Heartbeat

      — Чего ты такой счастливый? — и Мингю как-то довольно улыбается, легко пихает Сынчоля в бок. — Смотрю, тот новичок тебе очень понравился.       — Замолчи, Мингю, — Сынчоль очень старается звучать злобно и грозно, но улыбка предательски рушит этот образ. Он сейчас действительно чувствует себя радостным, даже счастливым — безмятежное спокойствие растекается по венам.       Всю ночь они с Джонханом спали вместе, и иногда Юн просыпался, прижимаясь к чужому тело ближе, нуждаясь в объятьях. Нежные поглаживания, ленивые поцелуи в щеки, в шею, в плечи — сонные, смазанные, мягкие. Сынчоль хотел раствориться в чужом запахе, в тепле тела — они оба будто таяли рядом друг с другом, поглощенные нахлынувшей из ниоткуда нежностью.       Но утро было беспощадным, светом солнца оно разрушило эту мягкость между ними. Когда Джонхан, сонно разомкнув веки, растерянно осмотрелся по сторонам, то сердце его сразу забилось быстрее — вдруг стало страшно, что Сынчоль уже ушел. Но Юн прислушался, услышал звук бегущей воды в душе, от чего стало сразу спокойнее.       — Я думал, вы уйдете раньше, чем я проснусь, — неловко произносил Юн, голос у него еще звучал сонно-охрипшим. Он прикрыл одеялом обнаженное тело и приподнялся на локтях, дышать вдруг стало трудно — Сынчоль вышел из ванной, лишь накинув на бедра полотенце. От него пахло сладким гелем для душа (кажется, манго), мокрые волосы прилипали к коже, капли воды стекали с них по обнаженному телу. Юн сдерживал странные легкие нотки возбуждения, тут же возникшие в теле.       — Хотел убедиться, что вы проснетесь в хорошем состоянии. Как вы?       Юн слегка хмурился и недолго думал над вопросом. Потягивался, вздыхал, пытался понять, осталась ли где-то боль в теле и сердце — но её не было. Ни боли, ни стыда — будто вчера их кто-то умело вырвал, уничтожил.       — Я в порядке, — и губы расплывались в улыбке. — Всё хорошо, очень хорошо.       — Я рад, — Сынчоль и сам блаженно улыбался. Осторожно садился на край кровати, наклонялся к Джонхану, легко и мягко чмокая его в лоб, в нос, в щеки.       Хотелось остаться друг с другом подольше — позавтракать, провести вместе день, пообщаться. Так ведь поступают обычные любовники? Но странная неловкость мешала разговору. Сынчоль устало одевался, Джонхан сел на кровати, обнимая руками колени, стараясь не смущать Дома своим взглядом. Вдруг стало немного тоскливо, почти грустно — они еще не расстались, но уже начали скучать друг по другу.       — Насчет свидания, — Сынчоль застегивал пуговицы пиджака, — мы можем встретиться в эту пятницу вечером, если вы не против.       — А? Да, хорошо, — но Юн звучал как-то потерянно. Было все еще тяжело поверить, что они и правда пойдут куда-то вместе.       Чхве вдруг немного хмурился, будто мучительно пытался решить, правильно ли поступает. Но сердце у него в груди требовало позабыть все правила. А потому перед уходом он сказал Джонхану свой номер, нарушил правила клуба — совесть и ответственность позже загрызли его за это.       — А как я могу… Как я могу подписать ваш контакт? — Джонхан спрашивал это, стеснительно пялясь в экран телефона. То, что они все еще не знали имен друг друга — ужасно глупая, неловкая ситуация, но так здесь было принято.       — Сынчоль, — ответ прозвучал слишком решительно и твердо. Очередное правило клуба рушилось, барьер и стена между ними медленно и неосязаемо начинали разрушаться.       — Джонхан.       От звука чужого имени Сынчоль улыбался совсем мечтательно и тепло. Он знал его, знал с самого начала, этот парень — действительно та самая модель с билбордов. Но, деликатно умолчав об этом, Чхве только дарил Джонхану прощальный поцелуй в его левое запястье. Медленное, тягучее прикосновение к коже губами, чтобы оставить слегка влажный след, отпустить чужую руку и уйти.       Юн, оставшись один в комнате, еще долго смотрел на высвеченное на экране новое имя в контактах.

