Глава 10. Raison d'être
17 сентября 2025 г., 16:53
Осенний Париж пахнет мокрой землёй, влажностью с привкусом листьев, пахнет промозглым холодом и запредельной, гигантской любовью. Недавно Джонхан просто предложил это, как глупую, внезапную идею — давай бросим всё и уедем? Давай окажемся там, где нас никто не знает? И Сынчоль не смог отказать.
Документы, собранные в суете чемоданы, перелёт и долгая дорога — всё это позади. Теперь в теле осталась раздражающая, неуместная усталость, в голове — салюты и искры, почти истерическая радость, предвкушение. Джонхан обожает каждую минуту, каждую секунду этого дня, несмотря на усталость и хаос поездки.
— Что ты знаешь о Париже? Ты раньше уже был здесь? — спрашивает Сынчоль, когда позже они ужинают в местной кофейне. Джонхан улыбается довольно и как-то очень счастливо — глаза сияют, волосы собраны в небрежный пучок, тело спрятано в мягкое-мягкое серое худи. Повсюду слышится иностранная речь — кажется, за соседним столиком тоже туристы, похоже, говорят на испанском, за другим милая француженка громко болтает о чём-то с подругой. Разные голоса и языки смешиваются в лёгкий фоновый шум и это кружит голову — здесь всё словно совсем другое, люди другие, даже воздух будто отличается.
— Один раз был здесь, когда приезжал на модный показ по работе. Но тогда было так мало времени, успел только немного прогуляться по улицам, ничего такого… — задумчиво поясняет Юн, говоря медленно и несколько растягивая слоги.
— Боже мой, я ведь ни слова по-французски не знаю. Да и английский не особо… — Сынчоль бормочет это себе под нос, смущённо утыкаясь взглядом в белую кружку с кофе и делая глотки. Кофе — на вкус другой, не такой, к какому он привык в Корее — горько-кисловатый привкус остаётся на языке.
Чхве, по правде говоря, совсем не любит путешествовать. В незнакомой стране он чувствует себя слишком беспомощным, растерянным, даже напуганным. Это состояние порой так неприятно, даже невыносимо, что Сынчоль привык отказываться от долгих поездок, заграничных путешествий, от всего нового и незнакомого, неизученного. Всего, что он не сможет достаточно проконтролировать.
Эта внезапная поездка мощно выбила его из колеи. Всё слишком быстро произошло, неожиданно, хаотично. Они даже толком не продумали план: куда идти, что посетить и чем заняться. Если бы у Сынчоля было больше времени, он бы составил чёткий маршрут, прописал и внимательно просчитал все финансовые затраты, он бы даже подучил французский, чтобы увереннее разговаривать с официантами и другим персоналом. Он бы продумал и проконтролировал каждую мелочь, если бы мог.
Но такой возможности не было.
— Тебе некомфортно? — Джонхан спрашивает с деликатной, тихой осторожностью.
— Немного, — честный ответ.
Юн выдыхает, почти сразу понимая, в чём тут дело. Он чуть привстаёт, чтобы пододвинуть свой стул ближе к столику, а после с искренним сочувствием берёт Сынчоля за руку. Пальцы поглаживают чужую ладонь в успокаивающем жесте.
— Я понимаю, мы так внезапно сюда приехали. Да и ты, должно быть, не привык к заграничным поездкам. Но, Сынчоль, положись на меня, хорошо? — Джонхан смотрит в глаза, излучая в этот момент полное спокойствие и непривычную уверенность. — Позволь себе расслабиться.
Сынчоль выдыхает, переплетая свои пальцы с чужими и крепче сжимая ладонь Джонхана в своей. Это странно, это совсем незнакомо — чувства бегут мурашками по коже, обнимают тревожное сердце словно мягким коконом. Сейчас, рядом с Джонханом, он вдруг ощущает настоящее спокойствие и безопасность, ощущает опору, на которую способен положиться без страха упасть. Неужели ему действительно больше не нужно контролировать каждую мелочь, чтобы всё было в порядке, не нужно быть в постоянном напряжении, не нужно мысленно стараться обдумать и предугадать любую негативную ситуацию, что способна возникнуть. Можно просто расслабиться, выдохнуть, не беспокоиться ни о чём? Звучит как безумие.
— Я постараюсь. Но это сложнее, чем кажется… — отвечает Чхве, осматриваясь по сторонам. Кофейня явно туристическая, в двух шагах от их отеля — много людей, суеты, разговоров. За окнами уже темно — они поздно прилетели, да и разница часовых поясов неприятно бьет головной болью и адской сонливостью. В Сеуле, должно быть, уже пять утра — а здесь ночь только начинается.
— Знаешь, да, мы не знаем французского. Но ведь все эти люди… — и Джонхан легко обводит взглядом зал. Кажется, здесь пока нет никого, кто говорил бы на корейском. — Ведь они не знают нашего языка. А значит, мы можем говорить о чём угодно.
У Джонхана губы искажаются в совершенно довольной, кошачьей улыбке. Сынчоль замечает эту издевательскую хитрость в чужом облике и сразу тает — плавится и сдаётся чужому напору.
— А ещё — мы в одной из самых толерантных стран Европы. И здесь никто не будет к нам агрессивен, если я сделаю так… — и Юн медленно подносит чужую руку к своим губам. Долгий поцелуй в тыльную сторону ладони — поверх проступающих сквозь бледную кожу светло-голубых вен, затем ещё один — между костяшками указательного и среднего пальца. А глаза в это время — смотрят пристально и огненно-провоцирующе, почти гипнотически. Язык касается кожи, слегка скользит вверх, вдоль фаланги указательного пальца.
Сынчоль замирает, атакованный и почти намертво сражённый. Он никак не ожидал подобного — не привык к проявлению нежности на людях, вот так легко, в кафе. Этот простой, интимный жест вызывает бешеную волну огня где-то в животе и покрывает щёки лёгким румянцем.
— Джонхан, ты с ума сошёл, ты… — слова теряются в выдохе.
Юн отпускает чужую ладонь, но продолжает мягко улыбаться. Он явно не закончил — в мыслях искрой проносится новая идея. Джонхан освобождает одну свою ногу из кроссовка, чтобы медленно и плавно поднять её и дотронуться стопой в белом носочке до чужих бёдер и выше, выше. К счастью, в этой кофейне достаточно длинные и плотные скатерти на столах, они свисают вниз почти до пола — никто ничего не заметит. Хотя Джонхану, по правде говоря, на это совершенно всё равно.
Когда чужая стопа ощутимо касается члена сквозь ткань одежды — Сынчоль весь вздрагивает и совершенно теряется, смущается, как милый школьник. Он осматривается по сторонам, тревожно пытаясь понять, заметил ли кто-то из посетителей, что они творят — но никто даже не обращает на них внимания.
— Всё хорошо?.. — вопрос почти ироничный, риторический. Джонхан шепчет, сохраняя совершенно невинное и безмятежное выражение лица — только глаза, как ядовитые огни, обжигают.
— Да… Джонхан, пожалуйста, ты… — Сынчоль так поражён, шокирован, что с трудом может говорить. Но Юн только наклоняется на стуле — опирается на спинку, бёдра движутся вперёд — так выходит дотянуться до Сынчоля ещё сильнее.
Поражает не само прикосновение — а его внезапность, неуместность.
Сынчоль теряется, но не убирает чужой ноги. Вместо этого он улыбается, помешивая чайной ложечкой сахар в своём кофе. Он тоже вступает в эту игру, тоже теперь отчаянно пытается сохранять вид, что ничего не происходит. А тело напрягается — тело глупое, непослушное, липкое лёгкое возбуждение горит в теле.
— Кх-х-х-х, — Чхве хрипит, сжимая руки в кулаки, и прикрывая глаза на несколько секунд, умоляя сердце оставаться спокойным. Мимо проходят люди, усаживаясь за стол позади, проходит с подносом официант — но теперь это ощущается как посторонний шум. Сынчоль прикусывает губу, в этот момент чувствуя лишь адское желание прикоснуться — к себе, к Джонхану, желание успокоить этот пожар внутри.
— Тш-ш-ш-ш, тихо, Сынчоль, здесь же люди, — издевательски шепчет Джонхан и сжимает пальцы на ноге, массирует — его прикосновение становится ещё более ощутимым.
— Хватит, Хан, я…
— Хочешь, отойдём вместе в туалет? Я тебе помогу, — и лёгкая, беззлобная усмешка. Это длится совсем недолго — минуты, это прикосновение — не совсем удобное, не слишком ощутимое. Но даже этого достаточно, чтобы вызвать волну электрического желания на коже и полный хаос в голове.
— Нет, не стоит, Джонхан… — у Сынчоля щёки заалели румянцем — ему одновременно жарко, стыдно, горячо и жутко хочется прикосновений. Он всё же опускает руку, касаясь чужой стопы в желании убрать её с себя — но Джонхан делает это первым.
