All this and heaven too

      Вся эта история с самого начала — одна большая неразбериха. Ксюша, вопреки обыкновению, соглашается на дискотеку с Плотниковым идти и, как дура, напивается в стельку от волнения, и в чужой общаге просыпается наутро — слава богу, в одежде, и выслушивает поток колкостей от высокомерной блондинки, растолкавшей её локтями.       Общага та оказывается женским общежитием МГИМО, куда Ксюша ходит на лекции. А блондинка оказывается Зоей.       Ксюша её, как и многих других студентов, тоже знает: видела мельком на семинарах и совмещённых лекциях — и имеет о ней не лучшее мнение. Зоя слишком громко смеётся, Зоя заплетает косу прямо на лекции, подкрашивает губы возмутительно алой помадой и дерзит преподавателям, Зоя никогда не здоровается и смотрит своими голубыми глазами так, словно выше на голову. Но ей восемнадцать и она всего лишь первокурсница, о чём нельзя догадаться по первому взгляду. Зоя красится на десять лет старше, курит тонкие сигареты за углом института и одевается, словно на дискотеку; Зоя в прямом смысле слова задирает голову и делает вид, что уже всё давно поняла про эту жизнь.       Ксюша с ней ни разу с глазу на глаз не говорила, только смотрела; смотрела, думая о том, что им совершенно не по пути. Вокруг Зои всегда много людей, до Ксюши же доходили, только когда нужна была помощь, Ксюша тихоня, староста и занята тем, что воспитывает в себе гения…       Зоя ругается и шипит, что Ксюша её кровать заняла — верхнюю, блять, что хрена она вообще припёрлась, что пить не умеет, на Плотникова матерится — грубо так, что он в людях совсем не разбирается и девчонок всяких таскает… «Какие тебе дискотеки? — спрашивает она почти ласково, подав полотенце и убрав со щеки влажные пряди. — Студентка, спортсменка, комсомолка и просто красавица», — хмыкает и улыбается кончиком губ.       Ксюша прячет алеющее лицо в полотенце и жмурится, останавливая карусель перед глазами; сил ругаться с кем-попало у неё нет, хочется поскорее вернуться к себе.       Голова потом весь день — тяжёлая, мысли спутанные и все — об этой Зое. О том, что пока Ксюша с её кровати не скатилась, чувствовала сладкий, тёплый аромат, наверное, её духов, отпечатавшихся на подушке. О том, что голос у неё завораживающий, как у змеи, которая гипнотизирует жертву взглядом. О том, что, пусть и фифа — откуда-то она родом? — но внутри неё есть что-то…       Ксюше это не нравится, только сосредоточится на нормативно-правовых актах, регулирующих вмешательство государства в экономику, совсем не получается. Какие существуют модели?.. Господи, она же собралась зимой уже в аспирантки переводиться!       Зоя караулит её возле кампуса Вышки, держа в руках забытую Ксюшей книгу — и Ксюша немеет, вдруг чувствуя едва теплящуюся радость. «Зачем ты вообще взяла её с собой? — усмехается Зоя. — Точно заучка. Ещё и староста, поди?» Она спрашивает — но смотрит так, что становится понятно: ответ ей не нужен, она всё знает. Ксюша хочет отмахнуться, просто забрать свой томик по анализу моделей управления государством — правда, зачем она его взяла? — уйти и выкинуть последние сутки из головы.       Но Зоя улыбается, машет на прощание: «Увидимся», — обещает. И Ксюша почему-то начинает ждать. Это не мудрено, думает она про себя. К таким людям тянет — уверенным в себе, красивым, лёгким на подъём, энергичным. Ярким. Это естественно, главное, не поддаваться, сосредоточиться на том, что действительно важно… Но Зоя теперь занимает слишком много места, попадается на глаза будто бы нарочно и улыбается, машет рукой, заговаривает, провожает до выхода их корпуса, садится рядом на лекциях, обдавая терпко-сладким ароматом духов. Смотрит.       И Ксюша привязывается. Прикипает. Очаровывается.       Сердце стучит быстро-быстро и как будто в глотке. Ну хочется и хочется видеться чаще, ну смеётся она над шутками глупыми абсолютно, ну губы подкрашивает и в зеркало перед выходом пялится, точно на свидание собирается, волосы и джемпер поправляя, ну снится ей Зоя… Подумаешь…       Зоя зовёт гулять по набережной, Зоя зовёт вместе заниматься — даже не говорить ни о чём, просто в библиотеке за одним столом сидеть, Зоя зовёт в гости к чужим людям, постоянно напоминая, что пить Ксюше много нельзя. Ксюша показывает ей Москву, все самые любимые места, Ксюша делится конспектами и бутербродами, Ксюша кутает Зою в шарф зимой и натягивает на неё свою шапку.       Нежное и щекочущее разрастается постепенно, теплом от Зоиной близости вспыхивает, щенячьим восторгом, стоит той рядом появиться, трепетом по телу разливается от мыслей, сладостью на языке, и так больно жалит в грудь тоской или ревностью, словно в одно мгновение вспыхнувшая спичка обжигает.       У Ксюши постоянно красные щёки, и она готова молиться, чтобы Зоя на это внимание не обратила; Зоя смотрит, прикусив губу, но ничего не говорит. Они делят на двоих одну сигарету; Ксюша закашливается, Зоя смеётся и похлопывает по спине; цыганский поцелуй — почти как настоящий. Ксюша курить и себя вести не умеет: у неё друзья чисто номинальные, у неё знакомые, на которых она эмоции не тратит, только Лёшке подзатыльники отвешивает, потому что дурной… У Ксюши потеют ладони и сердце бьётся в глотке, страшно сделать что-то не так. Страшно показаться глупой, страшно ошибиться, страшно…       Ксюше почти физически больно от того, насколько сильно и постоянно ей хочется рядом с Зоей быть. Они и так видятся чуть ли не каждый день, сидят друг к другу близко, бёдрами и плечами соприкасаясь, и Зоя, смеясь, утыкается лбом Ксюше в висок, сжимает её за руку, утягивая на прогулку, мажет губами по щеке на прощание и обнимает крепко-крепко при встрече — и Ксюша дёргается, сгорая изнутри; то ли сбежать хочется, то ли прижаться теснее. Ксюша чувствует себя безвольной. Ей за это стыдно: ну разве можно так реагировать?       Всё это отдаёт чем-то странным, неправильным.       Но представить, что она в один день подойдёт к Зое и скажет: «Не хочу тебя больше видеть никогда» — не может.