* * *

      — Если я позвоню ему, это будет слишком? Или лучше написать? Или я не должен его трогать? Мне просто ждать пятницы? Он должен был прислать мне адрес, где будет наше свидание, но до сих пор ничего. Может он про меня забыл? Или передумал? Он ведь нарушает все правила, принятые в клубе, почему? Агх, что мне делать? Что я должен сделать теперь? Черт, черт… — Джонхан просто не может заткнуться, слова льются непрерывным потоком, вопросы кричат в голове. Он говорит сбивчиво, быстро, и взволнованно ходит по комнате из стороны в сторону.       — Тш-ш-ш-ш, Джонхан-а, — Джошуа изо всех сил пытается звучать как можно успокаивающе. Он сидит на краю кровати и растерянно наблюдает за тем, как Юн продолжает тревожно ходить из угла в угол. — Сейчас только среда, думаю, он еще напишет. Все будет хорошо.       — Нет-нет. Зачем я вообще попросил об этом свидании? А если теперь в клубе узнают и его из-за меня уволят? Я не должен был такое требовать, я… я… — Джонхан садится рядом с Джошуа, закрывает руками лицо. У него даже дыхание сбилось от такого волнения, от тревоги, но мысли все крутятся и крутятся, успокоиться никак не получается.       — Слушай, он вполне мог отказать. Он сам принял такое решение, и думаю, он прекрасно понимает, какие последствия ему грозят. Ты ни в чем не виноват, — и Джису отчаянно старается говорить деликатно, медленно подбирает слова.       — Агх, я не знаю, — Юн тяжело и громко выдыхает, теперь посмотрев на Джошуа. — А что, если само свидание пройдет ужасно? Я сто лет ни с кем не ходил ужинать, я даже не знаю, о чем говорить. Какой кошмар, а-а-а-а, — Юн протяжно и жалобно воет, вновь пряча лицо в ладони. Теплые руки Джошуа приобнимают его со спины.       — Просто будь искренним, естественным. Веди себя так, как чувствуешь. И все пройдет хорошо, — и после этих слов звучит усталый выдох, Джошуа вздыхает, обдумывает что-то, после продолжая говорить:       — А насчёт того, что он нарушил правила. Не знаю, ты не думал, что причина в том, что ты просто… очень ему понравился?       — Что? Да н-е-е-ет, — Юн отрицательно трясет головой и вновь поднимается с места, чтобы взять телефон, лежащий у изголовья кровати. В ту же секунду он резко прыгает на месте: на экране уведомлением светится чужое имя и слова сообщения.       — А! Он написал! Написал! — и у Джонхана руки почему-то начинают дрожать. Он в спешке читает с экрана, — Он зовёт меня в ресторан поесть вместе пасту. Прислал мне адрес, это где-то недалеко от набережной реки Хан.       Вдруг счастье затмевает собой всё волнение — Юн весь светится и улыбается глупо-глупо, а Джошуа только довольно и по-доброму посмеивается, глядя на него.       — Я же говорил, что он напишет.