Юн продолжает улыбаться одними губами, когда резко убирает свою ногу и одним ловким движением надевает кроссовок назад. Юн жутко доволен собой.
— Я знал, что ты так отреагируешь, — слова плавятся в удовольствии и счастье. Джонхан обожает видеть Сынчоля таким — смущённым, растерянным, возбуждённым до безумия.
Сынчоль выдыхает с облегчением, когда эта пытка-удовольствие кончаются. В мыслях полный бардак и безумие, в мыслях чудовищное, злое желание наказать Джонхана за такую провокацию — резко встать, схватить его за руку, бесцеремонно увести в туалет за собой, закрыться в кабинке, заставить опуститься на колени и… Нет, стоп, хватит. Чхве смущается собственных мыслей и слегка встряхивает головой, умоляя себя отвлечься.
— Теперь ты познал власть, которую Саб имеет над своим Домом. Как далеко мы зашли… — рассуждает Сынчоль, слегка погрузившись в воспоминания. Джонхан понимающе кивает.
— Иногда подчинение — это тоже власть, верно? — заключает Джонхан, смотрит на Сынчоля с нескончаемым обожанием, смотрит, медленно моргая и гипнотизируя хищной уверенностью. Юн осознал это совсем недавно — он тоже может проявлять власть, он тоже может управлять. Не так, как это делает Сынчоль — открыто, явно, с силой. Нет. Его методы другие — это прикосновения, будоражащие кровь, это флирт, взгляды, слова, комплименты — всё, что заставит Дома растеряться, слегка потерять контроль, отпустить себя. И так приятно видеть, как Сынчоль реагирует на все эти провокации именно так, как хочется Джонхану. Так приятно замечать, как комфортно и безопасно им стало друг с другом.
— А ведь когда мы встретились, ты был таким напуганным и робким. Всю эту сексуальность ты глубоко в себе подавлял, — припоминает Чхве. Раньше Джонхан действительно был более стыдливым, скромным и зажатым — он едва бы позволил себе вытворить что-то подобное в кофейне.
— Да. Я изменился. Ты раскрепостил меня, — делает вывод Юн, довольно соглашаясь. Он не слишком любит вспоминать прошлого себя — тот робкий и раненый мальчик остался давно позабытым образом прошлого.
Сынчоль постукивает пальцами по столу, смотрит в широкое панорамное окно — на улице совсем стемнело, кофейня скоро закрывается, людей становится всё меньше.
Они делят счёт пополам, Джонхан смущённо благодарит официанта на ломаном французском, пока Сынчоль слушает это со стороны с бешеными, влюблёнными сердечками в глазах. Уходят, держась за руки — а на улице уже совсем прохладно.
— Прогуляемся немного, хорошо? И вернёмся в отель. А завтра поедем по достопримечательностям, — коротко и беззаботно диктует Джонхан план, а Сынчоль только соглашается, не задумываясь.
День уже кончается — и нет места ни душным музеям, громадным очередям, незнакомым чужим лицам, нет места ничему и никому — кроме друг друга. Всё остаётся где-то в планах, впереди, а сейчас — только рука в руке, дождливый воздух осени, красивые дома вокруг и потерянные необдуманные действия.
Сынчоль всё же не сдерживается — он целует Джонхана снова и снова: у стены какого местного бара, в свете его яркой вывески; у старого красивого фонтана, в котором нет сейчас воды; у закрытой пекарни с глупым изображением багетов над входом. Поцелуи, поцелуи, поцелуи. Дыхание опаляет кожу и кажется совсем горячим в ночном холоде. Руки прикасаются бесконечно — скользят под чужую кожаную куртку, под свитер — прямо по животу, по рёбрам.
Они как безумные влюблённые — не могут отпустить друг друга.
— Ах… — выдыхает Джонхан, когда его вновь прижимают спиной к стене. Темно, холодно и одновременно горячо. Сынчоль приподнимает Джонхана, держит его, пока тот оплетает ногами чужую талию. Отвлечься друг от друга тяжело — в поцелуе сплетаются языки, перемешивается вязкая слюна, мысли теряются и пропадают. Они оба вздрагивают и отвлекаются друг от друга только когда слышат недалеко чьи-то шаги и голоса. Ночной Париж не такой тихий и безлюдный, как хотелось бы.
Мимо проходит какая-то шумная компания пьяных людей, громко болтая о чём-то на английском. Кажется, они вышли из бара недалеко отсюда. Сынчоль плавно отпускает Джонхана, делает шаг в сторону и провожает людей взглядом.
— Всё хорошо, всем наплевать, — шепчет Джонхан и легко смеется. Он кладёт холодные руки на щёки Сынчолю, легко целует его в нос и вновь влюблённо улыбается.
— Ты замёрз? — шепчет Чхве в ответ, пока в руках закипают волнение, нежность. Он расстегивает пуговицу своего чёрного оверсайз-пальто, чтобы после позволить Джонхану обнять себя, прижаться к груди, а пальто легко запахнуть за чужой спиной. Юн погружается в эту теплоту, Сынчоль весь — свет, безопасность и защита. Как всегда, он пахнет сладковато-терпкой вишней, мускусом и немного — крепким табаком.
Они просто стоят вот так — под пальто Чхве медленно поглаживает чужую спину, ровно дышит, будто совершенно не чувствуя холода. Юн дарит ему короткие поцелуи в открытую шею, в висок и за ухом, смотрит в глаза — в свете уличных фонарей их силуэты освещаются тусклым призрачно-синим.
— Ты — моя raison d'être, — шепчет Джонхан, с обожанием глядя в чужие глаза. Произносит, старательно выводя в слове французскую «р» и ощутив лёгкую вибрацию где-то в горле.
— Р... Рэзон… что? — нелепо пытается повторить Сынчоль и искренне не понимает. Юн смеется легко и звонко, как-то мило пищит и слабо, неощутимо ударяет Сынчоля по груди.
— Причина существования, — поясняет Джонхан, улыбнувшись.
— А… — и Сынчоль снова становится смущённым, растерянным, смешным. Снова прячет взгляд и тает от такой внезапной нежности. Джонхан так наслаждается этим, что почти готов закричать о любви на всю улицу.
В прошлом Юн посчитал бы подобную фразу отвратительно пошлой, сладкой до тошноты, нелепой и глупой. Сейчас же ему хочется повторять её снова и снова. Это ощущается чем-то очень правильным, естественным, живым. Ты — моя причина продолжать жить, причина просыпаться по утрам. Ты — тот, с кем я хочу встретить своё завтра, с кем хочу провести жизнь, строить планы, идти вперёд. Одного тебя — мне достаточно.
— Жэ… Je t'aime?.. — с трудом выговаривает Сынчоль, это буквально единственная фраза на французском, значение которой он знает точно. Получается нелепо, с акцентом, смешно, но всё же очень искренне. Джонхан готов запищать от умиления, счастья, любви. Он целует Сынчоля в губы — долго, но без страсти, и отстраняется первым, выпутываясь из чужого тёплого пальто.
— Давай вернёмся в отель, пока мы совсем не замёрзли, — просит он, протягивая руку.
