У меня есть теория, Джинко

На дворе была поздняя весна, и воздух наполнял сладкий аромат цветущей сакуры. Акутагава шел по парку медленно, почти не поднимая глаз. Лёгкий ветер шевелил ветви деревьев, на землю осыпались нежные лепестки, но он этого не замечал. Он остановился у самого большого дерева, тяжело опёрся на ствол и безразлично уставился на озеро в центре парка. Вода отражала бледное небо, словно сама природа отразила его внутреннюю пустоту. Мысль пришла неожиданно и обожгла своей простотой: утопиться в этом озере. Но так же быстро он её отбросил. “Слишком долго. И холодно,” — равнодушно подумал Акутагава, словно размышляя о погоде. Вместо этого он достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Абсент, выпитый с Дадзаем, всё ещё горчил во рту. Чиркнув зажигалкой, он затянулся, но едва сделал первый вдох, как лёгкие тут же ответили мучительным, рвущим кашлем. Кровь выступила на губах, он зажал рот рукой, склонившись к земле. Согнувшись пополам, он услышал вздох — тяжёлый, усталый, исходящий откуда-то сверху. Чья-то рука мягко, но уверенно забрала сигарету из его пальцев. — Не с твоими лёгкими, — раздался спокойный голос, который он узнал бы среди тысяч других. Когда приступ наконец прошёл, Акутагава поднял голову и увидел Ацуши. Тот сидел на ветке сакуры, как будто она была самой удобной скамейкой, свесив ноги и пушистый хвост. Белоснежная шерсть почти сливалась с нежными лепестками. Его темные, фиалковые глаза отражали слабый лунный свет, но эмоций в них не было. Ни злости, ни радости, ни сожаления — только странное, нечитаемое спокойствие. Ацуши покачал головой, словно упрекая Акутагаву за сигарету, и стряхнул пепел с кончика, не глядя на неё. — Если бы ты думал, что делаешь, ты бы понял, что курить — это последнее, что тебе нужно, — сказал он ровным голосом. Акутагава молчал. Слова оборотня прозвучали настолько буднично, что он даже не знал, как на них реагировать. Их первый разговор после того случая в баре, но он звучал так естественно, как будто они виделись только вчера. — Что ты здесь делаешь? — наконец хрипло спросил он. Ацуши посмотрел на него, затем на сигарету в своей руке, будто раздумывая, что с ней делать. — Иду за тобой, — ответил он спокойно. — От самого дома. Просто ты не заметил. — Зачем? — Акутагава не скрывал раздражения. Ацуши вздохнул, сломал сигарету пополам и бросил на землю. — Если бы ты не вздумал курить, я был бы и рад не показывался, — ответил он, переводя взгляд на полную луну, что висела высоко в небе. Некоторое время они молчали. Тишину нарушал только слабый шелест листьев и редкие звуки издалека. Акутагава отвернулся, снова глядя на озеро. Он ждал, когда Ацуши уйдёт, но тот оставался на месте, спокойно сидя на ветке. — Как думаешь, они помирятся? — вдруг тихо спросил Ацуши, нарушая молчание. — Кто? — Акутагава бросил на него быстрый взгляд. — Дадзай и Чуя, — ответил блондин, не отрывая глаз от луны. Акутагава хмыкнул, усмехнувшись уголком губ. — Это касается только их. Ацуши пожал плечами, не спуская взгляда с ночного неба. — Я просто думаю, что если такие, как они, могут помириться… то, может быть, в мире ещё осталась надежда, — проговорил он тихо, почти шёпотом. — Чуя сделал первый шаг. Я знаю, что это далось ему нелегко. Но если он решился, значит, в нём достаточно силы. Изумительной силы. — Сила… — фыркнул Акутагава, ядовито усмехнувшись. — Ты всё ещё веришь в эту чушь? — Верю. Потому что вижу её каждый раз, когда смотрю на Чую. Акутагава, поймав эти слова, почувствовал, как его сердце болезненно сжалось. Он бросил короткий взгляд на Ацуши, надеясь прочитать в нём хоть толику прежней растерянности, но встретил лишь спокойствие и тёплую настойчивость. — Я бы хотел, чтобы ты увидел её в себе, Акутагава, — тихо добавил Ацуши. Эти слова затронули что-то внутри мафио. Рука машинально потянулась к карману, но зажигалка уже была пуста, а другая сигарета слишком мятая, чтобы её можно было зажечь. — Не делай глупостей, — добавил Ацуши, заметив его движение. Он спустился с дерева лёгким, почти невесомым кошачьим движением и оказался рядом. Его пушистый, полосатый хвост мягко коснулся руки Акутагавы, когда он приблизился. Пальцы