Heartbeat

      Вкус тёплой крови во рту. Джонхан подавляет улыбку, горло царапает горький смешок. Он был готов к этому удару и, что самое отвратительное и прекрасное — он этого удара хотел.       Они с Сынчолем договорились провести второе свидание кардинально по-новому. Атмосфера кафе больше не казалась уместной, приятной — тяжело сидеть за одним столиком с человеком и изображать милую пару, вести неловкие смешные разговоры, пока между вами бегут столь ослепляющие искры. Юн загорелся. Огонь желания — это приятно, он согревает, он почти может свести с ума, если достаточно ему поддаться. Ещё в первую встречу между ними загорелся настоящий пожар.       Романтика сегодня съедена плотоядной страстью. Юн хочет улыбаться, усмехаться, смеяться над самим собой. Ещё пару месяцев назад он боялся смотреть Сынчолю в глаза — казалось, что этот карий цвет способен уничтожить, выжечь своей властью. Но сегодня Джонхан привык, сегодня он смотрит на Сынчоля в ответ уже без тени прежнего страха. Теперь Юн сам полон власти — но ещё этого не осознал.       — Береги зубки, — короткий смешок. Голос Сынчоля как всегда приятно хриплый, но в этот раз слышится, как слегка сбилось его дыхание.       Они в боксерском зале. Мягкие красные маты, груши висят у стен, ринг напоминает древнее поле боя. Юн завязал волосы в хвост, руки перевязал боксерским бинтом, спрятал в перчатки. Чёрная майка, оголенные плечи, острая линия выпирающих ключиц. Это тело будто не предназначено для сражений.       Но на самом деле Джонхан почти привык. Сынчоль научил его защите, базовым стойкам и ударам, дал время освоиться. Он заботливо подставлял свои руки в боксерских лапах, давал Джонхану себя ударять, нападать на себя. Он как непробиваемая и мощная скала — ему в боксе всё ни по чём.       Юн первым попросил о серьёзном спарринге. Это было почти «ударь меня, если сможешь» и внутреннее «о да, ударь, пожалуйста». Сынчоль согласился.       — У тебя хорошая координация и скорость, но с силой проблемы, — коротко поясняет Чхве и отходит немного в сторону, давая обоим минуты отдыха и передышки. Они арендовали зал для индивидуальной тренировки — и Сынчоль уже знает, что они придут сюда ещё не один раз.       Джонхан снимает перчатки, стирает белым полотенцем пот с лица. Ему интересно, почти захватывающе, он как голодный пёс, познавший новую игру и ожидающий похвалы. Он надевает зубную капу, а после пялится на Сынчоля почти с вызовом, во взгляде блестит немое предложение продолжить, почти требование.       — Спокойнее, Хан, — и взгляд в ответ, полный бесстрастности и холода. Но Сынчоль улыбается. Несколько глотков воды, а после они надевают перчатки назад.       Джонхан во фронтальной стойке — лучшее, на что способен новичок. Прячет лицо и весь напрягается, от любого звука и резкого движения готов вздрогнуть и отскочить в сторону. Но это не страх, только осторожность начинающего. Он ещё не научился хорошо наносить удары сам, и дело не только в физической силе. Юн из тех, кто привык защищаться, а не нападать.       — Давай! Ну же! Что за детская защита? — Сынчоль немного издевается, провоцирует, чтобы увидеть растерянность на чужом лице.       У Джонхана под губой расплывается лёгкий синяк от пропущенного прошлого удара, но боль от него уже давно прошла, оставив лишь лёгкое металлическое послевкусие.       Юн неосознанно подчиняется, будто следует чужому плану. Если теперь он должен первым попробовать пойти в атаку — хорошо.       Вот только у него ноги скользят по мату, в голове все выученные стойки и удары забылись, а руки слабые. Сердце оглушающе-кричащее, будто в зале больше нет звуков, кроме этих ударов под рёбрами. Виски неприятно пульсируют. Первая попытка ударить безуспешна, Юн быстр, но предсказуем, защититься легко. Сынчоль улыбается — он без капы на зубах, улыбка блестящая и довольная, сытая.       — Что, не получается? Ха, — но Сынчоль едва успевает договорить, спустя секунду получая сильный удар в подбородок. Апперкот, удар снизу-вверх. Осознав, что получилось, услышав лёгкий щелчок чужой челюсти, Юн весь теряется, он вдруг почти испуганно смотрит на Сынчоля, мучается от желания извиниться. Рука в перчатке заныла от напряжения, с непривычки хочется разжать-сжать пальцы, размять онемевшую ладонь. Сынчоль от этого удара лишь невольно делает шаг назад, на секунду потерявшись в новом ощущении. Это и правда было неожиданно.       Но вот ошибка — Юн ударил и растерялся так сильно, что полностью лишился концентрации, позабыл о правильном положении рук и хорошем обзоре. Это сразу отдаётся ему эхом последствий и ответными ударами — сильный хук прямо в лицо, куда-то под скулу, удары в грудь. Джонхан шипит от боли, отвечает защитой, пятится назад.       Неуверенные шаги в ответ на чужой напор. Юн сам попросил драться без сожаления и не поддаваться. Сынчоль никогда не расскажет, что, на самом деле, всегда бил не в полную силу.       Джонхана зажимают в угол — худшее, что он мог позволить своему хищнику. Лучшее, что он себе разрешал. Мозг сходит с ума, не понимая, почему тело так ноет от боли, голова кружится от недостатка кислорода — дышать вдруг стало тяжело. Руки ослабели, защита теперь только мешает. Удары Сынчоля очень прямые, чёткие, выверенные — и вместе с тем он полон самоконтроля, спокойствия, сдержанности.       Сынчоль делает шаг в сторону, отступает. Но Юн замирает в ответ, пристально смотрит в чужие глаза, опускает руки и демонстративно подставляет лицо. Что, ударишь снова? Но больше ударов нет, только усмешка, повисшая в тишине. Сынчоль посмеивается и отходит в сторону, снимает перчатки и откидывает в другой угол.       У Джонхана капа наполнилась кровью, боль расплылась по телу скользкой ломающей волной, глаза заслезились. Он остается стоять на месте, опирается на канаты и опускает голову. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Прийти в себя тяжело.       Спустя секунды он ощущает прикосновение мягкой ткани к своему лицу, нежное касание чужих пальцев к своему подбородку. Сынчоль подошёл, заставив Джонхана очнуться и сдаться заботе.       — Ты как? — в вопросе звучит вина. Чхве полон переживаний, смотрит обеспокоенно, у него в мыслях тонут вопросы и сомнения. Он не перешёл грань? Удары были несильными, но что, если всё это слишком? Он снимает с Джонхана перчатки и помогает достать изо рта зубную капу. Нить слюны тянется от неё, Юн щурится и шипит от недовольства и боли, а потом — улыбается.       — Всё хорошо, — шепчет Джонхан и делает дрожащий шаг навстречу чужому телу. Он почти падает на Сынчоля, тут же ощутив крепкую хватку чужих объятий. Они стоят так, Юн прячет раненое лицо в изгибе чужой шеи, целует кровавыми разбитыми губами тёплую кожу, кусает и вновь давится истерическим тихим-тихим смешком. Ему снова хочется смеяться. Он позволил кому-то себя побить и чертовски от этого счастлив.       — Я ненормальный, да? — вопрос, заданный шёпотом. Юн отчего-то не может заставить голос звучать полноценно. — Я схожу с ума?       — Тш-ш-ш-ш, — и это успокаивающее шипение уже так привычно, что тело будто само расслабляется в ответ. Напряжение уходит, боль затихает, всё снова становится стабильным, пропадает дрожь. Юн чуть отстраняется, чтобы взглянуть на Сынчоля. Тот начинает говорить:       — С тобой всё нормально, Хан, — и эти слова предсказуемы, — Ты не сошёл с ума. Ты позволил себе ощутить боль, чтобы после почувствовать себя лучше.       Юн кивает, внутренне оценивая свои ощущения. Усталость, смешанная с болезненным удовольствием, напоминает чувства во время их сессий в клубе, от этого мысли в голове путаются.       — Ты получаешь удар — и нервная система молниеносно срабатывает, нервные клетки, ноцицепторы, передают сигнал тревоги. Сообщение передается по твоему сенсорному аппарату, — и Чхве скользит пальцами по чужой спине, поднимаясь вдоль позвоночника к шее, — Твой мозг должен отреагировать, и он взвешивает всё происходящее. Для боли важен контекст, твоё эмоциональное состояние, даже твои воспоминания. Боль — самый внимательный и в то же время самый субъективный ученик.       