* * *
В номере отеля светлые стены с красивой лепниной, картины в рамках с пейзажами Парижа над кроватью, большие панорамные окна и маленькая веранда. Джонхан настоял на том, чтобы снять номер на высоком этаже — вдали горящим маяком видна Эйфелева башня, весь город — как на ладони. Они возвращаются уставшие и сонные, замёрзшие и совершенно, безумно счастливые. На сердце — полное спокойствие, в мыслях — пустота и только чувства, чувства бесконечны. Тихий и нежный секс спасает от напряжённости этого дня, наконец, помогает успокоить бешеное разгорячённое тело. Джонхан сверху — его красивый силуэт в полутьме, чёрные волосы прикрывают острые плечи, с губ срываются мягкие стоны. Сынчоль расслаблен, спокоен, у него выученные сильные движения, грудь рвано вздымается от вздохов и выдохов, бёдра напряжены. Когда всё заканчивается, Джонхан кладёт голову на чужую грудь — слушает ещё быстро-быстро бьющееся, разгорячённое чужое сердце. Юн вышагивает пальцами по чужому животу, поглаживает, успокаивает своей чуткой нежностью. В теле ещё слабо дрожит недавний оргазм, всё внутри изнывает от усталости. За окном глубокая ночь, в комнате тишина — приятная и успокаивающая. Хочется прикасаться друг к другу с нежностью, говорить шёпотом, сохраняя интимность момента. Сынчоль прикрывает глаза, но его ресницы слегка дрожат. Дыхание медленно, постепенно выравнивается. Веки тяжёлые и организм слишком устал, но сон не идёт. — Не могу заснуть, — шепчет Джонхан. Он чуть отстраняется и ложится набок, рассматривая Сынчоля чутким, любящим взглядом. Чхве не открывает глаз, но тоже не спит. — В Корее, наверное, сейчас уже день. Неудивительно, что нам не спится, — тихо произносит Сынчоль, укрывая уставшее тело половиной одеяла. Он чувствует на себе чужой пристальный взгляд и легко улыбается, ищет наощупь чужую руку. Они переплетают пальцы. — Сынчоль… — Юн медлит, рассматривая чужой профиль. Чхве выглядит как произведение искусства, как греческая статуя и божество. Свободная рука сама тянется к чужому лицу, ищет прикосновений — Юн легко проводит кончиком указательного пальца по чужому носу, обводит его контур, спускается ниже к губам и скользит дальше, к подбородку и от него — к острому кадыку. Сынчоль сглатывает слюну и открывает глаза — смотрит в потолок, в полутьме пытаясь рассмотреть узоры из лепнины. — Хочу узнать о тебе больше. Как ты… как ты увлёкся всей этой БДСМ-тематикой? Как вообще погрузился в это?.. — не то чтобы Джонхан раньше не интересовался этим, но как-то не было подходящего момента, чтобы спросить. Сынчоль улыбается от чужих слов, тоже поворачивается набок, лицом к Джонхану, и укрывает его второй половиной одеяла. У Джонхана в глазах блестит искреннее любопытство. — Я начинал так же, как ты, — начинает говорить Чхве, взгляд его слегка мутнеет в пелене старых пыльных воспоминаний. — Как я? — Да. Я пришёл в клуб, как клиент. Тоже заполнил анкету и сидел в коридоре, ждал, пока пригласят в комнату. Прямо как ты когда-то. — Правда? Ого. И ты… ты был сабом или… — Да, я был нижним. Тогда я думал, что эта роль мне больше подойдёт, хах, — Сынчоль посмеивается сам над собой, вспоминая то время. Тогда он тоже был робким, смущающимся и зажатым в сексе. — Вау, неожиданно. А кто был твоим Домом? Каким он был? И как ты сменил роль? — вопросы сами срываются с губ. Юн выглядит как восторженный любопытный мальчишка, которому рассказывают интересную и захватывающую историю. Он действительно не ожидал, что ответы Сынчоля будут такими. Представлять его в подчиняющейся позиции, вместе с другим человеком — странно и ощущается чем-то неправильным. Юн старается отсечь мысли об этом, потому что внутри слабым огнём сразу разжигается ревность — даже несмотря на то, что всё это давно в прошлом. — За всё время он так и не назвал мне своё настоящее имя. Мы соблюдали правила, не общались вне сессий. Он был довольно серьёзен в этом, — поясняет Сынчоль. Он вспоминает — в прошлом у его Дома были мозоли на пальцах — словно от игры на гитаре, в речи — испанский акцент. Все его прикосновения ощущались жёсткими, чуть грубыми, взгляд серо-голубых глаз обжигал холодом. — Но наши с ним первые сессии прошли не очень хорошо. Как бы он ни пытался — я не мог расслабиться, не мог привыкнуть и довериться. Если между Домом и Сабом не возникает глубоких и доверительных отношений — не стоит продолжать. Мы много разговаривали с ним, он просил меня описывать все ощущения — что меня потревожило, что не понравилось на сессии. Тогда же он сказал, что у меня проблемы с гиперконтролем. Он первый это заметил, на самом деле. — И что потом? — Он предложил мне попробовать позицию Дома и стал учить меня, — Сынчоль говорит это легко, как что-то, что он давно принял и позабыл. Его голос звучит всё тише и спокойнее — рука касается Джонхана и поглаживает его нежную щёку. Юн улыбается и взглядом просит продолжить рассказ. — Он стал моим учителем. Объяснил мне всё с самых основ. Как выстраивать отношения с Сабом, как подмечать важные детали и особенности в его поведении, как понимать без слов. Я всему научился у него. Он позволил мне проводить сессии на себе. Стал моим первым сабмиссивом. — Ты… Ты был в него… влюблён? — Юн сглатывает слюну и слегка хмурится, думая об этом. Те отношения Сынчоля с этим парнем — Чхве не озвучивает открыто о своих чувствах, но это словно читается между строк. — Да. Но… — Сынчоль осекается, замолчав ненадолго. Вдруг становится немного больно где-то глубоко-глубоко в сердце. — Это больше было похоже на хозяина и его преданного пса. Я боготворил его — он относился ко мне как к удобной игрушке, к работе. — Это звучит ужасно. Мне жаль. — Ничего, Джонхан, это в прошлом, — спокойно отвечает Чхве, говорит почти равнодушно, легко. Он зарывается пальцами Джонхану в волосы, поглаживая его по голове. — Так, хорошо, как всё началось я понял. А дальше?.. — В один из дней он уволился и больше не возвращался в наш клуб. А мне предложили занять его место и работать полноценным Домом, самому принимать клиентов. Я хотел найти его найти, узнать его имя, личные данные. На самом деле это несложно — в рабочем компьютере хранится информация о сотрудниках. Но… я не стал. Остановил себя. Думаю, нам обоим нужно было отпустить друг друга и двигаться дальше. — Думаю, это было верным решением. Джонхан замолкает, долго думая о том, что пришлось пережить Сынчолю. Узнавать о его прошлом — невероятно и странно, тяжело осознать, как много они прошли, прежде чем встретиться друг с другом, прежде чем их жизненные линии пересеклись. Юн целует Чхве в лоб, касается с нежностью, запоминает чужие родинки, реснички, каждую деталь лица. Сынчоль выглядит и звучит слишком сонным — вот-вот заснёт. — Спокойной ночи, Джонхан? Мы должны хоть немного поспать… — шепчет Чхве в чужие губы, целует легко, почти неощутимо. — Сладких снов, Сынчоль.* * *
Джонхан просыпается, замечая, что вторая половина кровати уже пуста. Он сонно хлопает рукой по чужой пустой подушке, щурится, осматриваясь по сторонам. Небо за окном совсем голубое, солнце ярко освещает комнату, раня опухшие глаза своим ярким светом. Юн выдыхает с усталостью и уже хочет подняться на ноги, но замирает — слышится, как открывается дверь в номер. Сынчоль входит, сжимая в одной руке небольшой бумажный пакет с чем-то, в другой с трудом придерживая картонную подставку с двумя высокими стаканами кофе. Он улыбается, когда видит сонного и смешного Джонхана на кровати — у того волосы мило топорщатся в разные стороны. а глаза немного красные и всё ещё очаровательно-заспанный, непроснувшийся взгляд. — Завтрак в постель? — спрашивает Юн, приподнимаясь на локтях и зевая. Сынчоль ставит принесенное на тумбочку у кровати, снимает пальто и садится на край кровати. Легкий поцелуй в губы, очаровательная улыбка и смущение. — Да, — с лёгкой неловкостью соглашается Чхве. — Не знал, что ты будешь. Взял миндальные круассаны и какой-то café-crème. Кажется, что-то со сливками. Джонхан тянется к бумажному пакету — ловкие пальцы быстро его открывают, нос сразу улавливает сильный, сладковатый, божественный аромат свежей выпечки. От такого милого жеста Юн весь сияет, не может прекратить улыбаться, внутри всё согревается нежной влюблённостью. Чувствовать себя таким любим невыносимо приятно. — Боже, Сынчоль, спасибо… — Юн тянется вперёд, чтобы снова чмокнуть Сынчоля в холодную щёку. — Представляю, как