оборотня аккуратно легли на плечо брюнета. Тот вздрогнул, но не обернулся. — Не трогай меня, Джинко, — холодно сказал он. Ацуши напрягся, но не отступил. Он шагнул ближе, руки, казалось, становились тяжелее от страха, но он все же обнял Акутагаву со спины, зарывшись лицом в его плечо. — Я люблю тебя, — выдохнул он, голос сорвался на шепот. Акутагава почувствовал, как блондин прижался к нему, обхватив его своими теплыми руками. — Я так скучал по тебе. Каждый раз, когда мы пересекались, мне приходилось собирать всю свою волю, чтобы не схватить тебя за руку и не умолять поговорить, — голос Ацуши дрогнул, но он продолжал, обретая силу. — Я все еще не понимаю, зачем ты это сделал. Зачем поцеловал Дадзая, зачем спал с ним… Но, Акутагава, прошу, не отворачивайся от меня. Дай мне шанс понять тебя. Быть рядом с тобой. Его голос был наполнен отчаянием и надеждой. — Я не просил бы этого, если бы видел, что ты счастлив. Но все, что я вижу, — это как эта ситуация медленно убивает нас всех. Чую. Дадзая. Тебя. И меня. Акутагава стоял неподвижно. Слова Ацуши были теплыми, искренними, но они не находили отклика. Они словно проходили сквозь него, не задевая ни единого нерва. Брюнету казалось, будто его отрезали от всего мира, будто он смотрит на происходящее из-за стеклянной стены. — Ты должен был сказать это раньше, Джинко, — ровным голосом произнес Акутагава, даже не обернувшись. Ацуши замер, не отпуская его. — Теперь это неважно, — продолжил брюнет. Его голос был ровным, но в нем звучала какая-то зловещая отрешенность. — Мне уже все равно. Каждое слово, произносимое им, звучало горше полыни. Акутагава чувствовал себя так, будто заживо отрезает от себя куски плоти, чтобы искупить каждый произнесенный звук. — Ты ведь сам говорил, что большинство людей живут без чувств, с теми, с кем просто удобно. Кто способен закрыть их базовые потребности. Знаешь что? Мне это подходит. Большее меня не интересует. Ацуши крепче сжал его в своих руках, его дыхание стало неровным. — Это неправда, — тихо сказал он. Акутагава вырвался из его объятий, не оборачиваясь. — Сейчас все еще холодно, — бросил он, поправляя воротник. — Иди домой. И, не дожидаясь ответа, пошел прочь. — Прости. Шаги Рюноске замедлились, но он не остановился. “За что?” — мелькнуло в голове, но ответа не было. Он не понимал. “За что Джинко извиняется? За что просит прощения у меня, человека, который, кажется, уже давно утратил всё человеческое?” Он не обернулся, не хотел видеть выражение на лице Ацуши. Но его собственное лицо исказилось от какого-то странного чувства — смеси глухого раздражения и глубокой, невыносимой горечи. Ацуши стоял на месте, не двигаясь. Его руки бессильно висели вдоль тела, а взгляд был устремлён на уходящую фигуру Рюноске. “Прости…” Он и сам не знал, зачем сказал это. Может, извинялся за свои собственные слабости, за то, что всё ещё боится быть рядом с таким человеком, как Акутагава. Может, за то, что был недостаточно сильным, чтобы дотянуться до него. А может, извинялся за то, что всё-таки осмелился попробовать. “Прости,” — вновь звучало в голове Рюноске, когда он вышел за пределы парка. Он хотел спросить: за что? Но, если честно, он боялся ответа. *** Когда Акутагава открыл входную дверь подъезда, холодный воздух ночи слегка обжёг его лицо. Взгляд скользнул к освещённому коридору, и в тусклом свете ламп он заметил две фигуры. Чуя и Дадзай. Дадзай стоял, прислонившись к стене рядом с дверью в квартиру Акутагавы, его привычная легкая улыбка едва заметно тронула губы... Они близко друг к другу — даже, слишком близко. Рука Дадзая привычно покоилась на плече Чуи, пальцы едва заметно подрагивали, словно он только что с трудом удержался от какого-то необдуманного порыва. Чуя что-то говорил — Рюноске не слышал слов, но видел его лицо, светлое, открытое. И это… это неправильно. Дадзай никогда так не улыбался ему. Рюноске молчал. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд устремлен куда-то за их спины. Он чувствовал, как сигареты в руке сминаются, почти рвутся. Это движение вернуло его к реальности. Они заметили его одновременно. Дадзай повернулся первым, его улыбка быстро угасла, уступая место нейтральному выражению. Чуя, наоборот, смотрел на Акутагаву с чем-то вроде ожидания, надежды, что ли. — Киддо, — мягко окликнул он, делая шаг вперёд. — Как ты? Как поговорили с Ацуши? Чуя говорил осторожно, доброжелательно, но эти слова прозвучали для Акутагавы очередной насмешкой. Что он вообще может знать о том, каково ему сейчас? Этот человек — тот самый Чуя, который когда-то помог ему, — теперь стоял рядом с тем, кто оставил его умирать. Они оба теперь на другом берегу, там, где свет и тепло, а он остался в одиночестве на своем обугленном острове. Он сжал зубы, чувствуя, как злоба закипает в груди. Она накатывала волнами, захлестывая с головой. Хотелось кричать, ударить, выместить эту ярость на чем угодно. Но вместо этого он сделал единственное, что действительно умел лучше всего. Отвёл взгляд. — Не твое дело, — бросил он низким, сдавленным голосом. Затем прошел мимо них, едва удерживаясь от того, чтобы распахнуть дверь сильнее, чем нужно. Она захлопнулась за ним с гулким стуком. Дадзай несколько секунд смотрел на закрытую дверь, лицо его оставалось непроницаемым, но взгляд задержался слишком долго, чтобы это выглядело случайным. Затем быстро взял Чую за руку, пальцы крепко обвились вокруг тонкого запястья. — Осаму, что ты делаешь? — удивлённо отозвался Чуя, но тот уже тянул его к лестнице, ведущей на этаж выше. — Нам ещё нужно обсудить много вещей, Чуя, — сказал Дадзай, его голос прозвучал на удивление серьёзно. — Это не разговор для лестничной площадки. Рыжеволосый удивлённо нахмурился, но позволил себя увлечь, бросив последний взгляд на закрытую дверь Акутагавы. За дверью Рюноске стоял, прислонившись к стене, и слушал удаляющиеся шаги. Пространство вокруг казалось ещё более пустым, чем обычно, хотя оно всегда было безмолвным и одиноким. Он снял обувь, аккуратно поставив её у входа, и прошёл в комнату, где даже стены, казалось, давили своей тишиной. “Он снова бросил меня. Снова забрал те крохи человеческой жизни, что у меня были.” Этот человек сначала уничтожил его веру в собственную ценность, его стремление быть нужным, заменив их нездоровой, всепоглощающей зависимостью. Затем он выбил почву у него из-под ног, лишив поддержки и ласки, которую мог дать Ацуши. А теперь… теперь он смотрел на Чую так, будто это единственное, что имеет значение в его жизни. Рюноске резко мотнул головой, будто пытаясь прогнать наваждение. Он подошел к полке, стал хвататься за что попало, чтобы заполнить руки, занять их. Пачка спичек, чашка, кубики сладкого сахара — не важно. Главное, чтобы не думать о том, как Дадзай смотрел на Чую. Акутагава повернулся к плите, достал из шкафа потрепанную ложку. Руки заметно дрожали. На столе перед ним стояла кофеварка, в которую он уже пересыпал слишком много молотых зерен. Его движения были автоматическими: зачерпнуть, насыпать, включить газ. Через несколько минут он перелил готовый кофе в чашку и сделал первый глоток. Горечь обожгла язык, и он поморщился, но это было неважно. С чашкой в руках он вернулся в свою комнату, чувствуя, как тишина квартиры сковывает его тело. Здесь всегда было тихо. Даже когда здесь был Дадзай, они часто сидели молча, в этой почти мертвой атмосфере. Теперь нет даже этого — только холодные стены и затхлый воздух. Он сел на кровать и закрыл глаза, пытаясь хотя бы ненадолго избавиться от бесконечного потока мыслей. Но тишину нарушил знакомый звук. Он поднял голову. Из приоткрытого окна доносились мелодичные голоса. Чуя и Дадзай. Их было слышно даже отсюда, хотя они находились этажом выше, на балконе. Чуя что-то говорил с легким смехом в голосе, а Дадзай ответил ему, и его голос звучал мягко, весело. Эти звуки пронзили его до глубины души. Они казались совершенно неправильными. Почему? Почему он — тот, кто разрушил его жизнь, сломал его дважды — теперь может смеяться? Дадзай смеялся. Он был счастлив. Счастлив с Чуей. Акутагава поставил чашку на тумбочку так резко, что горячий кофе чуть не выплеснулся на пальцы. Они вместе. Сейчас они наверху, прямо над ним. Без ссор. Без криков. Без поножовщины и попыток утопить свою жизнь на дне бутылки. “А я один”. Эта мысль звучала так отчетливо, что он едва не произнес её вслух. Он сделал еще