***

      Ксюша экстерном заканчивает магистратуру и поступает в аспирантуру, заканчивается зима, сходит снег и распускаются первые ярко-зелёные листья. Зоя выкидывает шапку, меняет шарф на бусы, наносит тени ярче и гуще, прогуливает пары и много смеётся.       Ксюше почти через неделю — двадцать. В четверг, не удобно, и она гадает, стоит ли отложить празднование до субботы — так родители наверняка позовут на шашлыки в деревню, стоит ли вообще праздновать? Да и как, кого она пригласит? В прошлые года она даже не задумывалась над этим — обычный день; а сейчас у неё есть Зоя. И как будто то, что они проведут эту дату вместе, будет значить безоблачное будущее. Ксюша усмехается про себя — до чего же глупо.       Они гуляют, зашли куда-то далеко от Зоиного общежития и за домами виднеются макушки деревьев.       Зоя вдруг останавливается у кондитерской. На больших окнах аппетитные рисунки ватрушек, пирожков и пирожных. Зоя вздыхает:       — Зайдём? — и уже ступает на крыльцо — словно она шла сюда намеренно. Ксюша пожимает плечами. Она совсем не голодна, но не хочет отказывать…       Зоя придирчиво рассматривает витрину с пирожными; Ксюша уже знает, она любит сладкое, и сейчас становится похожа на маленькую девочку в отделе с конфетами.       — Тебе что больше нравится? — спрашивает, будто невзначай. Ксюше тоже приходится сосредоточиться, вчитаться в ценники.       — Не знаю, я как-то не особо. Эклеры ничего так…       Зоя фыркает:       — Ничего скучнее в жизни не слышала. Ещё скажи «профитроли». Или киевский торт.       — А тебе, что, «Прагу» подавай? — усмехается Ксюша, складывая руки на груди.       — Можно… — задумчиво тянет Зоя, подходя к другой витрине, и шумно вздыхает. Хмурится. Но потом поднимает на Ксюшу воодушевлённый взгляд. — А чизкейк хочешь?       — Нет, он странный. Я ничего не хочу.       — Тогда куплю тебе эклер.       И она уже обращается к продавщице, оставляя Ксюшу, полную смущения. И вопросов: откуда такие деньги и такая щедрость.       Не то чтобы Зоя жаловалась на недостаток средств, да и Ксюша с ней по магазинам не ходила. А Зоя, словно Вера: «оклад у неё секретарский, а туалеты сплошь заграничные». Митя, однокурсник, сплёвывал, что Зоя — шлюха и до близкого знакомства Ксюша даже готова была поверить. Мало кто из их общих знакомых знал что-то о Зое, словно до МГИМо её не существовало вовсе.       — Пошли, — Зоя улыбается, держа в руках пакетик с пирожными, и придерживает дверь. Ксюша чувствует радость и опускает глаза.       Они доходят до Битцевского леса, устраиваются на скамейке, которую пригревает распаляющееся солнце, и Зоя отдаёт Ксюше эклер, а сама с придыханием принимается за кусочек торта, что-то прошептав себе под нос. Ксюша, отчего-то, не смеет нарушать тишину.       Она себя особенно счастливой вдруг чувствует.       Ксюша изо всех сил старается запомнить этот момент. Лёгкие дуновения теплеющего ветерка, отпечаток солнечных лучей на макушке, плечах и коленках, запах свежей зелени и недавно оттаявших сугробов, Зоя — совсем рядом, и они вместе едят сладкое. Ксюше кажется, что это самый вкусный эклер в её жизни, и она ест медленнее, хотя, на самом деле, ничего особенного.       Ксюша старается даже дышать тихо, чтобы не спугнуть иллюзию такой простой близости. Ксюше уже сложно понять, на самом ли деле они такие хорошие подруги — подруги ли вообще? — или она всё себе придумала.       — Я в детстве мечтала каждый день есть пирожные, — говорит Зоя внезапно — и смотрит, словно ждёт, что Ксюша чем-то в ответ поделится. Зоя сама редко о себе рассказывает, и никогда нельзя понять в шутку она или всерьёз.       Ксюше к ней душой тоже ближе быть очень хочется.       — Сегодня какой-то особенный день?       — Нет, — выдыхает Зоя напоказ легко и улыбается — натянуто; это Ксюша уже различает. — Сегодня день рождение. Мне восемнадцать, — у Зои дёргается уголок губ. Усмехается: — Теперь нормальное место для практики найду и к чёрту эту учёбу.       Она откидывается на скамейке, задирая руки над головой и прикрывает глаза.       У Ксюши что-то трепещет за рёбрами; она не знает, на что ей отвечать. Зое ответ как будто и не нужен уже — но теперь Ксюше очень хочется говорить.       — Я мечтала… — и вдруг она мучительно не может вспомнить, о чём. У неё же вроде столько целей было, столько надежд и желаний, столько идей, а… — Прочитать все книжки в родительской библиотеке.       Зоя хихикает, открывая глаза и садится к Ксюше лицом, ногу подгибает, облокачивается о спинку лавочки.       — И как?       — Не прочла, — Ксюша смущённо улыбается. — Там были бульварные романы, «Молот ведьм» и «Домострой».       Теперь Зоя хохочет в голос, и Ксюша заражается её весельем.       Никакая Зоя не змея — она похожа на бабочку или… шмеля. Пушистая, с яркими жёлтыми полосами, носящая в сумочках пыльцу и спящая в бутонах цветов — но об этом мало кто знает, а только боятся, что она ужалит лишь потому, что оказались рядом. А ведь только шмелиные самки имеют жало и используют его для защиты…       — Ты свободна четвёртого мая вечером? — спрашивает Ксюша неожиданно даже для самой себя.       Зоя моргает и кивает заторможено, а потом повторяет вслух:       — Да, — и в её взгляде только лукавство, словно она уже знает, о чём Ксюша хочет спросить.       Но сказать, что она хочет встретиться с Зоей именно в тот день, потому что это её день рождения, она не может.       И Зоя делает вид, что ничего примечательного не происходит — это почти на самом деле так. Почти, потому что дни рождения в их семье не были торжественными праздниками — просто очередной рубикон, время выказать почтение для родителей и с возрастом всё менее весёлый денёк для Ксюши. Почти, потому что с Зоей всё вдруг обретает сакральный смысл.       В каком-то особенном свете предстаёт сегодня Москва и тянет смеяться, бегать и махать руками, словно в детстве. Они идут в парк аттракционов на ВДНХ, катаются на карусели, едят сладкую вату и мороженое, и на самом деле много смеются и машут руками друг другу с разноцветных лошадок. Не жалко было скопить и потратиться, и даже глупо себя Ксюша не чувствует.       Ксюша делает вид, что её не разрывает изнутри что-то противоречивое. Весь день, против обыкновения, не покидает ощущение, что что-то должно произойти. А ведь Ксюша по натуре скептик, и от этого обидно одновременно и злость берёт на саму себя.       — Ты сегодня загадочная такая, Ксюш, — говорит Зоя поздно вечером тихо, будто спрашивает.       Ксюша пожимает плечами, бросает на неё короткий взгляд и улыбается, чтобы развеять сомнения. В подступающих сумерках Зоя сама похожа на загадку.       — День рождения — неоднозначный день.       Зоя кивает.       Они сворачивают в отдалённую от центра аллею; в такое время суток здесь уже никого нет. Зоя прижимается ближе к Ксюше, берёт её за руку, и Ксюша сжимает её ладонь крепче, справляясь с лёгкой тревогой. Зоя останавливается и поворачивается к Ксюше лицом.       — Я кое-что хочу сделать. Не подарок, но…       Она замолкает, берёт её за вторую руку, нежно поглаживая большими пальцами тыльные стороны ладоней.       У Ксюши по коже мурашки и в животе поселяется горячий комок из шевелящихся нервов: не то предвкушение, не то страх. Она убеждает себя, что это — Зоя, и волноваться совершенно не о чем. Зоя вздыхает и подаётся вперёд.       Она своими губами Ксюшиных губ касается, она её целует, и Ксюша вместо того, чтобы отпрянуть, вздыхает глубже и тянет Зою за руки на себя. Дрожь по всему телу пробегает, разливается жаром. Зоя губы приоткрывает, смыкает, прихватывая Ксюшину губу, касается кончиком языка; Зоя так близко, что Ксюша чувствует её дыхание, её опаляющее тепло, её сердцебиение — или же своё собственное. У Зои губы мягкие и нежные, и вся она…       Зоя отпускает и смотрит в глаза, а у Ксюши взгляд мутный и что-то пульсирует под кожей, гудит в висках. Зоя облизывается и Ксюша — машинально — тоже. Сладко. Зоя стала забывать про сигареты.       Ксюша не понимает, что только что произошло.       Но что-то до одури приятное.       — Скажешь… что-нибудь? — шепчет Зоя неуверенно; Ксюша такого тона никогда от неё прежде не слышала.       — Что-нибудь? — лепечет и не знает, издаёт ли хоть какой-то звук. Зоя дёргает уголком губ, опуская глаза. Она всё ещё держит Ксюшу за руки.       — Пойдём, провожу тебя, пока комендантский час не наступил.       Ксюша послушно идёт следом. Её пробирает озноб, хотя на улице по весеннему тепло. Они не разговаривают, но Зоя продолжает сжимать Ксюшину ладонь и кладёт голову ей на плечо в метро. У Ксюши снова щекочет за рёбрами, тянет в животе… Она всё пытается осмыслить.       Если Зоя её поцеловала, значит… Ксюша ей как девушка нравится?       И если Ксюше приятно было, значит… Зоя ей тоже нравится?.. Как девушка?..       Ксюша резко голову поворачивает и врезается подбородком в Зоину макушку; та встаёт резко и недоумённо смотрит на Ксюшу. Ксюша пытается в её чертах найти что-то… Что?       У Ксюши как-то времени не было, чтобы эту сферу жизни развивать, людей рядом не было. Когда она близко с ровесниками общалась, ещё мелкой была — в отношения только играли, зайцев и медведей прятали под футболками и думали, что вся жизнь — это до следующего дня рождения. А потом никого не осталось. Потом она в учёбе с головой погрязла, потом это совсем не важным стало, а теперь…       Зоя куксится, ёжится, она, наверное, задремала. В голове стук колёс и гул. Ксюша всё ещё смотрит, думает, всматривается, размышляет… Анализом собственных чувств ей тоже некогда было заниматься, так что внутри каша из всего на свете, которое Ксюша даже ощутить толком не может, не то что понять. А главное: хорошо это всё или плохо?       Зоя провожает её до общаги. Ксюша знает, что на прощание тоже целуются, и думает, что теперь должна она податься первая. Хоть целоваться Ксюша не умеет… Но Зоя перехватывает инициативу, берёт лицо в ладони и улыбается в поцелуй. Он короткий, и всё же Ксюша снова чувствует приятную дрожь и жар, и не может не улыбнуться в ответ.       — До встречи? — шепчет Зоя.       — До встречи.