тебе тяжело было купить это и говорить на английском. — Да, это заставило меня немного понервничать. Но я хотел… быть романтичным, — Чхве говорит это с каким-то милым стеснением, отводит взгляд и берёт в руки свой кофе. Он взял себе что-то без сахара и молока, на вкус сильно отдаёт кофейной горечью. Юн делает глоток, в этот момент плавясь от счастья. Он представляет, как смущённый Сынчоль милым очаровательным голосом покупал эти круассаны и кофе, пытаясь жестами и своим несчастным, ломаным английским объяснить, что хочет. Он, наверное, так смешно тыкал пальцем на витрину, указывая на желаемое, очаровательно пытался прочитать французские названия. Мысли об этом вызывают у Джонхана какую-то бешеную волну нежности, любви — снова хочется кричать от радости. Они завтракают вместе. Юн пробует и свой, и чужой кофе, в итоге забирая стакан у Сынчоля, а ему отдавая тот кофе, что сладкий и со сливками. Круассаны оказываются такими божественно-мягкими и вкусными, что ненадолго Юн даже перестает скучать по корейской еде. Он пытается представить себя жителем Парижа, примерить на себя все эти улицы, язык, еду — и порой кажется, что при других обстоятельствах он смог бы почувствовать себя здесь, как дома. Может, оказаться иногда в другой стране — это неплохо, потому что в новой обстановке порой тоже чувствуешь себя немного другим человеком. У парижского Джонхана полное сердце любви — такой громадной, что она заполняет всё внутри, успокаивает, вдохновляет. У него на языке — грассирующая р, французские слова и фразы, которые он иногда усердно повторяет в своих мыслях, репетирует. У такого Джонхана нет никаких тревог, нет проблем, он здесь — полностью и совершенно счастлив. Парижский Сынчоль немного взволнованный и неловкий, весь такой неуклюжий, немного не вписывающийся в местный пейзаж. Ему нравится здесь, но он не запоминает ни улиц, ни слов, ни духа этого города. Для него всё равно — говорят вокруг на французском, корейском или английском, всё равно на слова, на статуи, музеи, картины и старые площади. Он видит и замечает только Джонхана — его счастливые глаза, нежную улыбку, его влюблённые и мягкие прикосновения. В Париже очень приятно тонуть в любви. После завтрака Джонхан решает нарядиться — он хочет показать себя этому городу в идеальном, элегантном образе. Чёрный строгий костюм, каблуки, глаза, подведённые чёрной подводкой. Юн рассматривает себя в зеркало у стены, когда Сынчоль подходит и обнимает его сзади. — Париж тебе очень идёт, — шепчет Сынчоль. Он целует чужую макушку, утыкается носом в чужие волосы. Вдох. Выдох. Руки обнимают чужую талию — Джонхан не сопротивляется, стараясь довести свой макияж до идеала. — Спасибо, — тихий ответ и улыбка. — И твои волосы очень вкусно пахнут, — добавляет Чхве. Он замечает у тумбочки рядом чужую расчёску — массажную, с аккуратными чёрными зубьями разной длины — и тянется за ней. Прежде чем прикоснуться ею к чужим волосам, Сынчоль тихо спрашивает «можно» — в ответ Юн лишь тихо кивает. Он не из тех, кто любит чужие прикосновения к себе, особенно к голове и своим волосам — но Сынчолю это было разрешено с первых секунд. Сынчоль расчёсывает Джонхану волосы — медленно, плавно, с нежной и трогательной осторожностью. Лишь бы не причинить Джонхану боли, не зацепить случайно волос как-то неудачно. Сначала — нежные движения по кончикам, а затем от корней к середине. Юн прикрывает глаза в этот момент, запоминая ощущения — и происходящее ощущается чем-то безумно интимным, личным до мурашек по коже. — Ты когда-нибудь заплетал кому-то косичку? — вдруг спрашивает Юн. — А? — Сынчоль в первые секунды искренне удивляется этому вопросу. — Да, у меня есть маленькая племянница, я пару раз заплетал ей косички, когда приходил в гости, это несложно и… — Можешь заплести мне, пожалуйста?.. Чёрные волосы Джонхана достаточно отросли, чтобы их можно было красиво собрать. Он прежде никогда ещё не носил даже одну простую косу — всегда выходило слишком неаккуратно и неряшливо, когда он пытался заплести её себе сам. Но сейчас ему хочется попробовать — увидеть себя в зеркале немного другим, новым. Сынчоль ненадолго теряется, но снова тает в улыбке. Эта просьба слишком проникнута доверием. Каждое прикосновение — клокочущая нежность на кончиках пальцев. Чхве разделяет волосы Джонхана на три аккуратные пряди, медленно скрещивая их в верном порядке и продолжая плести до конца. Юн снимает резинку для волос с запястья, отдает в чужие руки, чтобы Сынчоль мог завершить. — Тебе очень идёт, — не сдерживает Чхве комплимента, целует чужой висок и щёки. Юн смотрит на своё отражение — он ещё никогда не видел себя таким.* * *
На площади Вогезов уже давно побледнели деревья, оголили тонкие ветви. Юн с шумом перебирает ногами череду тусклых осенних листьев на земле, они шуршат, трескаются, заставляют улыбаться. Джонхан вообще в эти дни улыбается слишком много, говорит непривычно звонко, болтает с очарованием — о себе, о прошлом, о Франции и о людях. Ему нравится наполнять этот город родной речью, смешивать корейский с ломаными французскими и английскими словами. Нравится целовать Сынчоля в щёку, смущать, смеяться, держать его за руку, ходить вместе. — Здесь я так странно себя чувствую, — рассуждает Чхве, сжимая чужую ладонь крепче. — Все улицы и здания вокруг такие старые. С ума сойти, что ещё несколько веков назад здесь, в каком-нибудь доме, где сейчас «Амбруази» останавливался Людовик XIII, и теперь я сам хожу по тем же улицам, смотрю на те же здания, деревья… — Ага, это безумие. Может, мы прямо сейчас идём там же, где когда-то проходил сам Виктор Гюго. Здесь, кстати, его музей где-то рядом, — Юн слегка щурится, потерянно оглядываясь по сторонам, пока Сынчоль с такой же растерянностью листает гугл-карты в телефоне. Они всё же заходят в музей, смущённо ходят и рассматривают экспонаты. В ушах шумят по одному наушнику с аудио-гидом, но Сынчоль почти не слушает — он только смотрит на Джонхана, восхищается им до дрожащей бесконечности. Юн счастливый, сияющий — сам словно произведение искусства. Ходит, щурится, слушает, взгляд выглядит сосредоточенным и полным интереса и серьёзности. — Не знал, что тебе нравится Гюго, — поражается Чхве. — Немного, — и Юн беззаботно улыбается. Музей — дом художника, его квартира, пристанище. Оформленное, сохранённое, почти живое. Гравюры Гюго, скульптуры, картины, его спальня и кухня. Здесь словно попадаешь в немного иной, чужой мир — словно проникаешь в картину. От музея Гюго — пешком по пасмурным улицам к Лувру. — Будем стоять очередь? — Юн спрашивает с лёгким недовольством. Людей, туристов вокруг слишком много. — Мне не очень хочется. — Уверен? — Да. Может, в другой ситуации Юн бы засомневался. Будь эта поездка дружеской или рабочей, будь её целью Париж — он бы был здесь внимательнее. Он бы проснулся как можно раньше, гулял с самого утра, стараясь ухватить в этом городе всё, увидеть как можно больше. Тогда бы он согласился и стоять в огромных очередях, и подняться на Эйфелеву башню, и, наверное, ещё много всего. Но не сейчас. Не в этот раз. Не сегодня. Потому что они здесь — ради друг друга. Париж — просто сладкий, романтизированный фон. Они бесцельно ходят по улицам. Чхве окончательно теряет желание контролировать маршрут по картам — всё равно неминуемо теряешься, путаешься. Лучше просто идти, не задумываясь. Фотографии, мимолётные поцелуи, объятья, негромкие разговоры, взгляды друг на друга. У Эйфелевой башни Юн позирует, а Сынчоль лишь делает фото снова и снова — и башня кажется ему недостаточно красивой и заинтересовывающей, Юн восхищает сильнее. Когда медленно начинает темнеть, небо из пасмурно-серого плавно чернеет, Джонхан поправляет шарф, подносит руки ко рту и пытается согреть тёплым дыханием озябшие ладони. Сынчоль обнимает и по привычке дарит своё тепло. — Так, погоди, где мы? — в один момент резко звучит вопрос. Юн только в эту секунду осознаёт, что уже давно не следит за дорогой. — Хм-м-м, сейчас посмотрим, погоди, — бормочет Чхве, руки сами тянутся за телефоном в кармане. Пальцы водят по сенсорному экрану, приближают и отдаляют карту. Юн не смотрит в телефон, а оглядывается по сторонам. Вдали мерцает какая-то яркая неоновая вывеска. — Бр-р-р-р, холодно. Давай куда-нибудь зайдём, там разберёмся, — говорит Юн на ходу, решительно направляясь в сторону той самой розовой вывески. В