Heartbeat

      Мингю в ожидании постукивает пальцами по поверхности барной стойки, бармен на фоне смешивает ему новый коктейль — что-то сладко-вкусное, нежно-розового цвета. Ким лишь выглядит парнем, который пьет только крепкий алкоголь, на самом деле он предпочитает вкусные коктейли и нисколько этого не стыдится.       Когда за барный стул рядом садится уставший Сынчоль, Мингю уже крутит пальцами трубочку в бокале, перемешивая жидкость. Он делает первый глоток и легко улыбается.       — Ром с колой, пожалуйста, — коротко просит Чхве, поправляя воротник белой рубашки. На фоне шумом звучит музыка ночного клуба, танцуют люди, яркий свет мерцает и освещает всё вокруг фиолетовым цветом.       — Сто лет с тобой знаком, но первый раз вижу, как ты пьёшь, — и у Мингю глаза немного расширяются на секунды, а Сынчоль в ответ лишь потерянно вздыхает и с благодарностью кивает бармену. Он залпом осушает стопку с алкоголем — звонко стукаются друг об друга кубики льда, губы изгибаются в неестественно-фальшивой улыбке.       — У тебя что-то случилось? — пытается начать разговор Мингю. У него как всегда серьги в ушах — кольца в мочках блестят, на пальцах рук — массивные серебряные кольца, руки открыты — только лёгкая белая майка, светлые потёртые джинсы и старые грязные кроссовки.       Сынчоль ничего не отвечает — делает вид, что не услышал, и жестом просит у бармена снова наполнить стопку.       — Ладно, не хочешь — не говори, — не настаивает Ким и оглядывается по сторонам, — ты не против, если к нам подсядет Джошуа?       Сынчоль незаинтересованно кивает.       Мингю машет кому-то в толпе, пальцами указывает на свободное место слева от себя. Почти сразу ближе подходит тот самый Хон Джошуа — аккуратный, одетый с иголочки явно во что-то брендовое и ещё, очевидно, трезвый. Он смущается, замечая рядом Сынчоля — он видел его фотографию у Джонхана в телефоне, встречал его раньше в БДСМ-клубе здесь рядом, он знает его лицо.       — Хэй, знакомьтесь. Сынчоль, это мой друг Джошуа. Джошуа — это Сынчоль, мы коллеги с ним в клубе, ты, наверное, видел, — Мингю очень, очень старается. Он активно жестикулирует, много улыбается, болтает периодически с барменом, медленно потягивает из трубочки свой коктейль. Сынчоль — просто мрачная туча, молчаливая, неразговорчивая. У него руки немного дрожат, под глазами фиолетово-серые синяки, лицо уставшее, взгляд обжигает пустотой.       — Не хотите потанцевать? — но это предложение Мингю, конечно же, игнорируется. Джошуа отказывается, со смущенной улыбкой добавляя, что ещё недостаточно пьян для такого, Сынчоль просто не отвечает. Уже по-хорошему пьяный Мингю уходит, потерявшись в толпе людей на танцполе.       Чхве и Хон остаются наедине, насколько это возможно в ночном клубе. За барной стойкой больше никого, бармен что-то расставляет у полки в стороне, Сынчоль плавно крутит в руке стопку с ромом, наблюдая за тем, как движется лёгкой волной жидкость в стекле.       — Сынчоль?.. — Джошуа поворачивается в сторону, чуть наклонившись, чтобы в шуме Чхве смог расслышать. Тот поднимает голову и вопросительно хмурит свои густые брови.       — Да?       — Я друг Джонхана и… Знаю, вы поругались, но… — Джошуа пытается деликатно начать разговор, пока в горле комком застывает лёгкое волнение. Сынчоль кажется ему непредсказуемым, немного странным, почти пугающим, особенно сейчас, когда он сидит напротив с совершенно неясным выражением лица и стеклянными глазами. Чхве усмехается — уголок левой губы язвительно пляшет вверх.       — И? Что вы хотели?       Это резкое «вы» и внезапная официально-уважительная форма ранят, как холодное лезвие. Грубая попытка отстраниться, сразу построить барьер. Джошуа сглатывает слюну, делает мелкий глоток своего клубничного коктейля и судорожно подбирает слова в голове.       — Это не моё дело, конечно, но… Просто хотел передать, что Джонхан очень переживает из-за вашей ссоры. Он любит вас и у него нежная душа. Не стоит быть жестоким с ним, пожалуйста. Позвоните, поговорите, выясните всё, как взрослые люди, — Джошуа говорит, сохраняя совершенно спокойную, почти строгую интонацию. Он понимает, что не должен вмешиваться, но он не был бы собой, если бы позволил себе промолчать.       Хон ждёт в ответ злости, ярости, требований не вмешиваться, криков и недовольств. А получает только кивок головы и тоскливую полуулыбку. Сынчоль кивает, соглашаясь с чужими словами, пока внутри напоминает о себе, прорастает всё глубже и глубже колючее чувство вины.       — Да, вы правы, — произносит Чхве, — но, если он действительно любит меня, почему он сам не сказал мне об этом?..       Джошуа слышит в чужом голосе грусть, немного детскую обиду, разочарование в самом себе. Он поднимается с места, подойдя к Сынчолю ближе и теперь глядя на него слегка сверху вниз.       — Джонхан очень закрытый человек, он из тех, кому очень трудно говорить о своих чувствах. Вы должны это принять. Но, поверьте, я никогда прежде не видел его таким влюблённым и сломленным.       Джису уходит, не дожидаясь ответа. Он тонет в толпе, погружаясь в музыку, а рядом нелепо танцует пьяный, счастливый Мингю.       Чужие слова гремят в голове у Сынчоля, фразы шумят, повторяются и трескаются с грохотом и звоном. Чхве вздыхает, тоже поднимаясь с места и оставив свой стакан с ромом недопитым.

* * *

      Джонхан перебирает деньги, подсчитывая наличные в кассе. Смена в кофейне подошла к концу, ноги и спина неприятно ноют от усталости, голова отказывается соображать. Сзади уставший Джун моет кофемашину, что-то тихо напевая себе под нос. В кофейне тихо, людей уже нет, остались последние минуты работы.       После произошедшего со сталкером, обнародованных фотографий и слухов об ориентации Джонхан потерял несколько своих рабочих контрактов, некоторые бренды отказались с ним сотрудничать, другие — наоборот поддержали. Но, так или иначе, работы и съёмок всё же стало меньше, а сам Юн последние несколько дней проводит в своей кофейне вместе с Сынкваном и Джуном. Всё спокойно, понятно, дни кажутся одинаковыми, но жизнь теперь стала полным хаосом.       — Всё, я закрыл кассу, всё сошлось, — коротко поясняет Юн. Джун подходит поближе и слегка щурится, глядя в рабочий экран.       Они вместе прибираются, пока всё рабочее пространство не начинает сиять. Посуда и стойка блестят от чистоты, всё расставлено по местам, полы вымыты, всё вокруг выглядит идеально.       — Можешь идти, я ещё ненадолго останусь, — произносит Джонхан спустя время. Юн провожает Джуна взглядом, изнутри закрывает дверь кофейни на ключ и уходит в крохотную подсобку. Он остаётся один. Аромат кофе уже стал таким привычным, что почти не чувствуется, немного хочется чихать от пыли, тело изнывает от усталости. За окном уже село солнце, улицы плавно погружаются в вечернюю темноту.       