***

      Ксюша понимает, что чувствует что-то не то. Что-то не так. Она в этом уверяется планомерно, когда Зоя всё больше наедине встречи устраивать пытается, ведёт в безлюдные уголки парков и переулки спальных районов — за руку держит, пальцы переплетя, и мимоходом то прижмётся, то в плечо поцелует, то носом в шею уткнётся, то скажет что-нибудь нежное, романтическое, а Ксюша только тяжесть чувствует, словно у бабочек в её животе крылья свинцовые. Они целуются иногда, и Ксюше всё это приятно до головокружения, до слабости в ногах — и полной неуверенности в том, что всё на самом деле правильно происходит.       А ведь всё как в книжках, как в фильмах, как в стихах и русских, и немецких, которые Ксюша больше от скуки читала. И свидания у них, и Зоя слова нежные на ухо шепчет, жмурится и улыбается, не отпускает, и Ксюша ей отвечать хочет, но горло спазмом сводит и сомнения комом встают. Не её даже, чужие какие-то, давят и раздирают, превращая нежность в смирение и трепет в страх.       Сумятица противоречивого отравляет до самого основания, хоть Ксюша не находит ни одного рационального аргумента против. Всё кажется огромной катастрофой. Она всё равно никому сказать не сможет, её всё равно осудят, даже если она просто никогда замуж не выйдет: все шептаться будут, родители разочаруются, всё равно в характеристике напишут «асоциальная» и прощай хорошая должность: ненадёжных на такие места не берут, как говорил отец, хоть СССР уже нет и всем давно плевать…       У Ксюши сводит горло от безысходности, от неизвестности, которую будущее её содержит. И Зое она об этом рассказать не может…