названии, кажется, что-то вроде «Le Freedj». Джонхан входит первым, ёжась от промозглого влажного холода. Сынчоль идёт следом. Помещение встречает приглушённым розовым светом, мужскими голосами и электронной негромкой музыкой. Большая барная стойка, милые столики, маленький танцпол и, кажется, небольшая сцена. Юн садится за свободное место за барной стойкой, рассеянно пытается прочесть названия коктейлей. Ноги немного ноют от усталости, пешая прогулка оказалась слишком долгой. Сынчоль хмурится, когда замечает, как вокруг много мужчин, но продолжает попытки разобраться в карте и местном общественном транспорте. Пока он листает телефон, Юн ловит на себе заинтересованный взгляд бармена. — Вы здесь первый раз, да? — говорит парень на чистом английском. Милый юноша в майке, короткие волосы выжжены светлой краской для волос, в ушах кольца-серьги, пирсинг в левой брови. — Давайте угощу вас коктейлем за мой счёт. Джонхан слишком растерян, да и английский понимает не идеально. Он не успевает даже что-то сказать, как рядом ставят изогнутый стакан с мохито. Сынчоль поднимает голову, вопросительно изгибает бровь, пытаясь осознать, что произошло. — Ты хочешь выпить? — тихо спрашивает Чхве. — Я не… не знаю, я даже ничего сказать не успел, он сам, я… Джонхан не успевает договорить, чей-то голос откуда-то сбоку резко его прерывает. Подходит какой-то мужчина, явно нетрезвый, с щетиной, в нелепой мятой рубашке не по размеру, бормочет что-то неразборчивое. Бармен говорит ему что-то в ответ, в голосе слышится лёгкая грубость. — Извините, наш Флоран сегодня немного перепил, — поясняет бармен совершенно растерянному и напуганному Джонхану. Этот мужчина ещё говорит что-то с возмущением, но уходит назад к своему столику. Сынчоль оглядывается, наконец, понимая, куда они попали. Пара мужчин за столиком в углу целуются, на стенах виднеется неоновая радуга. — Это… это гей-бар, да? — шепчет Сынчоль, с легкой нервозностью сглотнув слюну. — Ага, — потерянно соглашается Юн. Джонхан не знает, стоит ли сразу уйти прямо сейчас или всё же остаться. Он слышит недалеко от себя чужие перешептывания, чувствует мужские взгляды. Кто-то рядом произносит «beau gosse», глядя на него, и это заставляет засмущаться и неприятно поёжиться. Они уже собираются уйти, но резко сменившаяся фоновая музыка и вышедшие на сцену люди заставляют замереть в любопытстве. Звучат крики, аплодисменты, возгласы, все встречают выступающих пьяной радостью. Сынчоль присматривается, сразу замирая в удивлении, потерянности и восторге. — Драг-квин?.. — сразу слетает у Чхве с губ. — Вау, — поражается Юн в ответ. Парень на сцене в шикарном сценическом образе: потрясающий яркий макияж, блёстки, длиннющие накладные ресницы, ярко-розовое платье, блондинистый парик. Это так обескураживает, что Сынчоль даже не знает, как реагировать — только смотрит и удивлённо хлопает глазами. — Он... она красивая, ого… — продолжает он бормотать себе под нос. Джонхан смеётся. Он, конечно, и сам удивлён — но больше просто от внезапности случившегося, чем от самого факта. Он уже видел драг-квин раньше, хотя бы в соц. сетях. Юн смотрит на Сынчоля, легко целует его в щёку и всё же делает пару глотков того мохито. — Tu es très beau, — с улыбкой произносит бармен, продолжая параллельно протирать стаканы. Эта фраза звучит как-то мягко, легко, без тени пошлости и каких-то романтических намерений — просто проскальзывает мимо, заставляя Джонхана засмущаться и растеряться ещё больше. — Merci?.. — лишь глупо отвечает Юн с какой-то вопросительной, неуверенной интонацией. Он поднимается со стула, хватает Сынчоля за запястье и ведёт за собой в толпу, на танцпол. Раз уж они так нелепо оказались здесь во время шоу, стоит хоть немного повеселиться. На фоне — немного нелепый вокал драг-квин со сцены, вокруг мужчины, в ушах гремит французский. Джонхан улыбается, чувствует на себе чужие взгляды — но ему всё равно. Руки Сынчоля обнимают за талию, губы целуют в шею, легко кусают кожу. Они танцуют, посмеиваются друг над другом, на какие-то мгновения реальность вокруг перестает существовать. Снова поцелуи в губы, тёплые языки, слюна, касания рук. — Вернёмся в отель, хорошо? — шёпот в ухо, Юн скользит языком по чужой ушной раковине, вызывая лёгкую щекотку. Сынчоль соглашается. — Во всём Париже мы умудрились случайно зайти именно в гей-бар, — смеется Джонхан, когда они уже давно ушли и идут к станции метро. Снова рука в руке, холодный румянец на щеках. — Я думал, что ЛГБТ-заведения в Европе выглядят ну… немного иначе. — Ждал, что вокруг будут радужные флаги и единороги? Хах. Вывеска была довольно неприметной, — рассуждает Юн, в голове какая-то лёгкая эйфория, туман. — Думаю, если бы мы остались дальше, к нам бы точно подкатили ещё несколько французских геев. — Это точно, — и короткий смех. Джонхан уже с трудом идёт, его батарейка с энергией давно уже закончилась, ноги гудят от долгой ходьбы. На улице совсем темнеет, изредка капают редкие капли дождя. — Ты устал? Давай я тебя понесу, — глупое предложение, но Джонхан не успевает возмутиться, как его совершенно легко берут на руки. — Хэй, не надо, ты чего! — но Юн смеется, обхватив Сынчоля за крепкую шею. — Ты лёгкий, — лишь отвечает Чхве, его дыхание почти не сбивается, только руки немного затекают со временем. Он опускает Джонхана обратно на землю только у лестницы в метро, улыбается, словно не замечая усталости. Юн дарит ему короткий поцелуй в холодный нос. Дорога до отеля кажется бесконечной, знакомый номер встречает чистотой и полумраком.* * *
На третий день в Париже они ужинают в каком-то ресторане с красной вывеской и милым названием «Le Petit Célestin». На улице сегодня жутко неприятная погода, дождь ливнем заливает улицы, не останавливаясь. Они весь день провели в номере — лениво нежились в кровати, отдыхали, любили друг друга. Лишь вечером выбрались поужинать на улицу, обычная прогулка, с одним небольшим, но ярким «но». Перед выходом Сынчоль предложил начать игру. И Джонхан согласился. Юн выглядит красивым, безмятежным, полным счастья. Вновь распущенные волосы, чёрный костюм, тонкая бежевая блуза под пиджаком, каблуки. Сынчоль поправляет галстук, крутит что-то чёрное в своей ладони — кажется, какой-то крохотный пульт с небольшой кнопкой в середине. Он нажимает на него — и Юн весь вздрагивает, напрягается. — Здесь? Кх-х-х-х, — шипит Джонхан, но возмущения нет в голосе, скорее удивление. В его теле сейчас — вибрирующая игрушка, пуля, массирующая изнутри. Это слишком приятно, но заводит не это — а присутствие ничего не подозревающих людей вокруг и чуткий, цепкий взгляд Сынчоля. Вибрация ещё слишком слабая, а в ресторане слишком шумно. Джонхан упорно делает вид, что ничего не ощущает. Улыбка на лице и мягкий взгляд, только щёки немного алеют румянцем. Он накручивает на вилку тонкие длинные спагетти, в меню они, кажется, пафосно звучали как «linguine à la crème». Старается жевать, отвлекаться, не обращать внимания на медленно разгорающееся во всём теле возбуждение. — Тебе нравится? — Сынчоль спрашивает, параллельно разрезая филе окуня в своей тарелке. Он выглядит сейчас более уверенным, довольным, чем в прошлые дни — сухая строгость на лице, тяжёлый давящий взгляд. Чхве откладывает пульт на стол, пока оставляя режим слишком слабым. — Да, — Юн не совсем понимает, звучит этот вопрос о еде, ресторане или о том, что тайно творится между ними. Впрочем, ему действительно нравится всё из этого. — Хорошо. Закажем вино? Джонхан выбирает в винной карте что-то наугад, ему сейчас даже читать тяжело — в голове туман, все мысли быстро ускользают. Официант открывает перед ними бутылку, разливает красную жидкость по хрупким бокалам. Чхве делает первый глоток. — Как ты там говорил в том кафе, когда мы только приехали… — вдруг говорит Сынчоль, припоминая недавние дни. — Никто здесь не понимает корейский, значит мы можем говорить о чём угодно, да? Так ты тогда сказал. Джонхан вспоминает свои слова, кивает, напряжённо сжимая пальцами бокал вина за ножку. В голове и теле горит кроткое, послушное любопытство — что задумал Сынчоль дальше?.. Чхве продолжает: — Мы уже говорили о моём прошлом, но я бы хотел узнать о твоём. Каким был твой первый секс? С кем он был? Расскажи. Сынчоль спрашивает и, закончив говорить, вновь берёт пульт в руки. Короткое нажатие на кнопку, усмешка на губах. Джонхан кашляет, а после