Джонхан немного хмурится, задумывается и теряется. Он примерно представляет, как всё это работает в теле, как устроен организм и восприятие боли. У него ещё не до конца забылись школьные уроки биологии. Но вместе с тем слова Сынчоля кажутся странными и не совсем понятными.       — Ты говоришь о боли, как о живом существе, — сухо отвечает Юн и слегка морщится, разбитую губу немного пощипывает, будто колит.       Сынчоль в ответ усмехается и поясняет:       — Ты ведь понимаешь, что если бы это было избиение хулиганами в тёмном переулке, ты ощутил бы себя иначе? Вполне возможно, что твоя боль была бы сильнее, твой болевой порог ниже, хотя удары могли быть даже слабее. Всё потому, что боли очень важен контекст и твоё состояние. Сейчас ты эмоционально возбуждён, ты в комфортной обстановке, и меня ты уже невольно ассоциируешь с безопасностью и заботой. Это хорошо. Потому твоя боль сейчас слабее, чем могла бы. И потому она может быть для тебя даже хорошей.       — Да, но… Она не то чтобы слабая, скорее… Мне было приятно. Да. Мне понравилось, когда ты ударил меня. Я мазохист? — Джонхан готов взвыть, его изнутри бьет знакомое, звонкое чувство стыда. Он и раньше понимал о себе, что склонен к подобному, ещё в первую встречу он просил Сынчоля ударить себя. Но это всегда казалось просто поверхностным, лёгким фетишем. То, что происходит сейчас, вызывает шок.       — Да, ты мазохист, — Сынчоль отвечает совершенно уверенно, коротко и спокойно. Юн в ответ весь вздрагивает и размыкает объятья. Тело уже достаточно окрепло, а напряженные мышцы расслабились. Он отходит в сторону и садится в угол, опираясь спиной на натянутый белый канат ринга. Сынчоль садится напротив.       — Не понимаю. В повседневной жизни я ведь не кайфую от боли, не начинаю стонать от каждого пореза. Если я ударюсь об тумбочку, то разозлюсь, а не буду наслаждаться болью в мизинце ноги. Я никогда не причинял себе боль нарочно, я не…       — Контекст, Джонхан. Кон-текст, — твёрдо поясняет Сынчоль по слогам и смотрит пристально. Брови у него сочувствующе сложены домиком, понимание блестит в глазах.       Юн кивает в молчании, шумно выдыхает воздух.       — За болью следует целый коктейль химических веществ, которые вырабатывает твой организм. Одно из них — твоё собственное обезболивающее, твой собственный эндогенный морфин, — продолжает Сынчоль.       — А? — Юн вопросительно изгибает бровь, не понимая.       — Эндорфин.       — А, точно, — и в глазах у Джонхана, наконец, начинает проблескивать понимание и осознание.       — Эндорфин вырабатывается и в ответ на боль, и в ответ на оргазм. Забавно, да? — снова лёгкая улыбка на губах. Сынчоль встаёт, ненадолго уходя с ринга к сумке с вещами в углу зала, а спустя время возвращается с перекисью, лечебной мазью и ватными дисками в руках. Юн уже хорошо выучил, что последует дальше, а потому он чуть подвигается к Сынчолю, послушно подставляя ему своё лицо.       — Ты даёшь себе ощутить боль, чтобы после почувствовать себя лучше. В этом нет ничего плохого или стыдного, Джонхан, — Чхве говорит, а его руки заняты. Он обрабатывает чужие раны, от прикосновения к разбитой губе Юн слегка шипит, от касаний к появившимся синякам на коже вздрагивает. Боль уже не так приятна, как казалось прежде, контекст изменился, мысли и состояние поменялись.       — Я понимаю, но… Это сложно принять.       — На самом деле, гораздо больше людей склонны к подобным играм с болью, чем кажется. Многие люди делают это постоянно, даже не задумываясь. Изнуряющие тренировки, бег на долгие дистанции, бокс, балет… Ты знаешь, что стоять на пуантах — всё равно что выдерживать целый рояль, который давит тебе на один палец? С точки зрения математики вес тела давит на костные кончики пальцев с силой примерно в четыре тысячи сто ньютонов на метр. Это адская боль. Но, к счастью, боли важны воспоминания, к боли можно привыкнуть.       — А я ведь хотел пойти в балет в детстве, — добавляет Юн, слегка посмеиваясь над собой. Родители тогда пожалели его и не отдали ни в какие танцы, ни в профессиональный спорт. Кто знает, что вышло бы, поступи они иначе.       — У тебя бы прекрасно получилось, — Сынчоль тает в улыбке и легко целует Джонхана в липкий от пота лоб.       Они недолго молчат, Джонхан выглядит хмурым и задумчивым, он весь словно окружен тучами новой информации, внутри совсем медленно и слабо созревает осознание, какое-то хрупкое принятие. Да, видимо, он действительно мазохист, и это придётся принять. А Сынчоль раздражающе хорошо разбирается в нейробиологии боли.       Когда они собирают вещи и уходят, держась за руки, Юн ощущает в теле приятную слабость, лёгкость в голове и приятное счастье. Он произносит беззвучное «эндорфин» одними губами, уставшая блаженная улыбка застывает на израненном лице.       — Я не слишком сильно тебя приложил? Извини, если удары были слишком сильными. В будущем я ещё научу тебя защищаться эффективнее, здесь нужен опыт, — продолжает говорить Сынчоль, когда они едут в такси до квартиры. Юн не решился сам сесть за руль в таком состоянии.       — Всё в порядке.       — Но я запомню, что тебе нравятся удары по лицу, — и Сынчоль медленно проводит ладонью по чужой щеке. Завтра здесь, под скулой, ярче расцветет розово-фиолетовый синяк, маленькая вселенная на белой коже.       Водитель их такси потерянно кашляет, когда видит в зеркале заднего вида, как они глубоко и тепло целуют друг друга.

* * *

      Влажный язык скользит по гладкой коже, между лопаток прямо к распускающемуся на спине оливковому дереву.       В первый раз, когда Джонхан увидел на спине у Сынчоля эту татуировку, то лишь вопросительно изогнул бровь и безмолвно проглотил щекочущий глотку вопрос. Юн не позволил себе проявить любопытство, не стал спрашивать, что значит этот рисунок — лишь коснулся кончиками пальцев черно-белой листвы, чтобы после быстро и с легкой виной убрать руку. Словно касаешься чужой истории — здесь, на поверхности кожи, чернилами проступает часть жизни Сынчоля, здесь, в этих ветвях и надписи словно заключено что-то глубокое, скрытое. Есть что-то интимное в том, чтобы увидеть чужую татуировку — особенно такую, набитую на спине. Сынчоль может рассмотреть своё собственное тату только в отражении зеркала, он никогда не увидит её так, как её видит Джонхан.       Во второй раз, когда Джонхан увидел эту татуировку, он лишь улыбнулся — на прикосновение языка кожа Сынчоля ответила россыпью мелких мурашек.       — Твои волосы стали цвета фламинго, — шепчет Юн, позже поцелуями поднимаясь выше — по выпирающим острым позвонкам к задней стороне шеи. Лёгкий поцелуй-укус, чтобы заставить сонного Сынчоля слегка вздрогнуть и устало распахнуть свои глаза.       Раннее утро встречает их пасмурной темнотой, тучи лишили комнату солнечного света. Они вновь провели ночь вместе — Сынчоль привык оставаться ночевать у Джонхана дома. Здесь всё так же мало вещей, полки пустые, коробки в углу комнат успели покрыться слоем мрачной пыли. Джонхан всё время обещает себе прибраться, разложить и обустроить всё — и каждый раз его планы разваливаются, ломаются с звонким треском. Сюда он приходит лишь переночевать — и теперь очень редко ночует в одиночестве.       Сынчоль продолжает лежать на спине, его потрескавшиеся губы искажает лёгкая, почти счастливая улыбка, но глаза ещё сонно-мутные и смешные. Красный цвет волос побледнел, смылся, взъерошенные, спутанные прядки и правда напоминают теперь оранжево-розовые перья фламинго. Чхве чувствует прикосновение к своему лицу — Юн убирает пряди ему с лица, беззаботно и легко целует в лоб.       — Я сделаю нам кофе, — произносит Джонхан и торопится встать с кровати.       Они привыкли друг к другу, сам по себе составился порядок действий, они неосознанно выучили его наизусть. Первым всегда просыпается Джонхан, будит Сынчоля своими цепкими, колючими прикосновениями-поцелуями, после уходит варить кофе (кофеварка — единственная кухонная утварь, которую он вызволил из коробок). Сынчоль в этом время сонно плетётся в ванную.       