Джонхан остаётся здесь ночевать. Как и вчера, как и позавчера, как и все те три дня, которые прошли с момента ссоры с Сынчолем. Он не хочет возвращаться к нему в квартиру — сейчас она напоминает поле боя, давит напряжённой атмосферой. Не хочет ехать в квартиру к себе — там полупустая комната без вещей и всё вокруг наполнено воспоминаниями. Уехать к Джису тоже не вариант — к нему часто приезжает Мингю, а оставаться третьим лишним слишком отстойно.       Поэтому Джонхан расстелил себе на пол плед, в который раньше прятался, когда на улице было особенно холодно, оставил себе мерч кофейни — мягкую игрушку в виде красной панды в качестве подушки, и просто расположился здесь. Немного напоминает студенческое, общажное прошлое — ночёвка в плохих условиях, на полу, среди каких-то случайных вещей, куртка вместо одеяла. Бывало и хуже.       Юн чудовищно устал за сегодня, да и в целом за последние дни. У него явно не самый лучший период в жизни. Он чихает, давится пылью и долго смотрит в потолок, надеясь, что сегодня получится быстро заснуть. Время такое тягучее, странное и липкое, словно не движется вовсе. Может, стоило бы поужинать — но аппетит совсем пропал, несмотря на тяжёлый день. Юн только долго и нудно листает соцсети в полутьме подсобки, когда стук в входную дверь кофейни заставляет вздрогнуть.       — Да твою же мать, кто там ещё… — бормочет Джонхан по пути, когда медленно поднимается на ноги, ненавидя в этот момент всё на свете. — Мы уже закрыты, что такое, что вам нуж…       И Юн застывает у входа, рука замирает на ручке двери, глаза распахиваются почти в испуге. Сквозь прозрачную дверь виден облик Сынчоля, тот продолжает стучать.       — Открой, Джонхан, давай поговорим.       Щелчок дверного замка. Юн открывает и медленно пятится назад, давая Чхве войти. Шум шагов, запах ночного воздуха с улицы, тёмный силуэт в приглушённом свете. Сынчоль входит, поправляя воротник чёрного пальто. Глаза теперь не пустые — испуганные, взволнованные.       Джонхан отходит немного в сторону, прислонившись спиной к стойке. Он смотрит на Сынчоля, скрестив руки на груди и не решаясь заговорить первым — защищаясь и не зная, к чему всё приведёт.       Сынчоль немного пьян, но лишь чтобы достаточно развязать свой дурацкий язык. Он тоже не любит говорить о чувствах.       — Ты в порядке? — у Джонхана в голосе дрожит волнение, когда он видит Сынчоля таким — нетрезвым, мрачным и уставшим. Чхве не отвечает на вопрос, только подходит ближе — в руках остывает глупое желание обнять, но Чхве останавливает себя.       — Извини, я… — Сынчоль понимает в этот момент, что даже на продумал, что именно хочет сказать — просто понёсся сюда на эмоциях прямо из клуба, не думая ни о чём.       — Сынчоль… — Джонхан вдруг набирается смелости, начиная говорить первым. — Я много думал о том, почему ты на самом деле так повёл себя. Почему обвинил себя во всём, почему посчитал, что я пошёл на жертвы ради наших отношений… Думаю, всё дело в том, как сильно ты боишься потерять контроль. Даже насчёт алкоголя… Ты никогда не пил, не разрешал себе расслабиться. Раньше я не обращал на это внимание, но недавно я задумался об этом и… Ты не пил ни на одном нашем свидании, ни в клубе, ни на афтепати, куда мы вместе ходили. Всегда строго отказывался. Всё потому, что опьянение — это тоже потеря контроля, верно?..       Пока Джонхан говорит, Сынчоль слушает и параллельно снимает своё пальто — вешает его на спинку стула, садится за столик — в теле усталость, лёгкая нервозность, какое-то неприятное желание уйти, закрыться, избежать этого разговора. Говорить о своих эмоциональных проблемах неприятно и тяжело — словно заживо снимаешь с себя кожу. Ха, да, у меня тотальные проблемы с гиперконтролем, травмы и полное неумение отпускать себя. Я не такой мужественный и уверенный в себе Дом, каким всегда пытался показаться. А ты всё ещё будешь любить меня, когда узнаешь лучше?.. Эти мысли мерзкие и болезненные.       — Ты прав, да, всё так, — соглашается Чхве. Он опускает голову — та кажется невыносимо тяжёлой, мысли слишком кричат, оглушают. Сынчоль прячет лицо в ладонях, закрывает глаза — почти хочет исчезнуть. Он слышит шаги, а после — мягкое прикосновение к своим волосам. Джонхан подходит, с какой-то неожиданной и неуместной нежностью поглаживает по затылку, спускается к задней стороне шеи, скользит пальцами у позвонков.       — Тш-ш-ш, Сынчоль, всё хорошо. Я понимаю тебя.       Тихий голос — слишком успокаивающий, тёплый, сочувствующий.       — Давай обсудим всё, хорошо? — и Джонхан мягко целует Сынчоля в лоб — губы дотрагиваются, на несколько секунд задержавшись на коже.       Сынчоль сразу чувствует облегчение, какое-то странное, непривычное ощущение безопасности и защиты. Это он — тот, кто всегда успокаивает, оберегает, дарит спокойствие — никогда не было иначе.       — Почему тогда сейчас ты уже который день напиваешься? Почему вдруг так резко сорвался? Я не понимаю. Пожалуйста, объясни мне, — спокойная просьба.       Чхве отстраняется, прерывает прикосновения, а Джонхан только остается стоять у столика, глядя на сидящего на стуле Сынчоля сверху вниз. Тёплый жёлтый свет в кофейне дарит их лицам какую-то неуместную мягкость, эти стены не созданы для таких тяжёлых разговоров.       — Я не знаю, я… Просто послал всё к чёрту. Если я уже потерял контроль, то почему я не могу выпить? Плевать. После всех этих событий я вдруг осознал, что никаких угроз от сталкера бы не случилось, если бы я был осторожным. Если бы мы не перешли эту грань, всё было бы в порядке, да? Мы бы просто виделись и общались только на сессиях, только в рамках отношений доминант-сабмиссив, ничего больше. Тогда не появились бы эти угрозы, фото, слухи. Тогда… Ты бы не пострадал. Каждый раз, когда я теряю контроль, кто-то в итоге страдает. Я ненавижу это, чувствую себя таким отвратительным из-за того, что это допустил, агх.       — Сынчоль, нет, подожди, ты не ви… — но Джонхана быстро перебивают.       — Да-да, я знаю, ты скажешь, что это не моя вина, что всё в порядке, всё решаемо. Я знаю, что ты думаешь. Но я всё ещё чувствую себя виноватым.       — Хватит, Сынчоль, — Джонхан звучит неожиданно строго. — Ты должен понять одну вещь. Уже когда я впервые вошёл в стены того клуба, когда впервые увидел тебя — я понял, что пропал. И я прекрасно осознавал, с какими последствиями могу столкнуться. С самого начала я знал, что рискую. Но помнишь, что я говорил на нашем первом свидании? Мне не нравится модельная карьера, я чувствую себя ненастоящим и искусственным. Мне всё равно на все эти слухи, контракты и деньги, которые я потерял. Я осознанно открылся тебе, разрешил себе начать наши отношения и погрузиться в эти чувства. Это было моё осознанное решение. Я знал, на что иду. Ты не принуждал меня. Ты не виноват.       — Хорошо, — Сынчоль сдаётся. Он тянется вперёд руками, жестом просит Джонхана подойти ближе и обнимает его за талию, усаживает к себе на колени. Голова немного пьяно кружится, усталость и сонливость давят тяжестью на веки. Чхве чувствует — Джонхан садится боком на чужие колени, обнимает за шею, легко целует в холодную щёку.       — Не загоняйся так сильно, правда. Всё в порядке, — шепчет Юн и скользит языком по чужой ушной раковине.       — Хэй, щекотно, — Сынчоль ёжится и посмеивается. — Хорошо, я постараюсь. Прости меня.       Джонхан ничего не отвечает, но эта пауза тонет в прикосновениях. Поцелуй в губы — на вкус как ванильная сладость, смешанная с привкусом алкоголя и табака. Поцелуи в шею, в подбородок и щёки — у Сынчоля кожа колется лёгкой щетиной, у Джонхана прикосновения — полная усталости, кричащая и медленная нежность. Юн отстраняется, глядя в чужие глаза — в них больше нет мучительной тоски и страха.       — Когда ты сказал, что все страдают, когда ты теряешь контроль — что ты имел ввиду? — вдруг продолжает разговор Джонхан.       Сынчоль хмурится, сомневаясь, стоит ли объяснять.       — Это сложно, — тяжёлый вздох. — Мне было четырнадцать, когда маме диагностировали шизофрению. И… это тяжело. Нет, сейчас уже всё хорошо, она в стабильном состоянии, в ремиссии, проходит лечение, лекарства помогают. Но тогда… было трудно. Отец и брат много работали, а я должен был следить за мамой. У неё были галлюцинации, ей постоянно казалось, что кто-то преследует её, что её хотят убить, постоянно прослушивают, снимают. В моменты обострений она вырывала дома провода, отказывалась пить таблетки, ранила себя и была агрессивной. Мы обращались к врачам, но папа до последнего не хотел увозить её жить в клинику. Так что… Я следил и ухаживал за ней. Выпила ли она все нужные таблетки, позавтракала ли, приняла ли душ, как себя чувствует, помогает ли терапия… Я учился в школе, а после занятий ходил с ней к врачам, я успокаивал, я взял это на себя.       — Ты… полностью контролировал её, — понимает Джонхан.       — Да. Тогда мне казалось, что иначе нельзя.       — Ох, Сынчоль. мне так жаль…       — Всё было не так ужасно, как кажется. Я… я привык. Но один раз… Чёрт, один раз я позволил себе расслабиться и отдохнуть — и это было чудовищно.       — Что произошло?       — Обычно я соблюдал чёткое расписание, вёл дневник, прописывал весь мамин распорядок, симптомы, действия. Не знаю, я старался следовать правилам, которые себе придумал, старался соблюдать дисциплину. Этот контроль давал мне чувство… спокойствия.       — Я понимаю.       — Да. Но как-то раз друзья из школы позвали меня на день рождения нашего общего знакомого. И я подумал, что, наверное, ничего страшного, если я немного отдохну и вернусь вечером позже. Я так безумно устал тогда от всего, хотелось просто хоть немного расслабиться. Тогда я здорово напился, было весело, я танцевал, общался со всеми, отдыхал, целовался с девчонками и парнями, просто… ну, знаешь, позволил себе немного пожить, как обычному подростку. А когда вернулся домой, мама… она… — Сынчоль замолкает, грудь изнутри царапают старые чувства, сердце быстро бьётся от воспоминаний. — Папа нашёл её дома, она пыталась покончить с собой, вскрыть вены и… Всё обошлось! Всё было в порядке! Врачи помогли нам. Но…       — Ты всё ещё винишь себя за это? — тихо, осторожно спрашивает Юн.       — Иногда. Что было бы, приди папа немного позже? Агх. Ненавижу думать об этом.       — Сынчоль, ты был просто несчастным подростком, мальчиком, на которого незаслуженно взвалили так много всего. Твой отец был не прав, он не должен был оставлять уход за мамой на тебе, всё это было ужасно неправильно. Боже мой, мне так жаль, так ужасно жаль, что тебе пришлось пережить это.       Джонхан прячет лицо в изгибе чужой шеи, прижимается ближе, пока глаза, кажется, неприятно краснеют от желания заплакать. Сынчоль молчит — не плачет, не давится болью, всё неожиданно наоборот — становится легче. Будто наконец, за долгие-долгие годы выходит хоть немного сбросить с себя старый груз травмы.       — Надо же, ты первый, кому я вообще об этом рассказал, — шепчет Чхве в совершенно искреннем удивлении. — Извини, если это слишком или…       — Нет, Сынчоль, что ты. Всё нормально. Спасибо, что… что открылся мне. После такого неудивительно, что ты немного помешался на гиперконтроле, — Джонхан выдавливает из себя кривую лёгкую улыбку, а Сынчоль коротко, грустно посмеивается в ответ. Город совсем засыпает, в этой кофейне впервые так долго горит свет. Ночь кажется тихой, спокойной, мир — немного другим. Юн поднимается на ноги, чтобы выдохнуть, посмотреть в окно. Он зевает, глядя на яркий полумесяц-улыбку луны на небе, и усталость вновь напоминает о себе.       — Может, поехали домой? — предлагает Джонхан. — Ты совсем вымотался. Да и я уже устал ночевать в этой дурацкой подсобке.       Сынчоль кивает без слов и тоже поднимается на ноги, в ту ж секунду слегка пошатнувшись. Юн поддерживает его за руку, и они вместе медленно плетутся к выходу.       — А как ты вообще узнал, что я всё ещё здесь? — интересуется Джонхан по пути.       — А, я просто позвонил Джуну узнать, был ли ты с ним сегодня на смене. Он сказал, что да, и он ушёл, а ты решил задержаться в кофейне. Вот я и приехал.

* * *

      Сынчоль первый входит в квартиру, следом плетётся Джонхан. Дома немного душно, темно — Юн заходит, открывает окна, впускает лунный свет в комнату. Тонкий луч света от уличного фонаря тянется в спальню. Ноги ватные, тело уставшее, сонное, голова кажется пустой. Больше не терзают мрачные чувства, мысли замолкли, хочется лечь на кровать и утонуть в безмятежных прикосновениях.       Джонхан падает на кровать, не найдя в себе сил даже переодеться, Сынчоль медленно, полупьяно ложится рядом. Руки скользят — по чужому телу, ниже, по одежде. Юн наощупь расстегивает пуговицы чужой рубашки, целует, совсем легко пачкая кожу слюной, пока сонный Сынчоль неосознанно поддаётся этому. Тихая забота, трогательно-сладкая нежность. У Джонхана пальцы тонкие, аккуратные, все прикосновения словно легкое и мягкое скольжение по льду: снять с Сынчоля рубашку, расстегнуть его тугой ремень и плавно стянуть брюки, снять носки, целуя уставшие икры, голени, бёдра, Джонхан раздевает его, но только чтобы помочь расслабиться, окончательно уничтожить все остатки этого долгого дня.       — Тш-ш-ш, ты устал, и ты слишком пьян. Отдыхай, хорошо? — шепчет Джонхан, когда Сынчоль приподнимается в замедленной, усталой попытке действовать — раздеть Джонхана в ответ, чтобы, возможно, по привычке подарить ему заботу и безопасность. Юн пресекает эту попытку, оставаясь в своём худи, и только легко толкает Чхве назад, на подушки. Сегодня его очередь проявлять заботу и сочувствие.       Джонхан оставляет Сынчоля в одном нижнем белье и нависает над ним сверху. Ничего лишнего, ничего обжигающе-горячего, никакой страсти. Только пьянящая и расслабляющая мягкость — пальцы массируют чужие, полные напряжения плечи, пальцы движутся дальше — ладонь замирает на щеке. Поцелуй в нос, в переносицу, в лоб.       Сынчоль улыбается и закрывает глаза в полном, запредельном доверии. Его руки слабые, голова немного пьяно кружится, а тело с каждой минутой расслабляется всё сильнее. Нет ни мыслей, ни воспоминаний, в голове больше нет слов. Только ощущения.       