пьет вино — в груди сердце начинает биться быстрее, дышать тяжело. Вибрация становится сильнее, заставляя тело словно наэлектризоваться — любое прикосновение обожжёт желанием и страстью. Думать тяжело, но Юн потерянно копается в собственном прошлом, стараясь вытащить оттуда старые воспоминания. — Ты же помнишь, что мы всегда можем всё прекратить, да? Просто скажи стоп-слово, — добавляет Чхве, скрывая своё лёгкое волнение. Он смотрит, наблюдает — с такой безмерной чуткостью и остротой, что замечает любое изменение в Джонхане. Как он напрягается и сидит, положив ногу на ногу, как чуть ускоряется его дыхание, щёки слегка краснеют, взгляд становится немного мутным. Такой совершенно растерянный, возбуждённый и беззащитный. — Нет, всё в порядке, — коротко отвечает Юн. Он вновь улыбается, отложив вилку с ножом в сторону. — Первый секс… Это было довольно поздно, по общепринятым меркам. Мне было уже двадцать, в университете мне предложили вступить в местный баскетбольный клуб. Я всегда был хорош в спорте, тренер заметил меня и позвал к себе в команду. И… Юн замолкает, прикусив нижнюю губу, и умоляет себя быть тихим и спокойным. Выдох, вдох, глоток вина. — Да? Продолжай, — требует Сынчоль. — Этот тренер был молодым аспирантом. И, думаю, я сразу ему понравился. Мы занимались сексом в его кабинете или в раздевалке, пока все остальные тренировались. Мой первый раз тоже был с ним. — И как? Тебе нравилось? Каким он был? — Сынчоль сохраняет совершенно уверенное и серьёзное выражение лица, голос звучит слишком спокойно, требовательно, даже давяще. Словно они обсуждают что-то совершенно другое — работу, серьёзные проблемы, дела, а не секс. Джонхан сходит с ума каждый раз, когда смотрит на Сынчоля и видит его глаза — хочется сразу упасть на колени, рухнуть, поддаться. Чхве снова нажимает большим пальцем на кнопку на пульте — и режим меняется с постоянной равномерной вибрации на короткие, частые импульсы. — Ах, — стон автоматически срывается с губ. Эти ощущения слишком новые. Юн весь смущается, пальцами нетерпеливо постукивает по столу. Он чувствует, что люди стали на него смотреть, будто что-то подозревая — но сейчас ему глубоко наплевать. На фоне начинает играть музыка — мужчина садится за рояль, расположенный неподалёку, и ресторан наполняется нотами. Джонхан морщится, судорожно стараясь вспоминать. Перед глазами мелькают кадры университетского прошлого: синяя форма баскетбольной команды, стук мяча по полу, шум мужских голосов в раздевалке. — Он был грубым. Любил брать меня сзади, хватать меня за волосы, входить в меня без смазки, насухую, — уточняет Юн. — Тебе было больно? — Да. — И тебе это нравилось? — Чхве вопросительно изгибает бровь. Вновь пульт и смена режима — теперь вибрация становится медленнее, мягче и слабее. Джонхан выдыхает с облегчением, радуясь этой паузе в ощущениях. Расслабление расплывается по телу. — Да. Тогда мне казалось, что секс и любовь не могут быть другими. Что они всегда болезненны. — Интересно, — Сынчоль задумчиво потирает подбородок, глубоко задумавшись о чём-то. Он представляет Джонхана таким — робким баскетболистом в синей форме, с юношеской светлой улыбкой и полной покорностью в прикосновениях. — Как у вас всё сложилось с этим тренером дальше? — Плачевно. Оказалось, что помимо меня он трахает ещё нескольких парней в универе. — Это ранило тебя? — риторический вопрос. Джонхан кивает. Недолгая пауза — Юн обдумывает, стоит ли продолжить свой рассказ. Дыхание чуть выровнялось, а возбуждение стало немного тише. — Думаю, я был в него влюблён. Мне нравятся качки, хах, — Юн посмеивается с какой-то лёгкой горечью. — Но потом я ушёл из баскетбола, и мы прекратили общаться. — Ты заслуживал лучшего. Ты заслуживаешь быть любимым и желанным, Джонхан, — Сынчоль протягивает руку, чтобы взять ладонь Джонхана в свою, поднести её к своим губам, поцеловать с влюблённой нежностью. Юн смущается в ответ и опускает взгляд. Чхве вновь берёт пульт в руку, заставляя тело Джонхана содрогнуться от внезапных сильных ощущений. Этот режим сильнее, чем все прежние, и Юн вцепляется одной рукой в шелковую скатерть, слегка морщится, а после хватается за лежавшее рядом меню. Юн обдувает себя им, словно страдая от жары и духоты. — Можешь рассказать, что обычно тебе нравится в нашем сексе? — меняет Сынчоль тему разговора, возвращая её в прежнее русло. Джонхан чувствует лёгкую злость, искрами кусающую кожу — ему достаточно всех этих ощущений от игрушки, заставлять его так открыто говорить о сексе прямо на людях — безумие. Приятное и отвратительное, пошлое сумасшествие. — Мне нравится твой взгляд. Нравится, как ты смотришь на меня, когда мы вместе — твои глаза горят и излучают такую уверенность, словно ты готов поглотить, уничтожить меня. Нравится, когда ты… кх-х-х-х, — Юн теряется, мучается, говорить тяжело, новая горячая волна желания бежит по телу. Внутри всё уже пылает от нетерпения, брюки давят, хочется прикоснуться к себе, хочется начать умолять — просить о большем, сейчас, скорее, или же требовать прекратить эту пытку. Но Юн только улыбается сквозь эти чувства, демонстрирует свои белые зубки и продолжает говорить. — Нравится, как ты всегда сочетаешь нежность с грубостью. Как ты мучаешь меня и не даёшь мне быстро кончить, как ты даришь мне пощёчины и после — поцелуи. Я люблю, когда ты кусаешь мои мочки, мою шею, мои запястья. Ты знаешь все мои слабые места. Сынчоль сохраняет довольную усмешку на лице и строгость в карем цвете глаз, но в его теле медленно тоже разгорается пламя. От этих слов, от такого горячего, страдающего и возбужденного Джонхана, от того, как сейчас дрожит его голос, как он весь поглощён чувствами — голова уже начинает кружиться. — Продолжай, — и Чхве лишь ещё больше увеличивает силу у вибрации. Джонхан умоляюще смотрит на пульт в чужих руках и, ощутив, что импульсы и волны внутри стали ещё сильнее, с трудом сдерживает новый стон. Он опускает голову, волосы спадают на лицо, тело начинает приятно дрожать — даже бокал в руках удержать становится трудно. В шуме голосов и музыки, в суете ресторана, кажется, никто не замечает и не догадывается, что сейчас происходит между ними — по крайней мере, Юн очень хочет в это верить, даже когда ощущает странные взгляды на себе. — Кх-х-х-х, — глухое шипение на языке. — Сынчоль, пожалуйста…. Тише. Я не могу, я… — говорить выходит с трудом, только с паузами, выдохами, тихими-тихими стонами, тонущими в горле. Чхве всё же соглашается — снова нажимает на кнопку, снизив силу лишь на одно деление. — Продолжай, — повторяется требование. — Мне нравится отсасывать тебе и грязно брать твой член глубоко в горло, давиться, чтобы слёзы выступили на глазах, и ты трахал меня в рот, пока не задрожишь в оргазме. Обожаю видеть, как ты кончаешь — твоё расслабленное лицо, туман в глазах, слабость в теле. Мне нравится вкус твоей спермы — слегка солоноватый и приятный. Нравится вкус твоего тела, твоего пота, твоей кожи, когда я провожу по ней своим языком. Я люблю, когда ты заставляешь меня ввести в себя пальцы, когда просишь меня прикоснуться к себе — чтобы я сам тоже чувствовал, как изнывает рядом с тобой всё во мне. Люблю, когда ты яростный, безумный и возбуждённый до предела, когда ты ни в чём не сдерживаешь себя и мы полностью доверяем друг другу. Джонхан нарочно говорит долго, много, подробно — он вспоминает детали, умирает от нахлынувших воспоминаний и больше не может отличить — сходит он сейчас с ума от возбуждения из-за игрушки, массирующей простату, или из-за всех этих пошлых, грязных воспоминаний и разговоров о сексе. Но Юн поясняет каждую деталь. — нарочно, специально, потому что теперь он замечает, как от всех этих слов и происходящего заводится и возбуждается, напрягается сам Сынчоль. Всё превращается почти в дуэль — и они оба теперь горят и погибают от желания, но каждый не хочет сдаваться первым. — И что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас? — Сынчоль знает ответ, но требует рассказать вслух. — Я хочу, чтобы мы вместе ушли в туалет этого ресторана прямо сейчас, заперлись в одной из кабинок и занялись там сексом. Хочу упасть перед тобой на колени, взять твой член в рот, пока эта ебаная игрушка всё ещё вибрирует во мне. Хочу заставить тебя кончить первый раз мне на лицо. Хочу, чтобы после ты вынул игрушку, грубо взял меня сзади и трахал до тех пор, пока я не забуду собственное