***

      Все Зоины соседки разъезжаются на лето, а она остаётся и приглашает Ксюшу отпраздновать. Ксюша считает, что праздновать нечего: она экзамены едва сдала, вытягивала из последних сил. А Зоя как будто не напрягалась совсем, хоть это и первый курс — по половине предметов автоматы получила.       — Зато теперь можешь выдыхать, — говорит, разливая от коменды тайком пронесённое вино. На какие деньги только… Ксюша принесла нарезку и булочки, потратившись с приличного гонорара за кучу дипломов, курсовых и ответов на слитые билеты.       У неё, на самом деле, с готовкой отношения никакие, но Зоя однажды обронила, что за выпечку душу готова продать, и Ксюша несколько дней мучила плиту в попытках испечь булочки с яблоками по старому бабушкиному рецепту. Полоски теста с выложенными яблочными дольками нужно сворачивать в трубочку — и получались розы.       Ксюша мучительно думала о том, полагалось ли им с Зоей дарить друг другу цветы.       Но готовить для своей девушки — это же правильно, да?       Они не выходят на общую кухню, Ксюша выкладывает на письменный стол из котомки закуску и к сладко-горькому запаху Зоиных духов примешивается пряная сладость яблок и сдобы. Зоя тут же отставляет вино и подходит к Ксюше, кладёт подбородок ей плечо.       — Ммм, красота какая! — мычит довольно и обнимает. — С яблоком? Обожаю всё с яблоком.       У Ксюши загораются щёки.       — Я помню, — говорит тихо, убирая полотенца и котомку. — Я сама приготовила. Есть можно — проверяла.       Зоя смеётся, прижимается губами к коже.       — Это очень мило, ты знала? На розочки похоже…       Ксюша только кивает, поправляя виноград на тарелке с фруктами.       От пары бокалов вина реальность воспринимать становится легче. Ксюша почти не волнуется, старается не думать о том, чем всё закончится — ведь как иначе? Вечер протекает за разговорами об экзаменах, забавных историях: во время сессии они почти не виделись и не то чтобы у обеих не было возможности. Но Ксюша хотела сосредоточиться на учёбе, на подработке своей, хотела выдохнуть, и Зоя даже не думала спорить.       «Я буду скучать, Ксюш. Сильно-сильно», — сказала она только и опустила взгляд, закусывая губу.       Увидев Зою сегодня, Ксюша поняла, что тоже сильно-сильно скучала.       И вот они снова стоят, Ксюша ягодицами о столешницу опирается, Зоя прижимается близко-близко, на ухо дышит: «Скучала, Ксюш», жалобно почти. Ксюша её за талию обнимает, притягивает к себе вплотную и чувствует её сердцебиение, чувствует, как вздымается грудь. Зоя мажет губами по коже, то широко ладонью по спине гладит, то кончиками пальцев вдоль позвоночника проходится, Ксюша ей в шею утыкается — тоже дышит.       Зоя пахнет тепло и сладко, ненавязчиво, лишь немного сигаретами — снова курила; Ксюша едва-едва касается языком кожи: горьковатой, но отчего-то ещё и ещё хочется. Зоя вздрагивает и смеётся. В губы целует, и Ксюша пьянеет окончательно от вкуса вина и яблок на её языке. Зоя стонет в рот откровенно и задерживает руки на бёдрах, упирается большими пальцами в пояс юбки, прижимается бёдрами к бёдрам и сводит ладони на пояснице. Ксюша дрожит и стоять на ногах становится всё сложнее.       Зоя опускает руку ниже: кончиками пальцев ведёт вдоль молнии, цепляет край юбки и касается голой кожи, слегка задирая ткань, собирая её в складки. И так аккуратно это делает, что Ксюше только поддаться хочется — ей и своему любопытству: как далеко они могут зайти, как откровенно… Ксюша улыбается в поцелуй, чуть сгибая ногу и касаясь коленом Зоиной ноги; Зоя мажет губами по щеке, по скуле, целует в угол челюсти, выдыхая, выправляет полы Ксюшиной рубашки. Снизу вверх пуговицы расстёгивает ловко, снова целуя в губы, и Ксюша чувствуют довольную усмешку.       Когда Зоя касается ладонями рёбер, у Ксюши по коже бегут мурашки и она вздыхает судорожно, рефлекторно напрягается, втягивая живот; руки у Зои всегда холодные.       — Извини, — смеётся она. Ведёт носом вдоль шеи, вздыхает шумно и жмурится, обнимая. — Ты такая восхитительная. Не могу просто…       Теперь усмехается Ксюша, запрокидывая голову; Зоя оставляет на коже аккуратные поцелуи, прижимается губами; осторожно касается ключиц, ведёт кончиками пальцев к плечам и вниз, спуская рукава рубашки. Берёт Ксюшу за руку и тянет к кровати.       — Это не твоя, — говорит Ксюша на выдохе, укладываясь и сгибая ноги. Зоя садится рядом, положив подбородок на Ксюшины колени, обнимает за бёдра. Выводит круги по оголённой коже под задравшейся юбкой, и от этого возбуждение набегает лёгкими волнами.       — В прошлый раз ты чуть не грохнулась оттуда, — она улыбается и видится Ксюше совсем невинной, словно они не собираются сейчас заниматься… Словно она это не планировала, как же: — Я перестелила бельё. Я надеялась, что ты останешься со мной.       — Тебе повезло, что меня здесь знают, — улыбается Ксюша. Зоя выгибает брови:       — А тебе?       Ксюша привлекает её к себе и целует, вытягивая ноги; Зоя на неё почти ложится, Ксюша чувствует её вес на каждое движение грудной клетки. Она задирает Зоину блузку, обнимая и прижимая к себе крепче и, господи, именно этого ей и не хватало: чувствовать Зою так близко. Она ладонями по спине скользит, с наслаждением ощущая впадины между рёбрами, выступающие позвонки, мышцы.       — Может, снимешь? — спрашивает Зоя лукаво в поцелуй, когда Ксюша пальцами на бюстгальтер натыкается — и от этого тона, от самой возможности у неё низ живота сводит.       Зоя отстраняется, садится на Ксюшиных бёдрах и снимает блузку. Ксюша вдыхает и давится воздухом: белое кружево она увидеть не ожидала, не ожидала, что Зоя будет в нём смотреться настолько… восхитительно. Настолько нежно; Зоя смотрит Ксюше в глаза, а у самой в голубом робость сквозит, словно это не она тут готовилась, не она точно знает, что делать и чувствовать.       Ксюша рукой к ней тянется, изо всех сил дрожь стараясь скрыть; Зоя подаётся ближе, улыбаясь, помогает справиться с застёжкой. Дышать становится невыносимо трудно. Грудь у Зои маленькая, почти девичья, со светлыми ареолами, и теперь Ксюше по-настоящему неуютно становится. Зое восемнадцать, первокурсница, а Ксюша… смотрит, краснеет от стыда и возбуждения, потому что Зоя красива до невозможности. Потому что Ксюше хочется её касаться, хочется, чтобы Зоя касалась — как, она не знает, но господи…       Зоя усмехается довольно — знает, какое впечатление производит и умеет этим пользоваться. Ксюша приподнимается на локтях, Зоя тут же склоняется, рассыпая поцелуи, заставляя Ксюшу голову запрокинуть, открывая шею и ключицы; Зоя её бюстгальтер расстёгивает ловко и непринуждённо, выкидывает куда-то — Ксюша обнимает её крепче, не давая отстраниться, посмотреть, ниже губами пройтись. Зоя мягко посмеивается, беззвучно, рядом ложится, легко Ксюшину хватку в полуобъятия превращая, и ведёт рукой по телу, очертание груди обрисовывая, целует… Ксюша жмурится и дыхание задерживает, когда Зоя соска языком касается, когда посасывает нежно, что-то тяжёлое и острое внутри поселяя. Она и подумать не могла, до чего это приятно — и волнительно невыносимо… Даже не столько от ощущений, сколько от осознания, что это Зоя всё делает, что она так близко и так откровенно.       Зоя расстёгивает молнию на юбке, очерчивает кончиками пальцев тазовые косточки; Ксюша таз приподнимает рефлекторно, дёргается от переизбытка чувств — Зоя стягивает юбку и накрывает ладонью лобок, нежит сквозь бельё, а потом и его в сторону сдвигает, окончательно дезориентируя, парализуя, лишая последней возможности вдохнуть спокойно. Ксюша лежит беспомощной куклой, дышит невпопад и старается не представлять на внутренней стороне век Зоино лицо и то, как она сама сейчас выглядит под ней. Зоя скользит пальцами между половых губ, и Ксюша понимает, что к такому она не готова.       — Н-не надо там, — выдыхает беззвучно, отворачиваясь — хотя сильнее уже некуда. Зоя целует в уголок губ и послушно возвращает пальцы на клитор, надавливая сильнее.       Ксюше кажется, что ощущений слишком много. Слишком много Зоиных рук, слишком много её губ, оставляющих поцелуи, на которые Ксюше не хватает сил отвечать, слишком много её тела, к её собственному прижатого, слишком много её запаха, слишком много её тепла, слишком много напряжения внутри, от которого не получается избавиться. Зоя водит пальцами кругами, водит вдоль и поперек, то едва касаясь, то давя до того, что Ксюша вздрагивает, то накрывает ладонью целиком, то проходясь где-то совсем рядом, будто бы дразня. Но приближение разрядки Ксюша не чувствует ни на йоту — и своих рук не чувствует, и лёгких, только головокружение и нарастающую усталость.       К щекам приливает жар. Что-то ей подсказывает, что секс должен быть не таким.       Она это совсем не так себе представляла, не представляла, что сама окажется, такой…       — Зой… — тихо зовёт, сводя ноги и поворачиваясь на бок — Зое руку убрать приходится. — Я устала, Зой, — шепчет, прижимая онемевшие руки и колени к груди, в комок сжимаясь.       Она глаза закрывает, пытаясь дыхание выровнять; по ногам скребёт холодок, но сил укрыться нет. Нет сил одеться, даже бельё поправить, даже…       — Всё хорошо, Ксюш? — доносится откуда-то обеспокоенный Зоин шёпот и к горлу подступает тошнота. А ведь она не так много выпила.       — Всё хорошо.