* * *

      Джонхан останавливается у входа в кафе, не решается войти. В груди снова слишком много чувств — волнение, предвкушение, даже страх — и голова от них немного кружится. Но все же, простояв пару минут на крыльце, дыша глубоко в попытке успокоиться, Юн заходит.       Растерянный взгляд по сторонам. Ресторан небольшой, да и людей здесь немного — всё звучит и дышит каким-то почти деревенским уютом. Белые стены украшены какими-то картинами, веревочной гирляндой; стоят деревянные круглые столики и массивные стулья такого же цвета. Почти сразу Юн замечает у места в углу, у окна, сидящего Сынчоля — тот чуть приподнимается и взглядом зовет сесть к себе.       — Здравствуйте, Сынчоль, — чужое имя на языке звучит непривычно и странно. Хочется произносить его вновь и вновь.       — Здравствуйте, Джонхан. Я так рад вас видеть.       Юн осторожно садится напротив Сынчоля и сразу расплывается в стеснительной улыбке, смущается даже смотреть на него пристально — сразу хочется как-то глупо хихикать и прятать лицо.       Они оба чувствуют себя очень неловко — увидеть друг друга в кардинально новых обстоятельствах, даже просто в новом освещении — дико, ужасно странно.       — Я будто вижу те… вас впервые, — осторожно произносит Джонхан, слегка запнувшись в словах, и тут же прячет взгляд в карточке меню. Паста, ризотто, итальянская кухня. Интересно, почему Сынчоль выбрал именно это место.       — Мы можем перейти на «ты», — спокойно добавляет Сынчоль.       Избавиться от уважительной формы общения — значит снова пошатнуть границу, барьер между ними. Эмоциональная дистанция становится всё меньше.       — Ох, хорошо, — Джонхан почти с облегчением выдыхает и только теперь позволяет себе внимательнее рассмотреть человека перед собой. Сынчоль в чёрном худи, на голове дурацкая оранжевая шапка-бини, а в его глазах — волнение. Лишь теперь Юн пораженно замечает, что его Дом тоже очень волнуется, смущается и не прекращает улыбаться.       — Ты не хочешь выпить? — у Джонхана в горле пересохло от переживаний, а алкоголь кажется хорошим спасением от собственной стеснительности.       — Нет, я не пью, — ответ снова решительный и строгий. — Но ты можешь выпить, если хочешь, всё в порядке.       — Да, я выпью немного красного вина.       Они быстро делают заказы, когда подходит официант — Джонхан выбирает пасту с томатным соусом, а Сынчоль ризотто с креветками.       — Тебе очень идёт эта бини, — говорит Джонхан, стараясь не допускать долгой тишины. Молчать неловко и не хочется, в голове снова кипящее море вопросов, но Юн деликатно выжидает подходящего момента. Мнет в руках салфетку, смотрит в окно — там постепенно темнеет, мимо проходят люди.       Сынчоль бурчит в ответ смущенное «спасибо», после с привычной себе томительной нежностью коснувшись чужой руки. Он осторожно поворачивает ладонь Джонхана тыльной стороной вниз и рассматривает линии на коже, плавно поднимаясь выше, касается пальцами паутины голубых вен на запястье. Джонхан от этого весь напрягается и выдыхает судорожно, но не убирает руки.       — Почти зажили, — шепчет Сынчоль и подносит чужую руку к своим губам. Мягко целует пальцы, чтобы после с прежней нежностью отпустить.       — Кх-х-х-х, да, раны от веревки почти сошли, — потерянно отвечает Юн.       — Извини, если мои действия — это немного слишком, — тихо извиняется Чхве, и в его взгляде правда блестит легкая вина.       — Ничего, все хорошо. Мне нравится, — сказав это, Джонхан на секунду отвлекается на официанта. Им уже принесли вино. Бутылка с характерным звуком открывается.       На самом деле, Джонхан довольно редко выпивает, нечасто бывает в ресторанах, не любит свидания. Все, что ему, по правде, хочется — это пообщаться с Сынчолем, узнать его, стать ближе — как человек человеку.       — Почему ты выбрал это место? — тихо спрашивает Юн, пальцем проводя по тонкой ножке бокала. Делает первый маленький глоток и облизывает пересохшие губы.       — Если честно, я так долго выбирал, куда пойти. Пришлось листать всякие тупые статьи в духе «Сто лучших мест для свидания в Сеуле». И я не знал, что тебе понравится… Мне хотелось, чтобы место было романтичным, тихим, а людей не слишком много, — поясняет Сынчоль и снова мягко улыбается. А Джонхан слишком удивлен — чужие слова ощущаются как внезапный приятный укол в сердце. Он тоже переживал, он тоже хотел, чтобы всё прошло хорошо.       — Романтичным? — Юн довольно хихикает и снова делает глотки.       Сынчоль явно чертовски смущен, но отчаянно старается не подавать вида.       — Да, это же свидание и… — но он не успевает договорить, потому что им приносят блюда.       Джонхан копается вилкой в своей тарелке, но внутренне он просто разрывается от счастья — так приятно слышать чужие слова, видеть перед собой такого Сынчоля — стеснительного, домашнего и нежного, с этой очаровательной улыбкой и невероятно теплым взглядом.       Спустя время неловкость становится меньше, а Джонхан мягко и легко пьянеет, алкоголь растекается расслаблением по ногам, говорить становится проще. Они обсуждают свои жизни — узнают, что одного возраста, что оба ненавидят «Титаник» и тайно любят нелепые «Сумерки», что Сынчоль плохо переносит острую еду, а Джонхан ненавидит кальмаров.       — Ты работаешь бариста? Надо же, я думал… — начинает говорить Джонхан, но его прерывают коротким смешком.       — Что в моей жизни есть только секс? — Сынчоль беззлобно усмехается. — Вне БДСМ-сессий у меня самая обычная, скучная жизнь. Я ведь не модель, как ты.       — Ох, так ты знаешь? — Джонхан смущенно утыкается взглядом в свою тарелку.       — Это случайно вышло. Но у меня из окна квартиры видно билборд с твоим лицом.       — И ты каждое утро просыпаешься, смотришь окно и видишь меня?       — Вообще-то, да.       Они оба легко смеются, а Сынчоль вновь осторожно берет Джонхана за руку. Их сцепленные руки лежат на столе, и это такое трогательное и нежное прикосновение, что Джонхан почти чувствует себя снова влюбленным подростком.       — И ты что, узнал меня с самого начала?       — Я сомневался, но… В общем-то, да.       — Представляю, как было странно. Каждый день видишь какое-то рандомное лицо модели на рекламном билборде, и тут вдруг это лицо приходит к тебе переспать за деньги.       И снова смех — тёплый, нежный. Диалоги выходят немного глупыми, но зато последние остатки неловкости улетучиваются окончательно. Вдруг становится очень комфортно и безопасно рядом друг с другом. Спустя паузу Юн, сделав глоток вина, вдруг начинает говорить, и его голос внезапно звучит тише и серьезнее:       — Если честно, я думал о том, чтобы бросить модельную карьеру, — вдруг говорит он и в какой-то нервозности облизывает губы, — Это тяжело. Не знаю, как объяснить, но… Иногда я чувствую, что это словно раскалывает меня надвое. И этот человек, улыбающийся с обложек журналов — не я, а кто-то другой. Я не чувствую себя собой, когда снимаюсь. Это глянцевое успешное лицо — не я. Будто в жизни есть две мои версии…       — Я очень понимаю, о чём ты, — Сынчоль чуть крепче сжимает чужую руку в своей, — Я тоже чувствую себя так.       Взгляд Сынчоля быстро меняется, становясь из безмятежно-нежного наполненным волнением, сопереживанием, какой-то глубокой тоской.       — Днём ты милый и нежный бариста, а ночью властный хищный Дом. А я днём красивая и успешная модель, а ночью обожаю, чтобы меня грубо трахали и душили, — Юн пытается перевести всё в немного мерзкую, грязную шутку, тихо хихикает. В его смехе — какая-то сдавленная истерическая нотка, боль.       