Юн опускается ниже, чтобы поцеловать чужой мягкий живот — коснуться губами солнечного сплетения, подняться чуть выше, провести мягко языком по чуть выпирающим рёбрам. Ощутить чужое дыхание — вдохи, выдохи, грудь поднимается и опускается, Сынчоль дышит расслабленно, выдыхает медленно и слышно, вдыхает глубоко. Джонхан целует дальше — кожей, губами чувствует чужое биение сердца. Тук-тук-тук. Спокойные, немного медленные, сонные удары. Сердце у Сынчоля сильное, полное любви и громадной заботы. Джонхан улыбается, на секунды погружаясь в этот звук — чужое дыхание, ритм сердечных ударов, почти мелодия.       — Джонхан… — Сынчоль шепчет, с трудом разлепляя тяжёлые веки. Зовёт к себе ближе. Длинные ресницы, родинки на коже, трещинки на губах — Джонхан выучил в этом лице каждую деталь. Он улыбается, обнажив ровные зубы, и поднимается, прислонившись своим лбом к чужому лбу.       Они закрывают глаза, дышат, отбирая воздух друг у друга, пока Сынчоль не сдается первым — целует Джонхана, давая ему потонуть в теплоте и влажности прикосновения. Языки касаются друг друга, лёгкая жадность просыпается в груди, но Джонхан отстраняется, тушит этот огонь. Он, наконец, отходит — поднимается на ноги, снимает с себя худи, футболку, джинсы, чтобы переодеться в свою мягкую пижаму и вернуться назад. Юн укрывает их обоих мягким одеялом, кладёт голову на чужое плечо. Снова запах мускуса, табака, вишни. Снова чужое дыхание — такое спокойное, тёплое, успокаивающее.       — Сынчоль? — Джонхан шепчет, целует в висок. Чхве ещё не спит, открывает глаза вновь — картинка кажется немного мутной в первые секунды.       — Да?       — Может, мы просто бросим всё и уедем куда-нибудь далеко-далеко? Хотя бы ненадолго. Я слишком устал. Хочу побывать там, где никто не знает моего имени.       Сынчоль слушает, целует Джонхана в лоб.       — Хорошая идея. Обсудим это утром?..       — Ага.       Юн соглашается совсем безмятежно. Рука поглаживает чужую грудь, медленно проводя от левого соска вдоль рёбер, останавливается на животе. Джонхан вспоминает о прошлом — их первая встреча в том клубе, маленькая комната с неоново-синим светом, два стула напротив друг друга, клокочущий страх и предвкушение в груди. С первого дня Сынчоль был осторожным, сопереживающим, эмпатичным, заботливым. Их первые прикосновения, голос, запах, вкус. Сейчас та встреча напоминает странный сон. Сынчоль больше не ощущается просто властным и бесконечно уверенным в себе, он — такой же раненый, нежный, любящий и крохотно-храбрый.       Узнавать его, погружаться в него, запоминать его тело — родинки, волосы, шрамы, царапины кожи; запоминать его прошлое, настоящее, будущее — каждая деталь его жизни наощупь как хрупкая драгоценность. Любить его — настоящего, живого, уверенного или сомневающегося, напуганного или защищающего — просто любить, прорастать в него, впускать в себя, срастаться воедино, не отпускать, сливаться, пожирать, любить любить любить. Это всё, чего Джонхан когда-либо хотел.       — Я люблю тебя, Сынчоль, — шёпот в ночную пустоту. В ответ — мелодия сердца, ровное дыхание, вдохи и выдохи. Чхве погрузился в сон, не услышав этих слов — они расплываются слогами на его коже.       — Я люблю тебя, — Джонхан повторяет, но уже словно самому себе — уже говорит это воздуху, комнате, этому дому, миру. Говорит это своему глупому и яростному сердцу. Вот, видишь — этого мужчину мы полюбили, это о нём ты всё время так беззаветно кричишь своими ударами. Вот он, здесь, рядом — и ничего больше не нужно.       Джонхан ещё недолго лежит на чужом плече, прокручивая в голове сегодняшний разговор, но вскоре тоже безмятежно засыпает.