имя, пока я полностью не потеряю себя. Я хочу, чтобы даже стоять на ногах мне было тяжело, дышать — невыносимо, чтобы моё сердце стучало так бешено, что я не мог слышать ничего, кроме его ударов и твоих шлепков о моё тело. Хочу кончить только когда ты позволишь мне, потому что только ты можешь управлять мной и контролировать моё удовольствие. Я хочу тебя, сейчас, здесь, и, если ты не сделаешь этого, я свихнусь и умру, Чхве Сынчоль. Последнее предложение звучит так резко, серьёзно, звучит, как пощёчина. Сынчоль слегка посмеивается, услышав своё полное имя, и одновременно с этим сам едва сдерживает закипающее внутри безумие. Он откладывает в сторону столовые приборы, делает последний глоток вина, чтобы осушить пересохшее горло. Смотрит по сторонам — людей в ресторане не слишком много, уже довольно поздно, атмосфера кажется немного пафосной, спокойной и богатой. Вряд ли в туалете этого места раньше кто-то уже занимался сексом, это не какой-нибудь ночной клуб. Чхве усмехается, внутренне поражаясь, к чему всё пришло, и всё же поднимается на ноги. — Буду ждать тебя в первой кабинке от окна, Юн Джонхан, — и левый уголок губы слегка приподнимается в улыбке. Сынчоль уходит, совершенно спокойно шагая в сторону туалета. Уйти одновременно и вместе, держась за руки, — было бы уж слишком шокирующим, очевидным. — Блять, — шипит Юн, когда остаётся один. Он провожает Чхве взглядом, а после разочаровывающе понимает, что тот забрал пульт от игрушки с собой. Сынчоль почти отключил вибрацию, дал Джонхану возможность выдохнуть — но тело уже такое расслабленное, слабое, что даже просто встать на ноги тяжело. Юн считает минуты, следит за стрелками на своих наручных часах. Голова немного кружится, мышление будто совсем отключилось. Джонхан входит в туалет — здесь всё в тёмно-красном цвете с белыми акцентами, как и во всём ресторане. Юн радуется, потому что здесь почти нет людей, только один мужчина у раковины моет руки. Джонхан закрывает дверь сразу, как только тот уходит, и стучит в указанную кабинку. В руках почему-то появляется дрожь и лёгкое стеснение, смущение, но эти чувства почти сразу проходят, когда Сынчоль открывает дверь и впускает Джонхана. Впускает, уводя в бесконечный, слишком горячий поцелуй — так, что ноги сразу подгибаются. — Действуй, как ты хотел, — поясняет Чхве, вспоминая чужие желания. Он вновь достает пульт и делает вибрацию сильнее. Джонхан замечает, что Сынчоль уже достаточно возбуждён — его брюки натянулись от эрекции, дыхание немного сбилось. Юн опускается на колени, ощущая тяжесть собственного тела, чувствуя, как последние остатки разума и адекватности абсолютно отключаются. Пряжка ремня, брюки вниз, знакомый вкус во рту. Сынчоль запускает руки Джонхану в волосы, грубо хватает за них, без слов требуя принять в рот сильнее и глубже. Тишина заглушается характерными звуками, Юн ощущает себя таким грязным, отвратительно-потрясающим, он ещё никогда не позволял себе подобного. Плевать, абсолютно плевать, в голове нет ничего, кроме желания, желания, желания — животного, звериного, доводящего до полного ненормального исступления. Джонхан старается — расслабляет своё горло, шевелит языком, помогает рукой, ощущая слюну на своём подбородке. Сынчоль стонет — тихо, сдавленно, сдержанно, но стоять на ногах ему тоже становится тяжело. Он отпускает чужие волосы, опирается руками на закрытую дверь кабинки, прикрывает глаза. — Да, да, продолжай, — срывается с губ, когда Джонхан ласкает чувствительную головку, проводит языком по всей длине, вновь берёт в рот и глубже. Сынчоль срывается — движет бёдрами в фрикциях, толкается с удушающей грубостью в чужое горло, у Джонхана слёзы бегут по раскрасневшимся, измученным щекам. Юн вскоре ощущает — Чхве слишком близко к оргазму, к падению, и его оргазм наступает быстрее, сильнее обычного, потому что тело было слишком разгоряченным сейчас. Джонхан отпускает, давая Сынчолю помочь себе рукой — и после Юн чувствует сперму на своём лице и волосах. — Вставай, — новая просьба. Джонхан с трудом поднимается на ноги, тут же ощутив влажный поцелуй на своей открытой шее, от него — укус в правую мочку и обжигающее кожу дыхание. Джонхан целует в ответ, запускает свои руки в чужие волосы, царапает ногтями по задней стороне шеи, вцепляется в чужие крепкие плечи. — Повернись, — приказ, сухой и тревожащий строгостью. Юн поворачивается спиной, опирается руками на дверь, послушно прогибается в спине. Руки Сынчоля давят на поясницу, проводят по ягодицам, с ловкостью приспускают брюки вниз. Джонхан слишком долго был возбуждён — он уже давно слишком мокрый, расслабленный, разгорячённый. Почти больно ощущать возбуждение так долго, и вместе с тем — благодаря этому каждое движение, каждое прикосновение теперь ощущаются в тысячу раз острее. Сынчоль молчит и действует, стараясь оставаться аккуратным. Плавно он вынимает ту самую игрушку из Джонхана — источник сегодняшней пытки и безумия. Затем отключает её, убирает куда-то в сторону, на крышку закрытого позади унитаза. Кабинка давит и мешает своей теснотой, но всё ощущается чистым — плюс дорогих ресторанов. Чхве не медлит, не терзает — он входит почти сразу, с резкостью и быстротой, но уже нет болезненности, тело уже слишком давно желало этого. — Агх, чёрт, да, — шипит и стонет Юн, наконец, ощущая то, о чём мечтал всё это время. Всё выходит ровно так, как он себе представлял, как озвучивал вслух — Сынчоль запомнил все слова. Грубые фрикции отдают лёгкой болезненностью и вместе с тем — лишают последних мыслей, слов, всех негативных чувств. Юн теряется окончательно, запредельно, он закрывает глаза, даёт хватать свои длинные волосы, оставлять больные шлепки по ягодицам, даёт терзать своё тело — и полностью себя отпускает. В ушах действительно не остаётся совсем ничего, кроме звука биения сердца. Мир вокруг ненадолго перестаёт существовать. Голова не просто кружится, но почти отключается, до потемнения и искр перед глазами, но Джонхан резко приходит в себя, когда слышит чужой голос: — Ты можешь кончить, Джонхан, — разрешение. Юн прикасается к себе, помогает себе рукой, одновременно с этим всё ещё ощущая толчки в своё тело, дарящие удовольствие и жар. Тело дрожит, а ноги пошатываются, мышцы пресса сокращаются. Джонхан остаётся стоять лишь благодаря Сынчолю, прижавшемуся со спины, поддерживающему за талию. Оргазм выходит сильнее, мощнее, чем, кажется, любые оргазмы, что он прежде ощущал — длится дольше, расходится сильными судорогами, выбивает стоны из груди. Джонхан морщится, сжимается, дрожит, ощущая собственную сперму на своей руке. Следом, слабее и тише, вздрагивает в новом оргазме Чхве. — Тш-ш-ш-ш, тихо-тихо, приходи в себя, — голос Сынчоля звучит рядом, но ощущается словно где-то позади, слышится сквозь какой-то туман. Джонхан открывает глаза, потерянно моргает, пытаясь сфокусировать размытое зрение. — Сынчоль, чёрт, я… — говорить всё ещё тяжело, стоять на ногах, дышать, думать — выходит с трудом, словно выбираешься, возвращаешься в себя из какого-то транса. — Давай я помогу, подожди. Сынчоль застегивает ширинку своих брюк, забирает игрушку в карман пиджака, помогает натянуть брюки Джонхану. Они не заметили, заходил ли в туалет кто-то в последнее время, не хотели замечать, думать об этом. Сейчас же Чхве осторожно приоткрывает дверь кабинки, с облегчением замечая, что комната снова пуста. — Пойдём, — шепчет Сынчоль, все его интонация теперь резко наполняются тотальной нежностью, прикосновения — заботой. Он помогает Джонхану подойти к раковине, бережно умывает его лицо, запачканные пряди волос, его шею и руки. Холодная вода приводит в чувства. Юн улыбается, замечая своё отражение в зеркале, почти смеётся. Губы искусанные, красные, на шее уже медленно проявляются и алеют засосы, волосы все распушились и запутались. Он поправляет Сынчолю галстук, сбившийся в сторону, целует его в губы почти с благодарностью. — Поехали в отель? — предлагает Джонхан, вновь усмехнувшись над самим собой.* * *