Каждое утро они собираются так вместе — Сынчоль, на ходу глотая кофе, подбирает с пола свои вещи и одевается в хаотичной спешке, а после торопится убежать. Не потому, что на самом деле хочет уйти — просто начальник его кафе ненавидит опоздания.       Джонхан провожает Сынчоля взглядом — смиренным, довольным, полным спокойствия. А тело у него ноет от приятной, но жуткой усталости, после вчерашнего он напоминает жертву уличного нападения и драки. Лицо отекло, несколько кровоподтеков виднеются на теле, вселенная на худом лице. На самом деле не так плохо, как Юн представлял. Он улыбается, понимая, что вчера Сынчоль тайно пощадил его и ударял совсем слабо. Этого оказалось вполне достаточно.       Они оба давно потеряли эту странную грань, границу в отношениях. Теперь они одновременно больше и меньше, чем просто любовники. У Джонхана язык не поворачивается назвать это «отношениями», слово отдаёт какой-то подростковой слащавостью, кажется поверхностным, противно-сладким. Ох, нет, это глубже, чем просто отношения, и вместе с тем это всё ещё не совсем дотягивает до них. Джонхан не может назвать Сынчоля своим парнем. В этом есть что-то собственническое, липкое и стандартное, бытовое. Юн не может повесить на всё происходящее такое глупое клеймо. Они проводят вместе ночи, и в то же время — Сынчоль всё ещё иногда работает в клубе, устраивая сессии с другими людьми. Они много говорят о чувствах, о желаниях и о своих фантазиях, но вместе с тем это никогда не диалог о любви, или чувствах друг к другу, или мрачных тяжёлых переживаниях. Всегда есть барьер, который они оба уважают.       Джонхан остаётся в этот день дома, потому что явиться в компанию в таком виде и с таким разукрашенным лицом он не может. К счастью, в ближайшие пару недель нет никаких новых съемок.       Весь день Юн перекручивает в голове вчерашний вечер. Только они могли провести романтическое свидание в боксерском зале, так ещё и устроить спарринг друг с другом. Воспоминания слишком яркие — Юн так хорошо помнит, как ощущается мат под ногами, как боксерский бинт сжимает пальцы и давит на кожу. Он улыбается, вспоминая, и снова и снова мысленно повторяет чужие слова. «Ты мазохист» — эта фраза кажется странной, но больше не удивляет.       — Не хочешь приехать? Я сегодня закончу пораньше, — позже слышит Джонхан знакомый голос в телефоне.       — Ой, хорошо, — быстрое согласие. Сынчоль работает бариста, но это не тихая милая кафешка с очаровательными столиками, милыми декорациями и уютным тёплым освещением. Скорее крохотная кофейня-островок с напитками навынос. На стаканчиках глупый рисунок красной панды, столиков мало, а людей — всегда целое море. Здесь просто зашиваешься, нет ни одной свободной минуты.       Джонхан всё ещё не привык видеть Сынчоля таким. Другим. Его Дом и его Сынчоль — будто два разных человека. Картинка не складывается в одну, образ не склеивается. Как в одном человеке может быть столько власти и сексуальности, и одновременно — столько очаровательного стеснения? Со всеми клиентами Сынчоль такой милый, улыбается без конца, дарит каждому пожелания удачи и хорошего дня. Он будто запоминает каждого человека, будто превращается в коммуникабельное, общительное существо.       — Хорошего дня! — звонкий голос и улыбка. Очередь кажется нескончаемой, а Чхве словно не чувствует усталости.       Джонхан входит, медленно открывая дверь. Мягко звенит музыкальная подвеска у двери, Юн сразу чувствует на себе чужой взгляд и коротко, молчаливо кивает в знак приветствия. Он спрятал себя в защиту — натянул солнечные очки и чёрную тканевую маску, надел водолазку с горлом и бежевое пальто.       