***

      Утром Зоя непривычно молчалива. Ксюша чувствует, что должна перед ней извиниться за то, что у них ничего не получилось; чувствует, что, если она хоть слово по этому поводу скажет — её снова затошнит. Поэтому она просто Зою в поцелуй вовлекает, нежный, обнимает, перебирая волосы на затылке. Зоя её крепко к себе прижимает — расслабляется, возвращает на лицо сияющую улыбку, и Ксюше становится легче.       До следующего раза.       Встречаться наедине теперь не проблема, Зоя шутит о том, что Ксюша может с ней хоть всё лето жить, щурится лукаво в солнечных лучах и тянет Ксюшу на себя. Ксюша отшучивается, что тогда она не сможет работать. Она не скрывает подтекста — она совершенно не настроена на то, чтобы его оправдывать, но ложится рядом с Зоей, подставляется под ласку — к себе привлекает. Сама целует настойчиво, сама под топ лезет, сама возится с заедающей молнией на её джинсовой юбке, сама шарит по её телу дрожащими руками, пряча стеснение в поцелуях.       Она может сделать всё правильно.       Зоя дышит тяжело и стонет в голос. Ксюша повторяет за ней: мажет губами по коже, соски прихватывает, прикусывает, скользит пальцами между ног — а дальше импровизировать приходится, потому что Зоя давно не девочка, Зоя выдыхает шумно на ухо: «Пожалуйста» и шире разводит бёдра. Всё снова идёт не так, как Ксюша себе представляла — но лучше, чем в прошлый раз. И пусть у неё снова кружится голова и отнимаются руки, кончики пальцев горят и каждое её действие ощущается как чужеродное, невозможное, пусть она утыкается Зое в шею, стараясь ни о чём не думать, никуда не смотреть — чувствовать Зою внутри — нельзя, просто нельзя, не так… Но Зоя стонет её имя, Зоя просит сбивчиво: «Ещё», Зоя выгибается и за Ксюшу цепляется. Зоя замирает с глухим стоном, сжимает Ксюшины пальцы и жмурится, и выглядит до умопомрачения довольной после. Жмётся ближе, обнимает, целует смазанно куда-то в шею и чуть ли не мурчит. Нежная такая, трогательная, разморенная.       И это почти идеально, а Ксюша обязательно всё исправит, исправится.       Зоя всегда начинает первая. Первая целует, первая опускает руки на талию, первая касается пальцами голой кожи, первая прижимается губами к шее, но потом первая же неизменно остаётся без нижнего белья, неизменно оказывается на спине, распятая Ксюшиными прикосновениями. Ксюша не даёт ей возможности прикоснуться к себе так откровенно, не позволяет нависать и оставлять без одежды, увиливает от слишком настойчивых рук, превращая всё в игру, в которой нет победителей — но ей кажется, что она всё равно проигрывает раз за разом. Всё равно она не может иначе. Не может сама быть…       Одним ранним утром Зоя побеждает буквально. Усаживается на бёдра, Ксюшины руки держит за запястья над её головой и щекочет распущенными волосами грудь. У Ксюши горят щёки — и медленно наплывающий морок возбуждения она тоже чувствует — и изо всех сил пытается расслабиться.       — Тебе понравится, обещаю, — улыбается Зоя лукаво, и у Ксюши сводит внутренности.       Она делает то, что называют самым грязным словом, а Ксюше на самом деле нравится. До дрожащих ног, до всхлипов, до искр из глаз — как в дешёвых бульварных романах. Ксюша прижимается к Зое, пряча лицо у неё на груди, а Зоя лениво перебирает пряди волос, целует в макушку; Ксюша понять не может, легче ей от этого становится или тяжелее.

***

      Вместо возбуждения под кожей поселяются клещи. Ксюша иной раз думает: неужели чесотку подхватила? Но зудит фантомно, собирается тяжестью на дне желудка и перманентно стучит в голове: тихо, но отчётливо. С Зоей перестаёт быть уютно. Вязкое чувство распространяется от её прикосновений, которым Ксюша отказать не может. Она отшучивается, она играет, а потом начинает лгать и увиливать, избегает встреч. И не то чтобы это спасает: что-то ещё внутри начинает ныть; то ли вина, то ли тоска. Ксюша почти с завистью смотрит на Лёшку, которому не стыдно напиваться в зюзю и отключаться хоть каждый вечер; у него неразделённая любовь. «Не даёт», — сказал как-то однажды, полупьяный, а потом поцеловал первую встречную девушку. Та ему, конечно, дала — звонкого леща, а у Ксюши теперь скручивает живот.       Теперь у них с Зоей куда-то подевались разговоры, кухонная философия, прогулки по парку. Теперь у Зои улыбка постоянно лукаво-загадочная, постоянно блестят глаза, глубже колят острые шутки, и Ксюша уже пропитана её сладкими духами. Теперь она запуталась в их отношениях окончательно. Впрочем, чего ещё она могла ожидать от такой, как Зоя?       Как будто всё, что Ксюша думала о ней прежде, оказывается правдой. Как будто вся Зоина осторожность в начале была приманкой, а Ксюша, как самая настоящая дура, попалась.       Ксюша не знает, зачем приезжает в очередной раз, зачем ведётся на это заранее ложное «позанимаемся, подготовимся к новому учебному году». Может, чтобы закончить всё, сказать, что с ней так нельзя? Ксюша кусает губы, прокручивая свой монолог в голове…       А Зоя встречает её у метро.       — Я скучала, — шепчет на ухо, обнимая, и Ксюша машинально сцепляет руки на её талии — не то обнимая в ответ, не то от себя отодвигая.       Они виделись три дня назад.       Зоя переплетает их пальцы и едва не подскакивает от счастья, улыбаясь широко-широко. Такая солнечная, как этот июльский день, в топе и широкой юбке, на шпильках, цокает по плитке, а солнце бликует на алых бусинах и серьгах с перьями.       Ксюша понять не может, как Зоя может быть такой. Дыхание спирает, она ведь к Зое… Но едва они оказываются в комнате, Зоины прикосновения и мокрый поцелуй в шею обжигают.       Ксюша забывает, как сказать «нет».       — Давай займёмся чем-то другим, — шепчет, положив руки Зое на плечи и мягко пытаясь отстранить от себя.       — Не-хо-чу, — проговаривает та между поцелуями вдоль линии челюсти. — Я тебя хочу, Ксюш.       Она замирает, соприкасается с Ксюшей лбами, прижимая к себе крепко. Словно в капкан поймала. Ксюша дёргает уголком губ.       — Вот она, я.       — Нет, я ближе хочу, — выдыхает жарко в губы, игриво и рукой скользит ниже, по бедру.       Ксюша находит в себе силы вывернуться, словно Зоя её и не держала.       — А чего я хочу, не хочешь спросить? — выпаливает, отскочив на пару шагов. Сердце пропускает удар: она не планировала так резко, но остановиться не может и давит: — Такое ощущение, что тебе только секс от меня и нужен.       Зоя широко распахивает глаза и бормочет неожиданно севшим голосом:       — Ты за кого меня принимаешь?       — Ни за кого, лезешь постоянно, невыносима просто уже!       Ксюша себя за плечи обнимает, ещё на шаг назад отходя. Как будто в угол забивается. Зое самой от себя тошно становится, хотя она всё ещё не понимает, что именно не так она сделала и зачем так кричать. Но видно… не в этом проблема…       В груди тянет совсем больно, словно там уже не дырка, а вакуум, словно уже ничего внутри нет.       — Понятно, — говорит и сама свой голос не узнаёт, таким сухим он выходит, деревянным. — Могла просто сказать, что не хочешь, незачем из меня монстра делать. Уходи, я тебя не держу.       Ксюша смотрит возмущённо: её сейчас виноватой делают?! Но Зоя открывает дверь и, словно Ксюши здесь уже нет, начинает убирать тетради и книги. Дышать нечем совершенно, голова кружится, но пока Ксюша не уходит — тихо, даже дверью не хлопает, только едва её юбка шелестит, — не позволяет себе заплакать.       А потом оседает на пол, как подкошенная, и рыдает от боли за рёбрами, от отчаяния.       Ну почему? Почему? Она же так любила, так пыталась, она же…       Зоя обхватывает себя за колени, скукоживается, не зная, как сделать так, чтобы наконец-то стало легче.