И в этой шутке, конечно, есть доля неприятной правды, но они чувствуют, что раздвоенность, о которой они говорят — глубже и серьезнее. Будто не только их образ жизни расколот надвое, но и вся их жизнь, их личность. Может, именно так чувствуют себя знаменитости — болезненно-раздробленным, незащищенным.       — Зато ты знаешь обе мои версии. Только ты, — звучат слова Сынчоля.       Джонхан чувствует, как от этих слов сердце в груди горит. Только в этой секунду он осознает, какой на самом деле огромный шаг сделал Сынчоль, как сильно он открылся, решив вот так встретиться в реальности. Прежде Джонхан даже не задумывался, что он — единственный Саб, с которым этот Дом вдруг пошёл на свидание, нарушив все правила.       — Так значит, я особенный? — на губах застывает улыбка, но Юн еще не может до конца понять, рад ли услышанному.       — Да.       Сынчоль тоже улыбается, но глаза его выглядят слегка расфокусированными, будто на несколько минут он погружается глубоко-глубоко в свои мысли. Отрицать, что всё, происходящее между ними, ощущается чем-то уникальным, новым — глупо, но вместе с тем тяжело и пугающе.       — Почему ты согласился пойти на свидание? Ты ведь нарушаешь правила, контракт клуба. Я читал его, когда пришел к тебе впервые. И там четко было прописано — Дом и Саб соблюдают полную анонимность, не общаются вне БДСМ-сессий, не раскрывают имён. Всё в этом духе, — Джонхан, наконец, задает вопросы, что так долго волнуют и мучают. Сердце вдруг начинает биться чуть быстрее.       — Честно? Я… Я просто доверился своим чувствам. А во мне всё кричало, что я хочу узнать тебя ближе, сблизиться с тобой… Думаю, я впервые вот так доверяюсь своему сердцу, а не разуму. Впервые нарушаю правила. И это тяжело и… страшно, — почти шепотом говорит Чхве и опускает голову, отводит взгляд. — А насчёт последствий для меня не беспокойся. Мне всё равно.       Джонхан чувствует себя растерянным. Слишком неожиданно вдруг увидеть Сынчоля совсем другим — немного грустным, потерянным, погруженным в тяжелые и мрачные переживания, а еще — очень открытым, искренним, совершенно беззащитным.       — Я понимаю, о чём ты. Я тоже чувствую себя немного напуганным. Но… — Юн слегка запинается, взволнованно прикусив губу и мысленно подбирая слова, — Давай просто доверимся друг другу? И будем поступать, как чувствуем?       Сынчоль кивает. И снова — рука в руке, тяжелый вздох, взгляд в глаза.       — Знаешь, я на машине. Не хочешь прокатиться? — с улыбкой предлагает Юн. — Правда я выпил…       — Я сяду за руль.       Эта идея кажется хорошим решением. Особенно сейчас, когда диалог вдруг приобрел немного грустную и тяжёлую ноту. Сынчоль лишь ненадолго приоткрыл свое глупое сердце Джонхану, после боязливо снова пряча его в клетке рёбер.       — Заниматься сексом мне намного проще, чем говорить о своих чувствах, — тихо говорит Сынчоль, посмеиваясь, пока они ждут официанта и счёт. Он будто почти извиняется за свою неожиданную откровенность, как будто это кажется ему не совсем уместным.       — Всё хорошо, Сынчоль. Я понимаю.       Они вежливо делят счёт на двоих и уходят. Путь до парковки ресторана занимает меньше пяти минут, но они идут, смущенно взявшись за руки — Сынчоль первым сцепляет их пальцы.       Машина Джонхана — чёрная Toyota Camry, с кожаными сидениями, идеально прибранная внутри, чистая, будто только что из автомойки. Сынчоль чувствует себя слегка неловко, когда садится за руль, будто вторгся в чужое личное пространство, снова нарушил границу. Но Джонхан выглядит слишком довольным, восхищенным — он с счастливой и нежной улыбкой смотрит на то, как потрясающе Сынчоль выглядит, крепко сжимая кожаную поверхность руля.       — Пристегнись, — мягко требует Сынчоль, прежде чем завести двигатель. Джонхан почти недовольно закатывает глаза, но послушно выполняет требование.       