Юн садится за свободный столик и, вальяжно сложив ногу на ногу, пристально наблюдает за своим бариста. Сынчоль делает вид, что не чувствует на себе этот взгляд. Его руки вечно заняты, рот бесконечно говорит — здравствуйте, что желаете, вам здесь или с собой, да, спасибо, не хотите попробовать наши сэндвичи? — а мысли заняты совсем другим. Всё выполняется автоматически, он почти робот, заучивший алгоритм до тошноты, только люди и кофе меняются, а всё остальное остается прежним.       Так продолжается, пока не заканчивается очередь, и проводив последнего клиента Сынчоль устало выдыхает. Только теперь он дарит Джонхану тёплый взгляд и обессиленную улыбку.       Табличка на двери кафе быстро оказывается заменена на яркое «закрыто».       — Подождешь немного, пока я всё приберу, хорошо? — спрашивает Сынчоль, когда наконец подходит ближе и легко целует Джонхана в открытый лоб.       — Я тебе помогу.       Но на самом деле Джонхан скорее мешается, чем помогает. Дразнит прикосновениями, взглядами, требует внимания, как назойливый заскучавший кот. Они целуются и прерываются в смущении, когда в кафе внезапно заходит сменщик, напарник Сынчоля по работе.       — Ох, привет, Джун, — и Чхве чуть отходит от Джонхана в сторону, — ты довольно рано.       — Смотрю ты не один, — и у Джуна на лице какая-то кошачья довольная хитрость. Он оценивающе осматривает Джонхана, а после рассеянно пожимает плечами. — Можешь идти, я сам приберу, ничего.       — Спасибо.       Они выходят из кафе, держась за руки, и Джонхан злодейски счастливо хихикает. Он обожает видеть Сынчоля таким сконфуженным, обожает его смущать.       — Ты очень милый, — тихий комплимент, от которого Сынчоль краснеет и стесняется еще больше. — И ещё этот фартук тебе очень идёт. Приятно наблюдать за тобой на работе. Сынчоль любит комплименты и внимание так же сильно, как и ненавидит. Он ничего не отвечает, но смущенно опускает голову и улыбается, улыбается, улыбается. Глаза светятся какой-то жизнью и, может, почти влюбленностью.       — Как твоё самочувствие? — переводит Чхве тему, пока они смущенно продолжают идти вдоль улицы. — Выглядишь как знаменитость, которая прячется от фанатов.       — Ничего, сойдет. Почти ничего не болит, — спокойно отвечает Юн. Они оба уже знают, куда идут, потому что за прошедшее с первой встречи время выучили друг друга. В шесть вечера Сынчоль заканчивает свою смену в кафе, Юн встречает его, чтобы после вместе пройти пару улиц к ночному клубу или проехать на метро домой к Джонхану. План уже выучен.       — Знаешь, а я ведь и не помню, как жил до тебя, — вдруг говорит Сынчоль по пути и выглядит глубоко задумчивым, будто размышляет вслух. — Ты заполнил собой всю мою жизнь.       — И это только начало, — посмеивается Юн в ответ.

* * *

      — У меня есть для тебя сюрприз, — шепчет Джонхан, а взгляд у него настолько счастливо-хитрый, что становится даже страшно.       Они снова в тренировочном зале, снова вокруг никого — только висящие груши, отражения в зеркале на стене, боксерские бинты и лапы. Юн ощущает тёплое, мягкое прикосновение к своим рукам — от большого пальца к мизинцу. Сынчоль перебинтовывает ему руки, защищает каждую костяшку пальцев, ткань уже привычно сжимает кожу.       — Сюрприз? — переспрашивает Сынчоль в непонимании и легком удивлении. Он не любит внезапные подарки, да и повода нет, ни одной причины. — Что ты задумал?       — Ничего плохого, — успокаивает Джонхан, но он, как ребёнок, не может больше держать в себе тайну. Целую неделю он это скрывал, пока оформлялись все документы, согласовывалась сделка, пока шумели где-то на фоне все эти юридические дела… Но теперь молчать уже тяжело.       — Говори.       — Я купил твоё кафе.       — Ты купил… Что? — и Сынчоль в удивлении смотрит на Джонхана. Глаза расширились, сердце в непонимании забилось побыстрее.       — Кофейня, в которой ты работаешь. Теперь я её хозяин. Так что… — и ненадолго Джонхан замолкает, понимая, что сказать подобное вслух слишком странно. — Теперь я твой начальник?..       Сынчоль роняет боксерский бинт из рук — рулон, раскрутившись, падает на пол. В тишине слышится кашель, слов так много, что они путаются и вязнут во рту.