто волшебно.