***

      Ксюша злится и скучает. Она не ожидала, что всё закончится… тем, чем закончилось. Она думала, что Зоя будет юлить, продолжит играть и гипнотизировать, а она будто бы оскорбилась, будто бы Ксюша обвинила её незаслуженно.       В голове пульсируют её ледяные слова:       «Могла бы просто сказать, что не хочешь». И ведь правда могла бы — чего не сказала? У Ксюши уходит почти две недели на то, чтобы понять единственное: она не знала, чего хочет, пока не стало слишком сложно.       За две недели злость оседает, превращается в сомнение: а точно она тут потерпевшая сторона? У Ксюши сводит челюсть, потому что вспоминает, как наслаждалась местами. Как смотрела на Зою влюблёнными глазами, какими упоительными были поцелуи. И Зоя шептала на ухо: «Моя, никому не отдам», и так заразительно смеялась. Зоя улыбалась, Зоя держала за руку, Зоя провожала до общаги, Зоя таскала из библиотеки книги, которые могли Ксюше понравится, Зоя… Никогда не говорила, что любит.       Ксюша, впрочем, тоже.       Ксюша вообще мало говорила о них, не делала Зое комплименты, прятала глаза, так редко признавалась, что скучала, ждала встречи или думала о ней всю ночь. Зоя не говорила о прошлом, не вспоминала, какой она была в детстве, не делилась историями, радостями и горестями — теми даже из настоящего. И это всё — словно стена между ними, безмолвная, неосознанная, хуже, чем Берлинская, потому что никто её нарочно не строил. Значит, некому и разрушить.       Ксюша думает, что должна к Зое пойти и извиниться, сказать, что не хотела её обидеть, что сорвалась, потому что дура, потому что не умеет с людьми, потому что… не любила так никогда. Сказать наконец-то хоть что-то, на самом деле исправить. Но как? После этих слов — что? Разве ей магически захочется близости, или Зое будет хотеться меньше, или это будет означать компромисс?       О сексе Ксюша тоже не думала раньше, не интересовало это её никогда и… мать всегда твердила про целомудрие и свадьбу, которая в планы не входила. Слышала Ксюша обсуждения одногруппниц и соседок по комнате, что, мол, ну для здоровья-то надо. Ну хотя бы и сама, чтоб не такой занудой скучной быть.       Зоя иногда давила на больное нечаянно — а Ксюша с ней не спорила. С Зоей спорить невозможно, что-то то ли звериное, то ли мистическое в ней, заставляющее замереть и только голову опускать, чтобы она пальцами за подбородок поднимала, в поцелуй втягивала, чтобы нежно-нежно под кожу заползала… Зоя там поселилась, даже глубже — у самого сердца, и теперь не вывести. Ксюша ей все смешки прощала: она же не всерьёз, верно? Она потом обнимала крепко и…       От размышлений болит голова и ни к чему новому Ксюша не приходит. Едет к родителям на выходные: хоть ванну нормально примет и поест, денег сэкономит. Может, даже отдохнёт, но то маме со шторами помочь, то разговоры за ужином об удачной партии; папа вовсю рекомендует сыночек своих коллег, мама планирует, как навяжет распашонок, пинеток, а кроватку у соседки Лиды возьмут, они ей в своё время много чего отдавали…       Ксюшу тошнит. Если раньше она ещё гадала о том, вдруг ей всё-таки парни нравятся, то теперь мысль об отношениях с ними отдаёт отвращением во всём теле.       И тем больше думается о Зое. И даже не просто о ней, а о том, как они… Из-за чего всё…       Ксюша проверяет щеколду, задёргивает шторку, включает воду потеплее, отворачивается к стенке и закрывает глаза. Ногу приходиться поднять на бортик. Ксюша вспоминает, как Зоя касалась её. Как вела губами от ключиц до живота, и Ксюша всегда дёргалась ей на встречу, чувствуя приятную щекотку. Как Зоя мокро целовала в шею, трогала кожу языком, как прикусывала соски и жарко выдыхала. Как шептала на ухо: «Красивая такая, Ксюш». «Моя». А Ксюша задыхалась от непонятных чувств. И сейчас замечает, как легче скользить пальцами между ног, как острее ощущаются прикосновения к клитору — и Ксюша давит сильнее, вздрагивая и задерживая дыхание, чтобы не звучать. И под закрытыми веками всплывают уже другие картинки: как она сама Зои касалась. Как пересчитывала рёбра, от чего Зоя хихикала, но только сильнее вытягивалась; как обводила коленки и тазовые косточки, как прижималась грудью к груди и прикусывала мочку уха; Зоя выгибалась в пояснице, всхлипывала и обнимала крепче, подаваясь бёдрами. Вспоминает, как она затихала, стоило Ксюше повести руку ниже, смотрела широко распахнутыми глазами — а потом жмурилась и стонала, жалась ближе и целовала.       Ксюша тяжело дышит и прикусывает губу — совсем как Зоя.       Сейчас это всё почему-то не вызывает ни стыда, ни страха, только желание снова оказаться в её руках, уткнуться в изгиб шеи. Может, этот жар, эта дрожь — не плохое, может, это страсть… любовь? То самое сильное и глубокое, о чём писали зарубежные классики в своих толстых книгах. Ксюша всё ещё не считает, что это представляет какую-то духовную ценность для неё лично, но Зоя…       Ксюшу пробирает судорога, подкашиваются ноги, и она вжимается в нагревшийся от воды кафель.       Она сидит потом в ванне, заткнув слив и выключив душ; воды не больше десяти сантиметров, быстро остывает, а Ксюша пытается отдышаться. Внутри пусто. Ксюша не может вспомнить, что именно ей казалось неправильным.       Она ещё размышляет день, два, три… Ни лекций, ни семинаров нет, поэтому пересечься случайно не выходит и, наверное, это и к лучшему. Только вот собраться с силами и поехать к Зое сложно невыносимо, даже позвонить ей по телефону: а вдруг соседки коменде скажут, что нет Зои?       А вдруг Ксюша изначально не ошиблась и Зое она совсем не нужна? Ведь если без любви, то так легко найти замену, вон, Лось — каждые три месяца за новой ухлёстывал, правда, без результата, но…       Но и с какого перепугу Ксюше это всё вдруг таким важным стало, что она не может глаза закрыть и на учёбе сосредоточиться? Лёша ей обещал какого-то идиота тихого прислать…       И всё же Ксюша выбирает день и едет. Солнце, выглядывавшее с утра, окончательно скрывается за наплывшими тучками, то накрапывает, то успокаивается редкий дождик, а всё же тепло, даже душно. Ксюша дышит на стекло в трамвае и пишет: «Зоя». Её Зоя — если она не опоздает, если не ошибётся…       Ксюша в людях никогда не ошибалась — просто никогда не оценивала их слишком высоко, никогда не подпускала так близко. Но без Зои ей тоскливо и всё остальное перестаёт иметь значение.       Ей почему-то кажется, что коменда не пропустит, что собирающиеся перед началом учебного года перваши и вернувшиеся с каникул другие студенты будут смотреть вопрошающе, точно зная, что ей здесь быть не положено — она уже виновата, не справилась, упустила свой шанс. Но коменда улыбается ей, даже лишнего не спрашивает, и в общежитии непривычно тихо. Ксюша замирает перед дверью в Зоину комнату; по полу тянется полоска света, внутри кто-то стучит тяжёлыми каблуками — это не Зоя — и скрипит кровать. Стучать Ксюша не решается, хоть и подслушивать плохо; вдруг Зои там и вправду нет?       — Ну заюш… — слышится жалобное и дальше только бормотание. А потом резкий, уже Зоин, окрик:       — Отстань! — и Ксюше чудятся в нём слёзы. Но она никогда не слышала, как Зоя плачет.       Через секунду дверь распахивается, из комнаты вылетает девица с пышными волнистыми волосами до поясницы и хлопает дверью. Бьётся о неё затылком и застывает с закрытыми глазами, глубоко вдыхает и выдыхает, а Ксюша — в паре сантиметров от неё боится пошевельнуться. Только медленно опускает руку с занесённым сжатым для стука кулаком и заставляет себя разжать пальцы.       Девица моргает, даже не удивившись Ксюше, оглядывает её с ног до головы, словно оценивает, и хмыкает, складывая руки на груди.       — Ты что ль Нечаева? — кивает, и Ксюша морщится от стойкого запаха табака.       — А тебе какое дело?       — Пф, — она глаза закатывает, всплёскивая руками. — Такую девку просрала, дура, я не могу… Ну чё зыришь, иди, ежели одумалась. Она по тебе ещё долго убиваться будет.       У Ксюши перехватывает дыхание и слабнут ноги.       — То есть?.. Я же…       — Вот именно, ты же, блять, то же мне, что она в тебе нашла… — девица сплёвывает. — Мы десять лет знакомы, друг за друга, блять, а тут появляешься ты, вся такая из себя, и у Зойки сносит крышу. Любовь, блять… Я может… — она морщит нос, жмурится, давится своими чувствами. — Да не стой столбом, восстанови ей веру в человечество.       Она отходит, оттесняя Ксюшу плечом и подталкивая в спину. Бубнит ещё что-то себе под нос, и в пустом коридоре гулом раздаются её тяжёлые шаги. Ксюша снова смотрит в дверь и пытается осмыслить только что случившееся.       Значит… она не ошиблась? Не опоздала, значит, ещё есть шанс?       Мысли в голове не помещаются, бурлят страхом где-то в животе — и терпеть становится невозможно. Ксюша в комнату заходит без стука, стараясь не скрипнуть старыми петлями и ступая тихо, словно к дикому зверю пробираясь.       Зою она застаёт в слезах и соплях — буквально.       — Ну чего тебе ещё? — воет она, не поднимая головы. Наверное, думает, что это та девица, но сердце у Ксюши уже в пятки уходит и бьётся там еле-еле.       — Это я, — шепчет, переступает с ноги на ногу. Зоя резко плакать перестаёт, волосы с лица убирает и смотрит на Ксюшу, словно олень в прицел охотничьего ружья.       — А ты чё припёрлась?       У неё голос гнусавый, грубый от слёз и обиды, Ксюше снова страшно становится. Зоя отворачивается тут же, утирается платком, матерится под нос, сморкаясь.       Ксюша неуверенный шаг вперёд делает.       — Объясниться и прощения попросить.       Зоя замирает, медленно руки от лица отнимает, сжимает в кулаке мокрый платок и только чуть-чуть голову поворачивает в Ксюшину сторону. Она раскрасневшегося лица всё равно не видит, не знает, как Зоя на неё смотрит, как кривит открытые губы — нос заложен; только слышит тяжёлое дыхание и надеется, что это можно как разрешение к разговору воспринять.       Она ближе подходит, не может этого расстояния выдержать, точно на казнь пришла — и на пол садится рядом с Зоей, на колени. Остаётся только в бедро ей уткнуться, чтобы повиниться…       — Прости меня, Зой, пожалуйста, — выпаливает, пальцы сжимает судорожно. — Я не то имела в виду. Точнее… я не знаю, что я имела в виду. Я никогда не любила. Я никогда не была… с кем-то, тем более, с девушкой. Я не знала, что должна делать и чувствовать, и я боялась всё испортить. И я просто… сорвалась и… всё испортила, — горло сводит. — Я не хотела. Я не знала, как… объяснить, что происходит, потому что я не знала, что происходит. И всё ещё не знаю, но мне без тебя очень плохо.       Зоя осторожно на пол сползает, неуверенно.       — То есть ты… меня…       Ксюша вздыхает.       — Люблю, — шепчет, и это слово так просто звучит, словно не самое сокровенное признание. Но главное, что это правда. Ксюша вздыхает снова и добавляет тише: — Я просто думала, что ты меня нет…       — Люблю, Ксюш! — восклицает Зоя отчаянно, подаётся вперёд и выглядит так, словно эта любовь её всю и определяет. И тут же тушуется. — Я… не умею, наверное, это показывать…       Она снова съеживается, прячет лицо. Ксюша осторожно обнимает её за плечи.       — Ты бы тоже сказала…       — Боялась… Прости, — бубнит в колени, всхлипывает, и крупная дрожь проходится по её телу. Она приподнимает голову, но смотрит в пустоту перед собой, потом опускает взгляд и шепчет: — Мне страшно до смерти, что я сделаю что-то не так, что ты меня бросишь… Что и случилось. Я просто… надеялась… — снова всхлипывает, вздрагивает. — И я просто… правда люблю тебя. А на всё остальное мне плевать, я просто хотела, чтобы тебе хорошо было. Я не хотела… давить… Прости-и, — она в рыданиях заходится, давится слезами, и Ксюша может только ближе её к себе притянуть.       За своё поведение так стыдно, стыдно становится, что щёки горят, что нет сил сказать Зое, что не за что извиняться.       — Мне тоже было страшно испортить, — повторяет. — Мне кажется… что я веду себя не так, ведь я не умею с людьми… И с тобой. Ты такая особенная, — на выдохе и горло тут же сводит. — Идеальная.       Зоя вскидывается, разом замолкая, и смотрит на Ксюшу так ошалело, что та не сдерживает улыбки. Ну неужели она не знала, неужели сомневалась в себе? Такая умная, такая красивая, такая жизнерадостная…       Конечно, Ксюша же никогда ей не говорила.       Она заводит мокрые от слёз пряди Зое за уши, осторожно касаясь пальцами красных опухших щёк. Сейчас у Зои лицо почти детское…       — Ты такая замечательная — это правда, Зой, — шепчет с придыханием. — И я… наверное боялась, что не подхожу тебе. Я же… заучка и… ничего не знаю.       Зоя подаётся к ней, утыкается лбом в висок.       — Я влюбилась в тебя с первого взгляда и всё боялась подойти заговорить. А я… может и часто влюбляюсь… но чтобы так… — она цепляется за Ксюшу, обнимает её сама, притираясь щекой к плечу. — Я не буду больше, если тебе не нравится, обещаю…       Она уже отстраняется, порываясь продолжить, но у Ксюши внутри всё сжимается от опасения, что они правда больше никогда даже не поцелуются.       — Мне не не нравится, — обрывается спешно и тут же чувствует стыд. Догадывается, как Зоя сейчас может хмыкнуть, выгнуть брови и съязвить: «А что это тогда за концерт был?», но ей не до колких шуточек. Ксюша вздыхает, пытаясь объяснить то, чего не понимает сама. — Я просто запуталась. Мы попробуем ещё раз? Пожалуйста?       Она смотрит на Зою, выражая раскаяние. Зоя олицетворяет неуверенность и страх.       — Только ты говори, — просит. И в следующий момент дёргает уголком губ в подобии привычной усмешки: — Не могу же я одна за двоих болтать.