один глоток, обжигаясь, но даже горечь кофе не смогла заглушить этот звук: смех, обрывки слов. Они звучали, как издевка. Он наклонился вперед, уткнувшись лицом в ладони. Почему все так? Почему он остался ни с чем? Он открыл новую пачку сигарет, но первая же вытащенная сижка сломалась между пальцами. Он со всей силы швырнул коробочку на пол, чувствуя, как в груди все переворачивается от ненависти — но она бессильна. Он знал это. Ничего не изменится. Его ненависть не вернет Ацуши, не заберет у Дадзая эту беззаботную улыбку. Даже Ацуши, единственный, кого он когда-либо любил, не в состоянии этого изменить. Мысль пронзила, как молния, едва он осознал её. Он любил Ацуши. От осознания этого чувства перехватило дыхание. Он любил Ацуши за то, что тот приходил к нему раз за разом, несмотря ни на что. За то, что этот странный, немного безумный и запуганный человек был единственным, кто вызвал в его душе трепет, живое тепло, на которое он даже не знал, что способен. Он любил его. И, зная себя, он точно мог сказать что никогда больше не почувствует этого ни к кому другому. Но что с того? Что толку в этом признании, если Ацуши уже не может его спасти? Если сам Рюноске — это только руины, на которых уже ничего не построить? Одиночество накрыло его с головой. Оно стало физически невыносимым, удушающим. Мафиози понял, что не сможет так сидеть дальше, в этой тишине, под мелодичный перелив до боли знакомых голосов. Резко поднявшись с кровати, он накинул привычное рабочее пальто. Нужно уйти. Нужно забыться. Бар. Выпивка. Чужие руки. Хоть что-нибудь, чтобы перестать чувствовать это гнетущее ничто. Бар встретил его шумом, дымом и запахом алкоголя. Он прошел к стойке, занял привычное место. Он знал, что на него смотрят. Он все еще завораживающе красив, несмотря на темные круги под глазами и мертвенную бледность. Красив так, что невозможно отвести глаз. Первый виски обжег горло. Второй — уже не так сильно. На третьем он почувствовал, как злоба утихает, а вместо нее появляется тупое, привычное ощущение пустоты. Двое подошли почти сразу. Парень и девушка. Улыбки, фразы с двойным смыслом, легкие касания — все это было привычным. Они были настойчивыми, но Акутагава не возражал. Они подойдут. Сегодня все подойдут. Когда он возвращался домой, они шли рядом, слишком близко. Кто-то из них даже коснулся его руки, пытаясь быть внимательным, но он не обратил на это внимания. Всё происходило словно в тумане, словно это был не он. Он не спросил их имен, не старался запомнить лица. Это не имело значения. Девушка кокетливо смеялась, слегка касаясь его плеча. Парень заискивающе бросал взгляды, улыбался, говорил комплименты. Они оба пытались быть для него интересными, но он даже не пытался сделать вид, что слушает. На лестничной площадке он заметил его. Ацуши. Тот сидел у двери, обхватив колени руками, взгляд усталый, лицо бледное. Накаджима поднял голову, как только услышал шаги. Его глаза встретились с глазами мафиози, и на миг в них промелькнула надежда. — Акутагава, — голос прозвучал тихо, дрожаще. Брюнет остановился на мгновение. Его пальцы сжали ключи так, что металл впился в ладонь. Он смотрел на Ацуши, холодно, отстраненно, словно это была ненужная, чужая вещь. Он молча прошел мимо оборотня, открыл дверь, слегка толкнув её плечом. — Пожалуйста, поговори со мной, — снова произнес Ацуши, его голос был слабым, почти мольбой. Акутагава шагнул внутрь, не оборачиваясь. Пара скользнула вслед за ним. Девушка на мгновение замедлилась, задержала взгляд пронзительно синих глаз на Ацуши — с мягким, призрачным сочувствием. — Прости, — сказала она так тихо, что Ацуши бы не услышал, если бы она не наклонилась к нему, щекоча щеку мягкими серебряными волосами. Едва брюнет сделал шаг в прихожую, девушка потянула его за лацканы пальто, впившись в губы поцелуем. Её губы были мягкими, влажными. Её парень моментально взял инициативу на себя, его руки гладили Акутагаву по груди, срывая с него пальто и рубашку. — Ты такой красивый, — с благоговением прошептала девушка, целуя его в шею. Он откинул голову назад, позволяя им целовать себя, стягивать с него одежду, бросая ее на пол. И в этот момент он услышал слабое царапанье в