Той ночью в отеле они снова долго не могут уснуть. В теле — тотальная усталость, мысли в голове словно в болоте, еле шевелятся, тонут. Юн обнажённый в кровати, после душа, совсем расслабленный. Мокрые волосы пахнут сладковатым отельным шампунем, руки — кремом с ароматом персика. Сынчоль лежит на боку рядом, с нежностью поглаживая Джонхана по щеке, улыбаясь. — Поверить не могу, что мы правда грубо поебались в туалете ресторана в Париже. Это безумие, — болтает Юн, голос звучит эмоциональным, громким, звонким. — Да, а перед этим ты сидел передо мной с вибропулей, страдая от желания, — добавляет Сынчоль, они оба смеются. — Ага, и говорил все эти вещи о сексе. Боже, надеюсь там правда не было никого, кто понимает корейский язык. Я больше никогда не пойду в этот ресторан, я умру от стыда. Уверен, официанты всё же что-то заподозрили, — Юн закрывает лицо руками, очаровательно пищит, смеётся. На самом деле он не чувствует никакого стыда за случившееся, скорее, просто не может поверить. — Да, а ты видел лицо того официанта, который увидел, как мы вдвоём выходим из туалета, держась за руки? Мне кажется, он так офигел с нас. Даже для Франции это было слишком. — Мы сумасшедшие, — и Джонхан смеётся с теплотой. Он целует Сынчоля в губы, но теперь совсем легко, мимолётно, сил для страсти уже не осталось. — И кстати, мой оргазм в этот раз был таким сильным, никогда не ощущал ничего подобного, — вдруг рассуждает Юн, повернувшись на спину и глядя в потолок. Он берёт Сынчоля за руку, рассматривая линии на его ладони и мягко проводя по ним указательным пальцем. — Это из-за игрушки. Массаж простаты может сделать оргазм более сильным и долгим, и предэякулята тоже будет больше, — поясняет Сынчоль, с любовью наблюдая за чужими действиями. — О, правда? Не знал, что так бывает. — Мы можем в будущем продолжить экспериментировать с этим, если ты хочешь, — добавляет Чхве. Джонхан тихо и смущённо соглашается, решив подробнее обдумать это позже. Юн прикрывает глаза, дышит ровно, спокойно. Он уже давно не уставал настолько сильно, подобное изнурение сейчас ощущается чем-то приятным. Сынчоль тоже поворачивается, ложится на спину, и они лежат, соприкоснувшись плечами с одной стороны. Юн наощупь сжимает чужую руку, скрещивает в замок пальцы. — Можно задать тебе вопрос? — вдруг спрашивает Сынчоль спустя паузу. — Да. — В тот раз, когда я… когда я сказал тебе, что люблю тебя, помнишь… Почему ты не ответил тем же? Понимаю, эти слова, наверное, были слишком неожиданными с моей стороны, да и ты не обязан отвечать взаимностью, говорить об этом вслух, но всё же… С того случая прошло уже довольно много времени, а Сынчоль всё ещё медлил, боялся задать этот вопрос. Боялся снова невольно, неосознанно произнести вслух то самое «люблю тебя» и не услышать взаимности в ответ. — Ох… — Джонхан выдыхает, он не ждал разговора об этом. — Обычно мне довольно трудно говорить о любви вслух, да и вообще обсуждать свои чувства. Я… не знаю, словно ощущаю в этом какой-то барьер? Тяжело объяснить. — Оу, я понимаю, я… Ты не обязан, всё в порядке. — Я бы хотел научиться этому, правда. Я могу спокойно говорить «я люблю тебя» своим друзьям, семье, родителям. Но тебе… — Почему нет? — Иногда меня преследует ощущение, что простого «я люблю тебя» уже недостаточно, чтобы описать мои чувства к тебе. Всё стало глубже и сложнее. — Я понимаю, — и Сынчоль вновь поворачивается, чтобы поцеловать Джонхана в его обнажённое плечо, в уголок шеи под челюстью, в щёку и лоб. — Я люблю тебя, Сынчоль. И эта любовь отличается от всего, что я чувствовал раньше. Иногда мне становится страшно от того, что чувства могут быть такими стремительными, такими сильными. Я схожу с ума? Джонхан говорит это, не глядя на Сынчоля, а всё ещё рассматривая потолок, произнося слова куда-то в пустоту. Чхве ловит каждый слог, запоминает, искренне старается понять. — Позволь себе любить. Любовь не может быть неправильной, — шепчет Сычоль в чужие губы, и Джонхан согласно кивает, едва пошевелив головой, пока на глазах застывают какие-то неясные, мимолётные слёзы.* * *
На маленьком балконе отельного номера немного тесно, но вид на Париж открывается потрясающий. Сынчоль щурится, замечая сияющий яркий силуэт Эйфелевой башни где-то вдали, рассматривая горящий огнями ночной город. Слышится шум, эхом доносятся людские голоса, смешанные с дребезжащим жизнью городом. Пахнет лёгким осенним морозом и пустотой, пробирающей лёгкие, пахнет старостью этих древних улиц и новизной влюбленных сердец. Чхве тянется в карман за пачкой сигарет, когда слышит шаги позади себя. Джонхан проснулся, растерянно обнаружив недостающего любимого человека на кровати. — Не замёрзнешь? — сонно фырчит Юн и проходит на балкон, по пути накидывая на себя мягкий белый халат. Чхве не отвечает, только безмятежно пожимает плечами — он сам стоит с голым торсом, в одних шортах. Холод сейчас кажется приятным, тело будто горячее. — Красиво, — вновь не замолкает Джонхан. Он опирается руками о резные, витиеватые перила балкона, и смотрит по сторонам. Ветер слегка тревожит его растрёпанные волосы, в сердце согревается и трескается какая-то теплота. Вид на ночной Париж словно навсегда кадром застывает в памяти. Слышится щелчок зажигалки, сигарета загорается в темноте ярким огоньком, Сынчоль затягивается, медленно выдыхая и тая в улыбке. Он смотрит на Джонхана, замечая восторженность и детское счастье на его лице, и это плавит и умиляет до безумия. — Ты когда-нибудь задумывался о том, какой разной может быть любовь? — вдруг тихо говорит Чхве. — Это что, философские грустные разговоры ночью на балконе? — усмехается Юн, почти посмеивается, хотя, по правде говоря, он обожает такие моменты. Недолго он думает над ответом, развернувшись к Сынчолю спиной и прислонившись спиной к перилам. — Если честно, раньше я вообще редко думал о любви. — Раньше? — В последнее время я думаю об этом чаще, — и Джонхан словно смущается и прячет это неловкое смущение в своих озябших ладонях. Он закрывает лицо, выдыхает, тут же ощущая лёгкое прикосновение к себе — Сынчоль приобнимает за талию одной рукой, обжигает теплом. — Из-за меня? — конечно, Сынчоль знает ответ. Он по-доброму усмехается, подарив Джонхану дымный поцелуй в щёку. Юн делает вид, что не услышал вопроса, и лишь с наигранным недовольством хмурит свои брови. Глаза следят за сигаретой в чужой руке — огонёк ровным кругом движется в темноте к губам Сынчоля, задерживается ненадолго и скользит в сторону. — Ты замечал, что очень много куришь? — нелепое ворчание и наигранный кашель. Пальцы Джонхана вдруг прикасаются, дотрагиваются до чужой руки и с ловкостью отбирают сигарету. — Хэй, ты что творишь! — но Сынчоль не сопротивляется, а лишь смеется, наблюдая за чужими действиями. — Не обожгись, аккуратно. Джонхан из тех, кто курить никогда не пробовал, не хотел — не потому, что это презирает или отрицает осознанно, просто подобное обошло его стороной. Сейчас же он неумело и неловко сжимает сигарету двумя пальцами, подносит к своим губам и пытается затянуться. В следующую же секунду заходится в мучительном кашле, морщится и плюётся. — Чёрт, да как ты куришь эту гадость? Ну и мерзость, кошмар! — доносятся крики сквозь кашель. Сынчоль смеётся, отбирает свою сигарету назад, стряхивает пепел. Джонхан наблюдает за этим с театральным недовольством на лице, пока глаза искрятся счастьем. — Дурачок, — слова звучат с нежностью. Поцелуй в висок — Сынчоль легко касается губами, прижимает к себе, всё ещё мягко посмеивается. В последний раз он затягивается сигаретой, после осторожно потушив её об пепельницу рядом. Дым — струится к чужим губам, Чхве выдыхает в чужой рот, томный поцелуй тонет в табаке. Джонхан сдаётся, отвечает, целует в ответ. Чужой язык ощущается приятно тёплым. — И всё же, что там о любви? — продолжает Юн диалог, отстранившись первым. Он снова поворачивается лицом к городу, взгляд поднимает выше, к небу. Сегодня не видно звёзд, погода слишком пасмурная. Только бескрайняя темнота и сияющая полуулыбка луны. — Я думал о том, что с каждым человеком любовь уникальна. Она всегда разная, — поясняет Чхве. — Мне нравится, как любовь разделили на виды древние греки. Агапэ, сторге, мания, филия, людус и… — Эрос, — добавляет Чхве. — Это страстная, мощная и разрушительная, одержимая любовь. — Да. Так между нами — эрос? — Может быть, — посмеивается Чхве. Юн потерянно пожимает плечами в ответ. Чёрное небо выглядит бесконечным, воздух — слишком холодным. Париж ощущается одновременно тихим и шумным, современным и дышащим стариной, прекрасным и отвратительным. Юн проглатывает внутри себя странное, накатившее из неоткуда чувство тоски, и улыбается, наблюдая за городом. — Давай вернёмся домой. Кажется, я скучаю по Сеулу, — говорит Джонхан.