***

      Ксюше ещё тяжело. Даже более от того, что Зоя наблюдает за ней с особой внимательностью, взглядом по каждому миллиметру проходится, отмечая мельчайшее: заалевшую кожу от нажатия, мурашки на животе и вздыбленные волоски на руках, короткий выдох и то, как опускается грудь, морщинки вокруг сосков… Холодно.       Ксюша следит за Зоей — почти неосознанно и, наверное, той от этого тяжелее тоже. Зоя невинно целует в грудину и смотрит в глаза.       — Ты знаешь, что я тебя люблю?       Ксюша кивает незамедлительно и улыбается, а Зоя всё ещё серьёзна.       — Я тебя люблю, — говорит, делая ударение на каждом слове — и встаёт, вдруг осознав, что хочется сейчас кое-чего очень конкретного. Зоя по инерции садится на край кровати. — Давай совсем разденемся?       Зоя снова оглядывает её, словно удостоверяясь в том, что Ксюша готова — но Ксюша первая приподнимается, стаскивая с себя юбку вместе с бельём и откидывая в сторону. Зоя судорожно вздыхает, взгляд её сам собой скользит ниже. Ксюша думает о том, что если любишь — то любишь в человеке всё, каждую мысль, каждую часть тела… Зоя раздевается до конца тоже и садится, подогнув ноги, но Ксюша привлекает её и, ложась, побуждает сесть к себе на бёдра.       У Зои по щекам разливается румянец и она отводит взгляд, медля; Ксюша чувствует кожей, как мокро у Зои между ног. Она не решается сделать ничего больше. Ксюша тянет её за руки, и Зоя ложится, приятно вжимая в матрас своим телом. Ксюша чувствует её намеренно замедленное, но глубокое дыхание, чувствует биение её сердца и запах шампуня. Она ведёт кончиками пальцев по Зоиной спине, вокруг лопаток, вдоль позвоночника, около ягодиц — и Зоя прижимается тазом сильнее, упирается ладонями в кровать.       — Что ты задумала, Ксюш? — выдыхает; Ксюша оглаживает её бёдра.       — Ничего. Просто захотелось вот так полежать с тобой, почувствовать… — она ещё не уверена, что будет чувствовать дальше, к чему приведёт всё нарастающий жар: страх это или удовольствие? Но лежать с Зоей вот так — приятно. Близко. — Тебе не нравится?       — Я-скоро-сойду-с-ума, — бормочет Зоя на выдохе.       Она приподнимается на локтях — у неё совершенно мутный взгляд — и целует в губы — глубоко и долго, размеренно, хотя сердце её колотится быстрее, сильнее. Ксюша держит её под лопатками, ещё ощущает на себе её вес и хочет ближе, ближе, ближе… Зоя шумно выдыхает в поцелуй, касается губ языком, прихватывает-прикусывает, прижимается губами снова, сжимает, двигается так, словно хочет выпить всю душу, словно никак не может начувствоваться, удовлетвориться.       Ксюша цепляет её за бедро, касаясь промежности, и Зоя стонет, будто бы удивлённо, дёргается не то от пальцев, не то им навстречу.       — Мне сложно терпеть, — говорит, оторвавшись едва-едва; Ксюше кажется, что её глаза стали тёмно-синими, словно море во время шторма.       — Я не собиралась тебя заставлять, — улыбается. И всё же в глубине души страшно. Только если… — Ты не против… вместе? Ксюша всё ещё ничего не знает. И, даже если бы она не постеснялась взять в библиотеке «Камасутру», для себя бы ничего полезного не нашла. А где ещё взять информацию?..       Но Зоя кивает воодушевлённо и мигом принимает позу удобнее. Пропускает руку меж их тел, мягко проходясь по рёбрам, животу, отчего у Ксюши сводит мышцы. Ксюша перебирает пальцами впадинки тазовых косточек по бокам, целует Зою в губы клевком, в подбородок, вниз по шее… Ксюша ласкает её медленно, собирает смазку с половых губ, заставляя Зою стонать — и двинуться бёдрами навстречу.       Сама Зоя не думает заходить дальше, но Ксюше хочется по-настоящему, хочется целиком и полностью.       — Можешь?.. — шепчет пересохшими губами; понятия не имеет, как теперь попросить. — Я… хочу чувствовать тебя внутри.       Зоя замирает с вопросом во взгляде; Ксюша тоже, но у неё в глазах чистое желание и только небольшая дрожь от волнения.       — Тогда вместе может не получиться.       — Не важно, — Ксюша подтягивает ступни к бёдрам, находя опору. — Сделай, пожалуйста.       Зоя прикусывает губу, всё ещё не двигаясь, размышляя.       Ксюше становится стыдно: если бы она изначально вела себя, как положено, сейчас бы всех этих сомнений не было… Но Зоя побуждает обнять себя обеими руками, зацепиться, целует в изгиб шеи, в щёку, в губы и осторожно вводит один палец. Медленно, Ксюша чувствует её сосредоточенное выражение лица, словно она не уверена, что всё делает правильно. И сначала Ксюша не ощущает ничего особенного, не более, чем во все их прошлые разы, когда Зоя проводила пальцами близко, но потом… Чувствует это секундное сопротивление, почти испуг в том, как напрягается Зоя и она сама — но не боль, какой ждала. Впрочем, чего-то особо приятного тоже нет… Зоя двигается глубже медленно и Ксюша вздыхает.       Непривычно, боже, как странно, но совершенно особенно.       Зоя медленно движется назад, потом обратно… Так медленно, на каждый вдох, когда Ксюша старается дышать тише и глубже. Зоя давит большим пальцем на клитор — Ксюша вздрагивает от изменившегося положения её руки — и новых ощущений. Зоя замирает тут же; Ксюша вздыхает глубже, свыкаясь, и тянется руками к Зоиным бокам, оглаживает бедро, снова по пояснице и вниз, накрывает ладонью вульву. Они подаются друг к другу почти одновременно; Зоя тихо стонет и продолжает всё так же медленно. Ксюша соизмеряет движения. Она сосредотачивается на ощущениях, на том, что это действительно не больно, давление только странное, а мышцы сводит больше от мыслей, что Зоя так откровенно близка — почти пошло, от Зоиных же сдавленных стонов и осознания…       Но у Ксюши правда не получается расслабиться: снова подступает паника, снова сковывает мышцы. Она хватает ртом воздух, обнимает Зою за шею, привлекая ближе к себе. Ну что за несправедливость, она же так!..       — Тише, — шепчет Зоя на ухо, выходя. Мягко ведёт ладонью по бёдрам, по низу живота — Ксюшу парализует. Почти приятно. Она всё ещё чувствует Зою изнутри — и пытается двигаться; Зоя любит, когда Ксюша сгибает пальцы, прижимая основание ладони к клитору, и теперь подаётся бёдрами навстречу, судорожно вздыхая. — Ксень…       Она жмурится. Возвращает пальцы на клитор, массируя по кругу, соскальзывает ниже, но возвращается — соразмерно движению Ксюшиных пальцев и собственных вдохов. Ксюша прижимается бёдрами к ней ближе, ближе к тому одуряющему чувству, после которого дышать тяжело и дрожат ноги, после которого невозможно не обниматься.       Зоя сжимается первая, утыкаясь в изгиб шеи — тяжелеет вся разом и стонет продолжительно, низко, слабнет. От этого Ксюшу оргазм бьёт, словно током, и сбиваются все движения окончательно, и Ксюша гнётся, всхлипывает, обнимает Зою обеими руками, выдыхая.       Зоя ложится рядом, не расцепляя объятий, тычется носом в плечо, скрадывая вздохи. Ксюша чувствует её нахмуренные брови, чувствует отчаяние в сжатых на плече пальцах и поворачивает голову.       — Всё хорошо, Зой?       Былой страх, что она снова ошиблась, наполняет изнутри, стягивает ещё подрагивающие от разрядки мышцы. И, пока Зоя не ответит, он только усиливается, усиливается, усиливается: вдруг Ксюша не должна была об этом просить, как…       — Люблю тебя, — шепчет Зоя и обнимает крепче, стискивает почти до боли и, кажется, всхлипывает. — Ты точно в порядке?       Она поднимает голову, смотрит в глаза пронзительно.       Ксюша кивает. Переворачивается на бок, к ней поближе.       — Я замечательно, — улыбается коротко. Она должна, хочет сказать ещё. — Спасибо, что… что терпела меня.       Зоя дёргает уголком губ и шумно выдыхает, утыкается лицом Ксюше в ключицы. Кажется, будто она сама о чём-то переживала всё это время… Взять хотя бы её молчаливость в августе, когда они будто бы заново знакомились, как она обозлилась было, когда Ксюша с Тихомировым поужинать согласилась — чисто ради выгоды! — а потом губу прикусила, отвернулась, зажмурившись, и съёжилась вся. Как замирала каждый раз, когда поцеловать хотела, когда раньше давно бы руки под рубашку запустила, а теперь только дышала шумно, не зная, что делать.       — Я тебя очень-очень люблю, Зой, — шепчет Ксюша тихо, обнимая её крепче, изо всех сил. Потому что это правда. — И я… никогда тебя не оставлю.       И, наверное, только сейчас Ксюша чувствует разницу в возрасте, успокаивая Зою непонятно отчего. Зоя ведь так мало рассказывала ей о своём прошлом, но Ксюша уверена, что они смогут всё исправить. Ксюша уверена, что теперь между ними всё будет правильно.