дверь. — Рюноске… — голос Ацуши звучал тихо, словно он из последних сил пытался достучаться. — Выйди, пожалуйста. Акутагава на миг замер. Горло сжалось, но он тут же закрыл глаза, заставляя себя не реагировать. Снова царапанье. — Ты слышишь меня… Я знаю, что слышишь, — голос Ацуши дрогнул. За дверью послышался глухой звук — Ацуши облокотился на неё, а затем начал сползать вниз. — Пожалуйста, просто поговори со мной… хотя бы пару слов, — его голос затихал, становился всё слабее. Девушка провела руками по плечам Акутагавы, её движения были ленивыми, но уверенными. Парень подошёл ближе, облокотившись на стену, его взгляд скользнул к двери, за которой раздавались сдавленные всхлипы. — Жалко парня, — с усмешкой произнёс он, кивая на дверь. — Может, впустим его? Пусть составит нам компанию. Девушка замерла на миг, а затем осторожно глянула на брюнета, словно спрашивая у него разрешения. — Ну… Это может быть интересно, — протянула она. — Он совсем расстроен. Утешим его… вместе?... Акутагава резко поднял взгляд. Парень уже оттолкнулся от стены и сделал шаг к двери. — Эй, грусняшка, — продолжал он, уже громче, чтобы его точно услышали за дверью. — Хочешь к нам? Будет весело! Рюноске почувствовал, как внутри его что-то разрывается. Мгновенная, яростная волна ненависти поднялась откуда-то из самого дна его существа. “Весело?” Его рука дёрнулась вперёд, схватив парня за плечо и резко разворачивая к себе. Ленты Рашемон ощетинились за его спиной, хищно нацелившись на потенциальную жертву. — Будешь творить херню — я тебя прирежу, — холодно бросил он, глядя прямо в глаза парню. Тот замер, его насмешка мгновенно растаяла. — Эй, спокойно, это всего лишь шутка, — пробормотал он, подняв руки. — Заткнись, — резко отрезал Рюноске, отпуская его с такой силой, что тот едва не пошатнулся. Девушка сделала шаг назад, её выражение лица стало осторожным. — Ладно, ладно, забудь. Просто мысль, — произнесла она, пытаясь сгладить ситуацию. Рюноске повернулся к ней, его взгляд был настолько острым, что она инстинктивно прикусила губу и замолчала. — Вы оба — рты закрыли. Перейдём уже к делу, — бросил он холодно. Девушка кивнула, пытаясь вернуть себе уверенность, но больше ничего не сказала. Парень остался у стены, осторожно потирая плечо. Акутагава обернулся к двери. “Как только мы выйдем отсюда, я вас обоих прикончу. В ближайшем переулке.” Эта мысль была единственным, что удерживало его от того, чтобы просто вышвырнуть их из квартиры прямо сейчас. “Вы хотели сыграть на этом? На его слезах? На том, что он плачет не из-за себя, а из-за того, до чего я докатился?” Его пальцы сжались в кулаки. Рыдания за дверью становились всё глуше, как будто Ацуши просто больше не мог дышать. Рюноске отвернулся от двери, его лицо стало каменным. — Начинайте, — сказал он резко, и в его голосе было что-то такое, что девушка даже не решилась снова дотронуться до него. Парень прижал его к двери, грубо целуя в ключицу. Его разворачивают, осторожно, как дорогую куклу, помогают опереться о входную дверь. Он слышит резковатый, металлический звук открываемой упаковки с презервативом и чувствует как парень, быстро, нетерпеливо входит в него. Боль от этого небрежного действия давно стала привычной, но Рюноске все равно приходится сцепить зубы, чтобы не вскрикнуть. Мужские пальцы сжимаются на его бедрах, оставляя красные следы. Громкие влажные шлепки, нарочито развратные, отвратительно фальшивые стоны за его спиной, явно слышные на всю лестничную площадку. Парень трахает его с такой силой, что каждый его толчок отдается гулом в двери, на которую все еще опирается Рюноске. На неё же по ту сторону опирается Ацуши. И за всем этим — рыдания. Оборотень больше не просит, не говорит. Он просто рыдает, сидя на холодном полу. Акутагава чувствует каждый толчок, каждое движение чужой плоти внутри себя. Они заполняют его тело, но не трогают душу. Вместо наслаждения — только ненависть. К себе. К Ацуши. К ситуации, в которой он снова оказался, на этот раз полностью по своей воле. “Я убиваю его.” Эта мысль делает больнее, чем чужие руки, впивающиеся в его кожу. “Я убиваю себя.” Но он не останавливается. Такой вариант ему подойдет. Они все подойдут.