Молчание и тишина не кажутся давящими и тяжелыми, но в какой-то момент Юн всё же включает музыку.       —J-Pop? Неожиданно, — не сдерживает Сынчоль комментарий.       — Да. Я немного знаю японский, — спокойно объясняет Юн.       У Сынчоля в глазах застывает немое, восхищенное «сколько ещё я о тебе не знаю?», но он не успевает ничего сказать, потому что Джонхан погружается в пение. Он достаточно опьянел от вина, чтобы проглотить в себе всё смущение, а потому совершенно расслабленно подпевает любимым песням. Голос тихий, немного высокий, нежный — а слова иногда прерываются тёплым хихиканьем и улыбкой.       — Тебе нравится? Если раздражает, я перестану.       — Нет-нет, продолжай, Хан, — твердо отвечает Сынчоль и чуть отвлекается, когда машина встает на долгом светофоре. Он наклоняется, легко чмокнув чужую тёплую щеку. — Ты очень красиво поёшь.       От этого комплимента Юн не может сдержать в себе смущенного писка, смешного милого вскрика в ответ. Мысленно он лишь надеется, что уши не покраснели, и продолжает петь.       Сынчоль, однозначно, слышит все эти песни впервые, не знает ни исполнителей, ни языка, но на душе вдруг становится так хорошо, тепло и безопасно. Иногда он тихо-тихо подпевает тоже, а на каждом светофоре продолжает отвлекаться на нежные чмоки.       Когда им наконец удается вырваться с городской дороги на трассу, выехать загород, Сынчоль разгоняется сильнее, а Юн открывает окно со своей стороны. Его волосы развеваются на ветру, в глазах горят огни дорожных фонарей, в груди кричит безмятежная, счастливая свобода.       — Я могу спросить у тебя кое-что? — звучит голос Джонхана.       Сынчоль кивает в ответ. Он тоже теперь выглядит более расслабленным, словно огни ночного города и чужой нежный голос растворили всю тревогу. Руки спокойно сжимают руль, машина плавно едет по пустой ночной дороге — в голове ветер.       — Когда ты… душил меня, — на этих словах Юн слегка прочищает горло, — Как ты… Как ты не боишься подобного? Ты ведь мог легко убить меня и… Держать в своих руках власть над чужой жизнью… Разве это не страшно? Тебя это заводит?       Сынчоль в ответ беззлобно посмеивается, а Юн слегка ударяет его рукой по плечу.       — Не смейся! Мне правда интересно. Я бы хотел понять, как все происходящее ощущается с твоей стороны, — пытается пояснить Джонхан, но в голосе звучат игривые и веселые нотки.       — Это сложно объяснить, — Сынчоль начинает говорить и постепенно повышает скорость, машина разгоняется всё сильнее. — Конечно, когда я делал это с кем-то впервые, было страшно. Но я учился БДСМ-техникам под присмотром более опытного наставника, я знаю, как сделать все правильно. Сынчоль ненадолго прерывается, улыбается задумчиво и продолжает говорить:       — И… не знаю, заметил ли ты тогда, — Сынчоль вдруг убирает с руля одну руку, чтобы потянуться к Джонхану и взять его за запястье. — Но пока одна моя рука сжимала твое горло, другая была на твоем пульсе. Я следил за твоим сердцем.       И Юн чувствует, как чужие пальцы скользят по коже, останавливаясь прямо там, на точке, где сейчас чёткими ударами гремит пульс. И дышать вдруг становится тяжело — от этого интимного прикосновения, от воспоминаний и от чужих слов.       Сынчоль выглядит довольным хищником, когда ощущает, как сердце у Джонхана бьется всё быстрее.       — И ты должен понять, — продолжает он говорить, — Доминирование для меня — это не про кайф от причинения боли, от извращенных игр, унижений. Есть и такие Домы, но я отличаюсь. Я не садист. Доминирование для меня — это в первую очередь про доверие и контроль. То, какого уровня интимности мы достигаем, какая глубокая связь возникает между нами, когда ты отказываешься от своего контроля над собой и отдаешь его мне… Вот, что для меня по-настоящему невероятно.       — Я понимаю.       Джонхан сглатывает слюну — выходит ощутимо и громко, во рту пересыхает. Сынчоль отпускает чужое запястье и вновь сосредотачивается на дороге. А Юн теперь чувствует себя словно наэлектризованным. Он выключает музыку, вдруг хочется немного тишины — слышится только ровный шум двигателя, чужое дыхание и ветер.       Медленно Джонхан прикасается к Сынчолю — рукой скользит по чужой ноге, плавно проводит по бедру, останавливаясь на колене. И сразу чувствуется, как Чхве слегка напрягается в ответ, но ничего не говорит.       Юн, должно быть, впервые позволяет себе так открыто проявить инициативу — в его пальцах дрожит легкое волнение и неуверенность, но эти чувства быстро заменяются желанием. Когда рука Джонхана уже касается ремня на джинсах, Сынчоль лишь рвано выдыхает и кивает, дает разрешение продолжать.       Джонхану приходится чуть развернуться в сторону Сынчоля, чтобы расстегнуть молнию на его джинсах, а после медленно, но решительно коснуться чужой плоти сквозь мягкую ткань нижнего белья. После Юн замирает, вновь смотрит Сынчолю в глаза, безмолвно спрашивая, стоит ли продолжить — рваный выдох и улыбка, кивок головы становятся согласием.       И член Сынчоля быстро твердеет в чужих руках, белье натягивается, становится тесным. Приспустить ткань вниз, вызволить возбужденный орган, обхватить рукой и крепко провести по всей длине — Джонхан знает, как должен поступить, но все действия ощущаются неосознанными. Возбуждение быстро туманит голову. Он осторожно наклоняется, чтобы коснуться чужого члена губами — не совсем удобно, приходится свободной рукой с щелчком расстегнуть ремень безопасности, подвинуться к Сынчолю ближе. Теперь уже нельзя остановиться — страсть и нетерпение пожирают разумные мысли.       — Ах, — Чхве несдержанно выдыхает, когда ощущает, как Джонхан берет член в рот. Бедрами он почти неосознанно поддается вперед чужому рту, одну руку кладет Джонхану на голову, — Мы куда-нибудь врежемся, если ты продолжишь.       Юн не реагирует — не слышит или делает вид, что не расслышал. Его язык ласкает член, слышатся пошлые хлюпающие звуки, губы и подбородок быстро покрываются слюной и чужим предэякулятом. Сынчоль напрягается, зарываясь пальцами одной руки в чужие волосы, другой до боли крепко вцепившись в руль.       Но движения Джонхана слишком правильные, ощутимые — он хорошо запомнил, как Сынчолю понравилось подобное в их первую встречу, хорошо понял, как нужно действовать. Щеки краснеют, дыхание сбивается, собственная эрекция отзывается легкой болью. Юн сам слегка, сдавленно стонет, мычит, старается расслабить горло, чтобы впустить чужой член в себя. А Сынчоль только сильнее сжимает чужие волосы, чуть управляет головой Джонхана — и эта власть так обжигающе приятна.       Джонхан не сразу замечает, что машина остановилась — Сынчоль потерянно паркуется на обочине, а спустя пару мгновений ощущается, как он наконец разрешает себе полностью расслабиться — отклонить переднее кресло машины назад, запрокинуть голову.       — Хороший мальчик, — шепчет Сынчоль на выдохе, когда поглаживает Джонхана по волосам. — Иди ко мне.       Джонхан отвлекается и послушно поднимает голову, потянувшись к чужому лицу — его губы влажно блестят, в глазах застыли слёзы удовольствия. Короткий выдох — и Юн внезапно чувствует чужие губы на своих. Те самые губы — яркие, красные и недосягаемые, недоступные.       Их поцелуй выходит грязным, мокрым — Сынчоль чувствует свой собственный вкус, а Юн протяжно стонет, открывает рот, впуская в себя горячий чужой язык. Это совершенно сносит крышу им обоим: поцелуи в губы были слишком желанными.       — Как же я давно этого хотел, — шепчет Сынчоль, и Джонхан расплывается в улыбке, чтобы после утянуть Сынчоля в новый поцелуй — нетерпеливый, глубокий, почти болезненный. Юн кусает чужую нижнюю губу, не готовый отпускать эти губы ни на секунду. Так рушится последнее правило — последняя граница.       Машина вдруг кажется невыносимо тесной — приходится чуть сжаться, терпеть неудобства, задыхаться. Юн быстро снимает свои спортивные штаны, белье, чтобы после сесть на Сынчоля сверху, вновь ощутить его горячий член внутри. Они нетерпеливы, слишком возбуждены, а в машине нет ни лубриканта, ни презервативов. Но Джонхану плевать. Даже когда сухое проникновение вдруг вызывает колющую боль, он только слегка замирает и сдерживает сдавленный стон.       — Ты в порядке? Не торопись, Джонхан, тише… — Сынчоль чувствует легкий укол вины — он сам никогда не поступил бы так, он не привык быть грубым и входить без подготовки. Но Джонхан ощущается как бушующая ярость, страсть, столь сильная, что почти пугает. Он не отвечает, только усмехается слегка и с силой вцепляется руками в чужие плечи. Движение вверх, затем вниз — боль, смешанная с удовольствием, боль, которая так сладко совмещается с наслаждением.       — Всё хорошо, — лишь произносит Джонхан на выдохе, но его жесткий и нетерпеливый взгляд, кажется, способен сжечь. Они сейчас — просто любовники, почти жадные, голодные животные, готовые поглотить друг друга. Нет прежней игры, правил, условий, только два тела, скрещенные вместе, дрожащие, дышащие. Сынчоль придерживает Джонхана за талию, помогает ему держать равновесие — его белая футболка слегка прилипает к коже. Кажется, что не хватает воздуха, несмотря на открытое окно. А улица вокруг — пустая, тихая, будто весь мир остановился, тоже замер, прекратил движение.       Они оба знают, что их слышно. Юн снова слишком громкий, все движения немного рваные, грубые. Поцелуи в губы, языки, касающиеся друг друга — слюна, тянущаяся ото рта ко рту, когда они ненадолго отстраняются. Тело затекает, давит неудобство — в машине не выпрямить полностью спину, Джонхану не прогнуться назад достаточно — мешает руль. Но сейчас — на всё это совершенно плевать.       — Что ты со мной делаешь, кх-х-х-х, — шипит Сынчоль, когда случайно замечает свои глаза в зеркале заднего вида — взгляд в отражение, продлившийся лишь несколько секунд. Но у него зрачки потонули в грязной, чувственной пелене, сознание словно замедлилось. Юн только движется быстрее, расплывается в улыбке, и ему хорошо — запредельно. Ещё лучше становится, когда рука Сынчоля крепко сжимает Джонхану член, хватка сильная, он проводит вдоль скользкой длины. Юн от этого начинает дрожать, теряется сильнее, и его действия теперь слегка выбиваются из ритма. Он чувствует, что конец близко, и почти умоляюще смотрит на Сынчоля — да, да, продолжай вот так, еще немного, еще. И в этот раз уже не нужно просить разрешения на оргазм — они сейчас не те два парня в клубе, не Дом и Саб, а просто мужчины, жаждущие друг друга до безумия и исступления.       Джонхан первым резко вздрагивает — в ответ на действия чужой руки на члене. Мышцы в теле дергаются непроизвольно, живот пачкается спермой, волосы падают на лицо. И почти сразу содрогается Сынчоль — хватает Джонхана за плечи, входит до основания, замирает и сдавленно стонет, шипит. Юн в ответ расплывается в сладострастной улыбке — внутри ощущается чужая горячая сперма.       — В ванильном сексе ты тоже безумно хорош, — шепчет Сынчоль, обессиленно и смазано целуя Джонхана в губы. Он проводит двумя пальцами по его животу, чтобы после медленно погрузить их Юну в рот — дать ему почувствовать собственный вкус. Джонхан облизывает пальцы, снова стонет, после давая бережно усадить себя на соседнее пассажирское место.       Мимо них с шумом едет машина, фонари-свидетели стыдят их своим светом. Блаженная усталость расплывается по всему телу.